Утро 23 августа выдалось хмурым, с низкими тучами, которые обещали дождь, но так и не собрались пролиться. Максим пришёл на завод затемно, ещё до рассвета, когда цеха стояли в полумраке, пахли маслом и железом, а редкие ночные рабочие уже заканчивали свои смены. На этот раз сердце билось чаще обычного. Сегодня день, которого он ждал месяцами. Сегодня привезут пушку.

Он уже знал от Козырева: ящик с 85-миллиметровым орудием отгрузили из Москвы, с завода № 92, где главным конструктором работал Василий Гаврилович Грабин. Тот самый Грабин, который создал легендарные противотанковые пушки. Сейчас он прислал опытный образец ещё не серийный, но, по заверениям сопроводительных документов, вполне пригодный для установки на танк. Максим помнил из истории, что серийные «восемьдесятпятки» появятся только в 1943-м. Но здесь, в его реальности, Грабин после многократных обращений к нему, ускорился и создал необходимую пушку на столько лет вперед.

Козырев встретил Максима у проходной. Он тоже не спал, глаза красные, но голос бодрый.

— Егоров, — сказал он, — пушка в пути. Поезд прибывает в девять утра на станцию. Я выделил грузовик с краном. Поехали встречать. Негоже такому грузу без начальственного ока.

— Еду, — ответил Максим, даже не заходя в цех.

Дорога до станции заняла полчаса. Ехали по утреннему городу, мимо просыпающихся улиц, редких прохожих и первых трамваев. На перроне уже суетились грузчики, носильщики, редкие пассажиры. Поезд подали вовремя. Из теплушки выгрузили длинный деревянный ящик, обшитый железными полосами, с надписью «Осторожно, стекло». Максим подошёл, прочитал наклейку: «85-мм танковая пушка Д-5Т (опытная)». Сердце забилось быстрее.

— Открываем, — сказал он рабочим.

Ящик вскрыли с особой осторожностью. Внутри, укрытая промасленной бумагой и древесной стружкой, лежала пушка: длинная, массивная, с дульным тормозом и сложным затвором. Максим провёл рукой по стволу, проверяя швы, заглянул в казённую часть, покрутил маховики наведения.

— Хороша, — выдохнул он. — Грузим. Только аккуратно, не повредите, хотя чего там вредить то, ее и создали для уничтожения.

Пушку осторожно перенесли в грузовик, привязали тросами, обложили мешками с опилками, чтобы не болталась. Колонна двинулась обратно на завод. Максим сидел в кабине, рядом с водителем, и не мог отвести взгляд от ящика в кузове.

— Теперь дело пойдёт, — сказал Козырев, заметив его состояние. — Успеем?

— Должны, — ответил Максим. — Но времени в обрез.

На заводе уже ждали. Кузьмин, Соколов, Кошкин и Федотыч стояли у ворот, нетерпеливо переминаясь. Когда грузовик въехал на территорию, они окружили его, помогли разгрузить. Пушку перенесли в цех, установили рядом с башней, которая уже ждала на специальной подставке.

— Сколько времени на монтаж? — спросил Кошкин, потирая руки.

— Два дня, — ответил Максим. — Если не спать.

— Не будем, — сказал Кузьмин, доставая из кармана новую упаковку папирос. — Не впервой.

Монтаж начался тут же. Сначала нужно было вставить пушку в башню, закрепить её на цапфах: специальных осях, вокруг которых орудие качается в вертикальной плоскости. Затем присоединить противооткатные устройства: гидравлический тормоз отката и накатник, чтобы ствол не бил по башне после выстрела. Потом прицелы, механизмы наведения, спуск. Всё это в тесноте башни, где едва можно развернуться двум человекам.

Максим сам залез внутрь, на живот, потому что иначе нельзя было добраться до нижних узлов. Рядом возились Кузьмин и Соколов. Федотыч подавал инструмент через люк. Кошкин стоял снаружи, подавал команды и освещал фонариком.

— Ствол поднять! — кричал Максим изнутри.

Пётр, помощник Кузьмина, крутил маховик вертикального наведения. Пушка поднималась и опускалась без заеданий, но с заметным скрипом.

— Смазки добавьте, — сказал Максим. — И направляющие подточить, где заусенцы.

К полудню 23 августа пушка была закреплена, но не отбалансирована. Балансировка оказалась серьёзной проблемой. Орудие было тяжелее, чем предполагалось в чертежах, и при поднятии ствола центр тяжести смещался, заставляя пушку перевешивать. Наводчик не смог бы удерживать её в прицеле одной рукой.

— Добавить противовесы, — сказал Кузьмин. — Казённая часть слишком лёгкая.

— Сделаем, — ответил Максим. — Из свинца. Или из чугуна. Что найдём.

Вечером 23 августа, когда стемнело, они нашли в подсобке несколько чугунных болванок. Федотыч разрубил их на куски, сварили из них прямоугольные пластины, обмотали жестью и приварили к казённой части. Балансировка удалась. Теперь пушка не перевешивала, и наводчик мог вращать маховик без лишних усилий.

Максим сам сел на место наводчика, покрутил механизмы.

— Нормально, — сказал он. — Но туго.

— Притрётся, — ответил Кузьмин. — Металл новый, не обкатанный.

Ночь Максим провёл в цехе, на диване в кабинете. Спал урывками, просыпался от каждого шороха, бежал проверять, всё ли на месте. Ему казалось, что время замедлилось, что годы тянутся как резина, а впереди только ожидание.

На рассвете 24 августа он поднял всех. Спали прямо в цехе: Кузьмин на верстаке, Соколов на стуле, Федотыч на сложенных досках. Кошкин вообще не ложился сидел в углу, пил чай, смотрел на танк.

— Подъём! — крикнул Максим. — Сегодня заканчиваем башню.

День пролетел в бешеном ритме. Устанавливали оптический прицел. Соколов, который разбирался в оптике лучше других, взял эту задачу на себя. Телескопический прицел ТШ-15 — опытный образец, с маркировкой «Опыт. Не серия» — крепился на специальных кронштейнах. Нужно было выставить его так, чтобы точка прицеливания совпадала с осью ствола на разных дистанциях.

— Давай регулировку, — сказал Максим, выглядывая из башни.

Соколов крутил маховички, сверяясь с контрольной маркой на стене цеха.

— Горизонталь норма, — доложил он. — Вертикаль плюс три минуты.

— Допустимо, — кивнул Максим.

К вечеру 24 августа башня была полностью готова: пушка, прицел, механизмы наведения, боекомплект (пока деревянные болванки). Оставалось установить её на танк. Но делать это при свете дня Максим не хотел.

— Подъёмный кран, — сказал он. — Готовить к ночи.

— Почему ночью? — удивился Кошкин.

— Чтобы никто не видел. Я уже наделал ошибок с демонстрациями. Хватит.

В одиннадцать вечера, когда цех опустел, а на улице стемнело, подъёмный кран подвели к стапелю. Стропы закрепили на рым-болтах башни. Максим лично проверял каждую петлю, каждое крепление.

— Поднимай! — скомандовал он.

Кран взревел, башня медленно оторвалась от земли, повисла в воздухе, затем начала опускаться на погон корпуса. Максим стоял рядом, подавал знаки, ругался, когда рабочие слишком торопились.

— Сто! — закричал он. — Чуть левее. Ещё. Так. Опускай.

Башня встала на место. Лязгнули замки. Теперь танк обрёл законченный вид: бронированный корпус, башня с длинной пушкой, гусеницы, катки. Максим обошёл его вокруг, провёл рукой по броне. Холодный металл, пахнущий краской и сваркой.

— Заводи, — сказал он Петру, механику-водителю.

Пётр забрался внутрь, нажал на стартер. Двигатель заурчал, выхлопная труба выбросила клуб сизого дыма. Танк дрожал, но стоял на месте. Максим слушал, приложив ухо к броне.

— Глуши, — сказал он.

Тишина.

— Готов, — сказал он. — Танк готов. Теперь испытания.

Сейчас была глубокая ночь 25 августа. За окнами цеха чернело небо, где-то вдалеке лаяли собаки. Максим посмотрел на Козырева, который всё это время молча стоял в углу.

— Козырев, — сказал он. — Надо перегнать танк на полигон. Сегодня ночью. Своим ходом. Никто не должен знать.

— Почему ночью? — спросил майор, хотя уже догадывался.

— Потому что днём его увидят, — ответил Максим. — Я уже делал такую ошибку. В тридцать шестом. Показал танк всему миру. И что вышло? Теперь мы будем тихими. Никто не узнает, пока не припрётся к стенке. Враг должен думать, что у нас всё по-старому. А тут — сюрприз.

Козырев задумался. Он достал папиросу, закурил, прошёлся по цеху. Потом кивнул.

— Хорошо. Я организую сопровождение. Машины, охрана, топливо. Сколько надо?

— Три грузовика. Один с солдатами, второй с топливом и запасными частями, третий подменный, на случай поломки. И чтобы без лишних глаз. Только ты, я, Пётр за рычагами. И пара надёжных солдат, которых не смутит ночная дорога.

— Договорились. Выезжаем в полночь.

В полночь 25 августа колонна выехала с территории завода. Впереди грузовик с солдатами, за ним танк с потушенными фарами, освещавший дорогу только узкой полоской света от подфарника, и замыкал второй грузовик с запасными частями и топливом. Максим сидел в башне, рядом Пётр за рычагами. Козырев ехал в головной машине.

Дорога была ухабистой, пыльной. Танк шёл медленно, чтобы не привлекать внимания. Максим смотрел в темноту, вспоминал. 1936 год, марш-бросок на Москву, толпы людей, газетчики, фотоаппараты. Как он тогда гордился, как радовался. А потом арест, лагеря, смерть друзей. Всё потому, что не умел молчать, потому что хотел показать свою силу.

— Пётр, — сказал он, — скорость не больше двадцати. И смотри под гусеницы, чтобы не оставлять глубоких следов. А то утром кто-нибудь увидит и донесёт.

— Понял, — ответил механик, сосредоточенно вглядываясь в темноту.

Они ехали молча. Иногда Максим высовывался из люка, смотрел на звёзды. Ночь была безлунной, тёмной, идеальной для тайного перехода. Ветер обдувал лицо, пахло пылью и травой.

Через час остановились у придорожного оврага. Козырев вышел, подошёл к танку.

— Порядок? — спросил он.

— Порядок, — ответил Максим. — Двигатель не греется, гусеницы целы. Только пыли много, но это не страшно.

— Тогда дальше. И поторапливайтесь. Уже час ночи.

Колонна двинулась снова.

На полпути случилась заминка. Грузовик с солдатами остановился: впереди показались фары встречной машины. Козырев выскочил, подошёл к ней, поговорил с водителем. Через минуту машина развернулась и уехала.

— Местный, — сказал Козырев, вернувшись. — Ехал в соседнюю деревню. Сказал, что ничего не видел. Но я ему пригрозил, чтобы молчал.

— Запомнит, — покачал головой Максим. — Надо было не останавливаться, а съехать в лес.

— В следующий раз так и сделаем, — ответил майор. — А сейчас — поехали, до полигона осталось километров пять.

Почти утро 26 августа колонна добралась до полигона. Соболев и Дроздов уже ждали у ворот, вместе с ними ещё несколько солдат с винтовками. Место было глухое, в стороне от дорог, окружённое лесом.

— Открывайте, — скомандовал Козырев.

Ворота распахнулись. Танк въехал на территорию, его провели в специально подготовленный ангар, временное сооружение из брёвен и брезента, где можно было укрыть машину от посторонних глаз. Внутри уже был оборудован деревянный настил, стояли ящики с инструментом, висели лампы.

— Загоняй, — сказал Максим Петру.

Пётр включил передачу, танк медленно вполз в ангар. Двигатель заглушили. Тишина. Только где-то в лесу запела птица.

Максим вылез, отряхнул комбинезон. Козырев уже стоял у входа.

— Ну что, Егоров, — сказал он, — доставили.

— Доставили, — ответил Максим. — Теперь — готовить к испытаниям.

— Когда начнём?

— Сегодня. Но не сейчас. Пусть остынет. А мы пока завтракать. Солдаты небось голодные.

Солдаты развели костёр, сварили кашу. Максим сидел на бревне, смотрел на огонь, думал. Вспоминал Наталью, детей, свадьбу, которая только что была. Вспоминал лагерь, Ежова, смерть друзей. Всё это привело к этому моменту, к ночному перегону, к секретности, к осторожности.

— Егоров, — окликнул Козырев, протягивая кружку с чаем, — ты чего загрустил?

— Да так, — ответил Максим. — Вспомнил прошлое. Всё, что было.

— Его не вернуть. Надо думать о будущем.

— Думаю. Как только постреляем, поймём, что к чему. Будет ли танк воевать или сырым останется.

После завтрака они осмотрели полигон. Трасса была почти готова, стрельбище тоже. Оставалось установить последние мишени и проверить связь между наблюдательными вышками.

— Через три дня начнём, — сказал Максим Соболеву. — Успеете?

— Успеем, — ответил капитан. — Наши солдаты работают в две смены.

Максим вернулся в ангар, ещё раз обошёл танк. Проверил ходовую, двигатель, вооружение. Всё было в порядке. Ничего не скрипело, не капало, не вибрировало сверх меры.

— Спи, — сказал ему Козырев. — Поспи пару часов, сегодня, завтра трудный день. И послезавтра тоже.

— Не хочется, — ответил Максим. — Боюсь, что завтра не наступит.

— Наступит, — усмехнулся майор. — Всегда наступает. Даже когда кажется, что нет.

Максим лёг на нары в штабном домике, закрыл глаза. Но сон не шёл. Он думал о том, что через несколько дней, 1 сентября, Гитлер нападёт на Польшу, и начнётся Вторая мировая. А они ещё не закончили испытания. Но теперь никто не узнает. Никто не увидит танк, пока не придёт время. И это была его маленькая, но важная победа. Победа над собственной гордыней, над желанием показать себя.

Он уснул под утро, а когда проснулся, за окном уже светило солнце. Новый день начинался. И в этом дне было всё: надежда, страх, работа и война, которая уже стояла на пороге.

— Вставай, — сказал Козырев, заглянув в домик. — Пора готовить танк к первому выстрелу.

Максим поднялся, умылся из фляги, натянул комбинезон и пошёл к ангару. Впереди были испытания.