Утро первого июня тысяча девятьсот тридцать девятого года выдалось на удивление светлым и тихим. Москва ещё не проснулась, только редкие дворники подметали асфальт, да где-то вдалеке гудели первые трамваи, скрепя громко по рельсам. Крепко выспавшись, Максим стоял у окна общежития, смотрел на небо и чувствовал, как внутри всё замирает и сжимается в ожидании, того самого ожидания, которое он уже так давно ждет. Сегодня наконец-то они едут домой. Не в тот дом, который потеряли, а в тот, который предстояло построить заново. Он, Наталья, детки, танки…

Кошкин сладко спал на своей кровати, свернувшись калачиком, и тихо похрапывал. Человек за это время вымотался и физически и морально не меньше Максима. Максим не стал его будить. Он уже собрал вещи: рваную телогрейку, кружку, ложку, документы. Всё, что нажито за три года лагерной жизни. Внизу, у подъезда, послышался шум мотора. Максим выглянул в окно. Черная машина стояла у тротуара, из неё вышел Козырев, в штатском, но с военной выправкой, и посмотрел вверх, на окна. Можно сказать, что карета подана.

— Егоров! — крикнул он. — Спускайтесь! Поехали.

Максим разбудил тут же Кошкина, они быстро умылись, накинули телогрейки и вышли. Козырев ждал у машины, улыбался.

— С вещами? — спросил он, глядя на их узелки.

— А что, много? — усмехнулся Максим. Лимит есть на багаж?

— Нормально. Зато в поезде лишнего места не займёте, смеется.

Сели в машину. Водитель — молодой парень в форме,тронул рычаги, и машина бесшумно покатила по московским улицам. Козырев сидел на переднем сиденье, иногда оборачивался, рассказывал о Москве, о новых стройках, о будущих планах, о том, как изменилась жизнь после ареста Ежова. Максим слушал вполуха. Он думал о Красноярске, о заводе, о Наталье. Думал о том, что через несколько дней увидит её. Если Берия не обманул. Но он верил в лучшее. Что вот она Советская сказка началась, все для трудового народа. Жаль, что продлится она всего два года.

На вокзал приехали за час до отправления, сказались пустые дороги города. Козырев провёл их через служебный вход, минуя очереди и досмотры, и они оказались в отдельном купе: мягком, чистом, большим, новым, с белыми простынями и начищенным медным подстаканником. Максим не верил своим глазам. После лагерной грязи, после вокзальных скамеек это казалось раем. Настоящий Советский рай.

— Располагайтесь, как вам удобно — сказал Козырев. — Ехать неделю. Будем жить как люди, Советские люди.

— Спасибо, — ответил Максим. — Ты, Козырев, оказывается, не такой уж и страшный человек, как я погляжу.

— Я не страшный, — усмехнулся тот. — Я работник. Делаю своё дело. Что Родина прикажет.

Поезд тронулся плавно, почти незаметно. За окном поплыли пригороды Москвы: дачи, лесопарки, редкие деревни. Максим сидел у окна, смотрел, как город тает вдали, и чувствовал, как напряжение отпускает, то самое напряжение, что не покидало его столь длительное время. Он возвращался. Не как враг, не как беглец, а как человек, за которым приехали на машине и посадили в отдельное купе, и собралась хорошая компания.

— Ну что, мужики, — сказал Козырев, доставая из портфеля чайник, кружки, пачку печенья и палку колбасы с хлебом и хреном — Будем знакомиться ближе. Я, между прочим, не всегда был майором. Начинал с простого слесаря на заводе в Туле. Бегал по заявкам. Потом учился, потом в органы. Так и дослужился до майора.

— А как ты попал к Берии? — спросил Кошкин, с опаской поглядывая на него, но интерес явно превзошел страх этого озвученного вопроса.

— По распределению, — Козырев разлил кипяток по кружкам. — И не спрашивайте, страшно рассказывать. Скажу только: Берия — человек жёсткий, но справедливый. Если ты не вор и не предатель — он тебя не тронет. А если провинишься — сам поймёшь.

— Как Ежов? — спросил Максим.

— Ежов — другое дело, — Козырев помрачнел. — Ежов был болен. Властью, подозрительностью, манией величия. Берия — прагматик. Ему нужен результат, а не трупы. Он правда нацелен на получение результата и он хочет процветания своей Родине и защиты советских граждан и устоев.

Они долго пили чай с бутербродами и печеньем, говорили о жизни. Козырев оказался неплохим рассказчиком,знал много анекдотов, правда запрещенных не было среди них, баек из жизни органов, но никогда не переходил грань. Максим внимательно слушал, присматривался, мотал на ус. Козырев не был похож на тех, кто его допрашивал. Он был… обычным. Своим. Совершенно другим, с таким было очень спокойно. Или притворялся очень хорошо. Но выбора не было — доверять ему придётся, ради достижения целей по защите Родины.

Через час, когда чай был допит, Максим достал из кармана чистый лист бумаги и карандаш.

— Кошкин, — сказал он. — Давай думать, кто нам нужен в первую очередь.

— А разве мы можем выбирать? — удивился Кошкин. — Нам дадут тех, кого дадут, с ними и будем работать или как-то иначе?

— Теперь точно можем, — ответил Максим, кивнув в сторону Козырева. — У нас есть человек, который решит любые вопросы, любые проблемы, любые наши запросы, что касаемо людей или чего иного. Правда ведь? Мы на вас очень надеемся.

Козырев кивнул, подтверждая.

— Пишите. Я передам в Москву. Сейчас, после Ежова, многих освобождают. Раскрыто очень много сфабрикованных дел, суды работают не покладая рук, отменяя ранее вынесенные приговоры другими судами, которые по приказу Ежова даже не разбирались в сути вопроса. Если ваши люди невиновны — их вернут.

Максим начал перебирать в памяти фамилии. Воронцов это тот, кто работал с ними с первых дней, кто знал все тонкости сборки Т-34. Где он? На Урале, говорил Федотыч. Значит, нужно вытаскивать его. Берг — погиб, его не вернуть уже… Морозов тоже… Лангемак и Костиков — расстреляны, говорят. Их не вернуть. Жаль, столько талантливых жизней загублено.

— Воронцов, — сказал Максим, и Кошкин записал. — Николай Степанович. Инженер-технолог. Был сослан на Урал после моего ареста. Тогда нам нужен он в первую очередь. Это наша первоочередная цель. Он поможет нам организовать процесс.

— Найдут, — сказал Козырев. — Давайте дальше.

— Федотыч, — добавил Максим. — Пожилой инструментальщик. Он в Красноярске, работает дворником на заводе. Его нужно вернуть в цех. У него превосходный опыт. Будет поучать молодых.

— Сделаем, — кивнул Козырев.

— Ещё нужны сварщики, токари, фрезеровщики, которые работали у нас с самого начала, — продолжал Максим. — Я не помню всех фамилий, но Кошкин помнит. Плюс нужно в кадрах запросить личные дела.

— Помню, — сказал Кошкин. — Человек десять-пятнадцать. Но многие разъехались по всей стране, ищи их теперь по всей огромной стране.

— Найдём, — твёрдо сказал Максим. — После победы на Халхин-Голе никто не откажется работать на танки. А если откажутся, то Козырев убедит. Это сражение сделало хорошую рекламу для наших танков. Нужно и других талантливых работников собирать в нашу дружную команду.

— Убедим, — усмехнулся майор. — Только без рукоприкладства. Сейчас другие времена.

Они проговорили так до вечера. Максим излагал план, Кошкин записывал, постоянно махал головой, Козырев слушал, задавал уточняющие вопросы. Он не лез с советами, не давил, просто фиксировал информацию. Максим понимал: Берия прислал не просто охранника, а толкового управленца. Это именно тот человек, которого нам не хватало с самого начала основания завода. Козырев разбирался в производстве, в людях, в логистике. С таким помощником можно было свернуть горы. Наверняка и еще в чем-то разбирается, чего мы еще не выяснили.

На второй день пути, когда поезд неуклонно нес Максима и его команду к дому, Максим развернул перед Кошкиным и Козыревым лист бумаги, исписанный мелким почерком.

— Смотрите, — сказал он. — У нас будет четыре направления работы, так скажем главных направления.

— Четыре? — удивился Кошкин. — Мы и с одним-то еле справлялись.

— Сейчас другие условия, лучше чем раньше — ответил Максим. — Нас поддержат. Козырев проследит, чтобы поддержали.

— Слушаю, — сказал товарищ майор.

— Первое направление — основное, — Максим поднял палец. — Т-34. Те самые танки, которые мы делали до ареста, но теперь с пушкой 85 калибра. Нужно восстановить производство и наращивать объёмы. Чем больше, тем лучше. Война не за горами.

Грабин сейчас пушки такого калибра как раз сможет начать нам поставлять.

— Записал, — сказал Кошкин.

— Второе направление, — Максим поднял второй палец. — Т-34–57. Пятьдесят семь миллиметров. Длинноствольная пушка, высокая бронепробиваемость. Сможет пробивать любую броню, даже немецкую, если они сделают тяжёлые танки.

— Зачем нам промежуточный калибр? — удивился Кошкин. — Восемьдесят пять — уже хорошо.

Максим начал вспоминать. Единственная рота из десяти Т-34–57 попала на фронт под Калинин. И там они устроили немцам сущий ад, расстреливая колонны с безопасных дистанций. История политрука Гмыри, в одиночку разметавшего колонну и добившего бомбардировщик на вражеском аэродроме, стала легендой. Но к концу ноября 1941-го все десять машин были потеряны. Причины — не слабость танка, а та самая логистика и тактика. Специальных 57-мм снарядов катастрофически не хватало, тогда как склады ломились от других снарядов. Командиры на местах не понимали, как применять «снайпера», и бросали его в лобовые атаки как обычный танк прорыва. Рота погибла, но показала главное: даже запусти мы эти машины в серию, снабжать и грамотно использовать их армия образца 41-го была просто не готова.

— Восемьдесят пять — это против пехоты и техники, — объяснил Максим. — А пятьдесят семь — против тяжёлой брони. Если немцы сделают танки с толстой лобовой бронёй, восемьдесят пять их может и не взять. А пятьдесят семь пробьёт. Мы сделаем около сотни таких машин — для особых случаев. Это будут наши отдельные танки — снайперы, они могут быть в составе танковых бригад, но действовать отдельно, так скажем пока основные танки бьются танк на танк, эти смогут за 2 километра стоять и точными попаданиями выводить из строя противника.

— Сотню? — Кошкин присвистнул. — Это же новая пушка, новый боекомплект, новые прицелы.

— Всё будет, — твёрдо сказал Максим. — Козырев, вы поможете?

— Если нужно — помогу, — ответил майор. — Свяжусь с артиллерийскими заводами. Найдём и пушки, и снаряды.

— Хорошо, — кивнул Максим. — Третье направление — «Катюши». Реактивные миномёты. Мы их почти довели до ума до моего ареста. Теперь нужно восстановить цех «К», найти инженеров, которые работали над снарядами. Лангемак и Костиков погибли, но есть другие. Надо искать.

— Найдём, — сказал Козырев. — Я помню их фамилии, смотрел их личные дела. Займусь.

— Четвёртое направление — полигон, — закончил Максим. — Мы уже говорили об этом с Берией. Нужен современный испытательный комплекс прямо у завода. С разным рельефом, мишенями, наблюдательными вышками. Чтобы я сам мог видеть, как ведут себя танки в реальных условиях. И чтобы экипажи там же учились воевать. Будем создавать настоящую танковую армию.

— Козырев этим займётся, — напомнил майор. — Земля, стройка, техника — всё будет.

— И сроки — полгода, — добавил Максим. — Не больше.

— Постараемся, — ответил Козырев.

Они замолчали. Поезд стучал колёсами, за окном проплывали бескрайние леса. Максим смотрел на них и думал о том, как много ему предстоит сделать. Четыре направления это огромная нагрузка. Но другого выхода не было. Война приближалась, и каждый месяц промедления мог стоить тысяч или даже миллионы жизней.

— Егоров, — спросил Кошкин, — а как же люди, которые нас предали? Те, кто дал показания против нас? Ты их простил?

Максим помолчал, потом ответил:

— Я не знаю, кто предал. Может, их запугали. Может, подкупили. Время было такое. Я не держу зла. Мне нужны их руки и головы, а не покаяние.

— А если они снова предадут?

— Не предадут, — твёрдо сказал Максим. — Ежова больше нет. А Берия с нас спросит. Дважды в одну воронку никто не наступит.

Козырев кивнул, подтверждая.

— Я прослежу, — сказал он. — Никаких предательств. Но и вы не ищите врагов там, где их нет.

— Не буду, — пообещал Максим.

Дни в поезде тянулись медленно, но не скучно. Они пили чай, спорили о чертежах, вспоминали прошлое. Козырев как ранее было уже сказано отличный собеседник — знал много историй о Ежове, о Берии, о Сталине, но никогда не переходил грань дозволенного и не сказав ничего плохого. Максим понимал: он проверяет их. Смотрит, что за люди, можно ли им доверять. И сам присматривался к майору, не предаст ли, не подставит ли?

К вечеру шестого дня, когда до Красноярска оставались сутки, Козырев достал из портфеля бутылку коньяка и три стакана.

— Ну, мужики, — сказал он. — За успех? За будущую победу? Не чокаясь, по-солдатски?

— Давай, Козырев — ответил Максим.

Выпили, закусили печеньем. Коньяк был хороший, французский, видно, Козырев имел доступ к особым складам, тем самым только для особых случаев. Максим чувствовал, как тепло разливается по телу, как отпускает последнее напряжение, как мутнеет разум.

— Скажи, Козырев, — спросил он. — Ты зачем нам помогаешь? По приказу или по душе?

— И то, и другое, — ответил майор. — Мне приказали я выполняю. Но мне и самому интересно. Дело ваше или наше стоящее. Такие люди, как вы, редко встречаются. Не хочется, чтобы вы пропали, ой как не хочется.

— Спасибо, — сказал Кошкин. — Мы тоже не хотим пропадать.

Они рассмеялись. Поезд стучал колёсами, и этот стук был похож на ритм новой жизни — быстрой, чёткой, приближающейся.

Восьмого июня, рано утром, поезд замедлил ход. За окном показались окраины Красноярска: бараки, трубы, заводские корпуса, видимо район будущего Мясокомбината (это из будущего) Максим стоял у окна, пристально смотрел и не верил своим глазам. Город изменился. Вырос, похорошел. Новые дома, новые улицы. И трубы Красмаша, которые дымили вдалеке. Значит, завод работал. Значит, всё не пропало.

Поезд остановился. Максим, Кошкин и Козырев вышли на перрон. Вокзал был украшен флагами, видимо, к празднику. Люди сновали, торопились туда сюда, туда сюда. Но Максим не смотрел на них. Он смотрел туда, где у выхода стояла небольшая группа, несколько человек в штатском, двое в военной форме. И среди них женщина в светлом платке, держащая за руки двоих детей.

Сердце пропустило удар, один, второй, третий. Максим узнал её. Наталья. Немного изменившееся, с сединой в волосах, но всё такая же родная. Рядом — Ванятка, вытянувшийся, повзрослевший, с серьёзным лицом. И маленькая девочка, которая жалась к материнской юбке, испуганно оглядываясь по сторонам и явно не понимала, что вообще происходит и что они тут делают.

— Наташа, — прошептал Максим, бросаясь вперёд.

Она увидела его, побежала навстречу. Они столкнулись посреди перрона, обнялись, не говоря ни слова. Только всхлипывания и дрожащие руки. Ванятка подбежал, обхватил их обоих. Девочка стояла в стороне, смотрела большими глазами.

— Папа? — спросила она тоненьким голосом.

— Да, — ответил Максим, опускаясь перед ней на колени. — Я твой папа, доченька.

Она робко протянула руку, дотронулась до его щеки. Заплакала.

— Я ждала тебя, — сказала она. — Мама сказала, ты скоро придёшь.

— Я пришёл, — ответил Максим. — Пришёл навсегда.

Он обнял дочь, прижал к себе. Кошкин стоял рядом, вытирал слёзы. Козырев отошёл в сторону, давая им время и разговаривая со своими коллегами.

— Всё будет хорошо, — сказал Максим, глядя на Наталью. — Всё теперь точно будет хорошо.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Я знаю, — ответила она. — Я всегда знала.

А за их спинами дымил Красноярск, дымил завод, и где-то там, за горизонтом, уже собиралась война. Но сейчас только этот миг, только эта встреча, только это начало новой жизни.