Москва встретила новость о победе на Халхин-Голе великим ликованием. На улицах очень громко играла музыка, люди обнимались, целовались, поздравляли друг друга с данным событием. Газеты пестрели громкими и красивыми заголовками: «Красная армия сокрушила японских милитаристов», «Жуков — гений маневра», «Танки Т-34 — лучшие в мире». Максим читал эти статьи снова и снова, перечитывал, водил пальцем по строчкам, по каждой букве, где упоминались «сибирские машины», и не мог сдержать улыбки. Значит все это было не зря. Три года ада и вот, его танки воевали. Его «тридцатьчетверки» крушили сильного врага, доказывали, что он был прав.

— Читаешь? — спросил Кошкин, украдкой заглядывая в газету через плечо.

— Конечно читаю, — ответил Максим. — Пишут, что Жуков в огромном восторге. Хвалит броню, манёвренность, проходимость, пушку.

— Значит, не зря мы мучились.

— Это точно! Не зря.

Они сняли комнату в дешевом общежитии для командированных: две простых пружинистых койки, старая тумбочка, треснутое окно на шумную улицу. Деньги кончались, но Максим не унывал. Он знал, что после такой победы о нём вспомнят. Вспомнят обязательно.

Дни тянулись медленно. Максим почти не выходил на улицу, а ждал. Бывало, что ходил в газетный киоск, за углом, покупал свежие номера, выискивал упоминания о танках, о нем. В одной из статей, подписанной военным корреспондентом, он нашёл фразу: «Т-34, созданные в Сибири конструктором Егоровым, показали себя с лучшей стороны». Его назвали по фамилии. Впервые за три года, даже не верится…

— Кошкин! — закричал он, вбегая в комнату. — Смотри! Моя фамилия!

Кошкин взял газету, прочитал, усмехнулся.

— Теперь точно придут, по другому не может быть — сказал он.

И они пришли.

Это случилось через два дня. Поздним вечером, когда за окном уже стемнело, в дверь постучали. Максим не спеша открыл. На пороге стояли двое, мужчина и женщина, оба в штатском, но с выправкой людей из органов. Женщина улыбнулась, мужчина показал удостоверение.

— Товарищ Егоров? — спросил он.

— Да, — ответил Максим, чувствуя, как сердце забилось быстрее, словно сейчас выпрыгнет из груди.

— Вас просят пройти с нами. Без конвоя, — добавил он, заметив напряжение на лице Максима. — Вежливо. Просто поговорить. Вас не арестовывают, не переживайте.

— С кем?

— С товарищем Берией. Он вас ждет.

Максим кивнул. Повернулся к Кошкину, который стоял бледный, вжавшись в стену.

— Жди здесь, — сказал он. — Я вернусь, наверняка вернусь.

— А если нет? — прошептал Кошкин.

— Вернусь, — повторил Максим и вышел.

Машина ждала их у подъезда. Ехали недолго, минут пятнадцать. Максим смотрел в окно на ночную Москву, на огни, на редких прохожих. Внутри было пусто. Страх? Нет, страха не было. Было только любопытство, чего хочет от него новый хозяин НКВД. Надеюсь на лучшее.

Лубянка встретила их тишиной, даже из подвалов не было слышно криков о помощи. Провели через служебный вход, по длинным коридорам, мимо охраны, которая козыряла, не глядя. Поднялись на лифте на третий этаж. Женщина в штатском открыла дверь, пропустила Максима внутрь.

Кабинет был большим, с высокими потолками, с портретами Маркса, Ленина и Сталина на стенах. Все как полагается по протоколу. На столе лежала стопка бумаг, телефон, стакан с чаем. За столом сидел Лаврентий Павлович Берия — плотный, с большим носом, с холодными, внимательными глазами. Он не встал, не протянул руки. Только указал на стул напротив.

— Садитесь, товарищ Егоров, со своим особенным акцентом.

Максим сел. Берия несколько секунд молчал, очень внимательно изучая его лицо, потом взял со стола папку, раскрыл ее.

— Дело Егорова Максима Сергеевича, — сказал он. — арест, обвинение в диверсии и саботаже, БАМлага. Реабилитирован в 1939-м, в январе. Всё верно?

— Верно, — ответил Максим, все как там написано. Только я этого не совершал, меня Ежов, скотина, подставил.

— Ежова расстреляли, — продолжал Берия, перелистывая страницы. — вы же в курсе, что после ареста мы нашли у него в сейфе документы, подтверждающие вашу невиновность.

— Перед расстрелом мы спросили у него для чего он вас подставил.

Ежов не простил Максиму того унижения, которое тот, сам того не желая, устроил ему в Кремле. Когда Сталин, проигнорировав донос и подозрения наркома, назвал его взгляды «устаревшими», а инженера из Сибири человеком будущего, у Ежова в душе что-то переключилось. Для него, привыкшего держать страну в страхе и решать судьбы партийной верхушки, было невыносимо видеть, как какой-то «выскочка» получает карт-бланш прямо из рук вождя. Ежов воспринял это как личное поражение и, движимый оскорблённым самолюбием и патологической подозрительностью, решил стереть Максима в порошок, любой ценой, даже ценой уничтожения собственного завода и гибели невинных людей. Он хотел не просто арестовать инженера, а доказать Сталину, что тот ошибся, что Максим на самом деле враг и диверсант.

— Но вы, я смотрю, выжили. И даже успели наследить в столице, обивали пороги приемных, искали встречи со мной. Зачем?

— Чтобы вернуться на завод, — твёрдо сказал Максим. — Мои танки воюют на Халхин-Голе. Жуков их хвалит. Я нужен стране.

— Нужен? — Берия усмехнулся. — А кто вы теперь? Бывший зэк, враг народа (пусть и реабилитированный), человек без связей и без имени.

— У меня есть имя, — ответил Максим. — Моё имя — инженер Егоров. Танки Егорова громят японцев. А если начнется большая война, они будут громить немцев.

Берия откинулся на спинку стула, долго молчал. Потом снял очко, протёр его платком, надел снова.

— Сталин о вас спрашивал, — сказал он. — Недавно. Говорил: «Тот инженер, что танки строил, где он? Жуков требует наградить конструкторов. Пусть работает».

Максим сглотнул. В горле пересохло.

— Что мне делать? — спросил он.

— Завтра в восемь утра поездом до Красноярска, — Берия протянул ему пропуск на завод и железнодорожный билет. — Вас ждёт восстановленный цех. Не тот, что был, но что-то мы сохранили. Оборудование, чертежи, всё на месте. Чего не хватит, то предоставим. Кошкин поедет с вами. И…

Он помедлил, достал из папки ещё один лист.

— Ваша семья нашлась. Они в Новосибирске. Жена с детьми. Мы привезём их в Красноярск. К вашему приезду. Не благодарите.

Берия помолчал, задумался о чём-то, потом нажал кнопку селектора на столе.

— Попросите зайти ко мне майора Козырева. Срочно.

Через минуту в кабинет вошёл невысокий плотный мужчина в форме майора государственной безопасности. Максим узнал его, тот самый Козырев, который объявлял ему о реабилитации в лагере. Теперь он выглядел иначе: уверенно, спокойно, с лёгкой улыбкой на лице.

— Товарищ майор, — сказал Берия, не глядя на него. — Вы поедете в Красноярск вместе с товарищем Егоровым. Будете отвечать за его безопасность, за снабжение завода, за решение любых вопросов? от выделения станков до предоставления жилья. Все проблемы Егорова это ваши проблемы. Вы поняли? Егоров не должен отвлекаться не на что иное, кроме танков.

— Так точно, товарищ нарком, — Козырев вытянулся, щёлкнул каблуками.

— Егоров, — Берия повернулся к Максиму. — Вы человек подневольный, и без поддержки родины вам будет трудно. Козырев — моя правая рука в Сибири. У него есть полномочия открывать любые двери. Если кто-то посмеет вас тронуть или препятствовать работе — Козырев решит любой вопрос. Думаю, после Ежова никто не рискнёт.

— Спасибо, — ответил Максим, поглядывая на майора. — Только прошу: не надо мне лишней опеки. Я сам справлюсь.

— Опеку будете проходить на полигоне, — усмехнулся Берия. — А в делах полная свобода. Козырев не надсмотрщик, а помощник. Учтите это.

Козырев кивнул, подтверждая.

— Буду рад сотрудничеству, товарищ Егоров, — сказал он. — Я наслышан о ваших танках. Дело стоящее.

Максим сжал билет так, что побелели костяшки пальцев. Наталья, Ванятка, дочь — живы. Где-то там, далеко, они ждут его.

— Спасибо, — выдавил он, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Не за что, — ответил Берия. — Работайте. Страна нуждается в вас. А Ежова… забудьте. Его больше нет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен…

Максим хотел уже встать, но вспомнил ещё об одном — о том, что мучило его ещё в лагере. Он посмотрел на Берию.

— Товарищ нарком, можно ещё один вопрос?

— Слушаю.

— Когда мы запустим серию, нам понадобится полигон для обкатки танков. Не тот, что был, маленький, тесный, в черте города. Нужен новый, большой,современный, так сказать передовой, с разным рельефом: песок, болото, камни, подъёмы, спуски, мишени. Чтобы танки испытывали в условиях, близких к боевым. И чтобы экипажи там же учились водить и стрелять. Прямо у завода. Не надо возить машины за сотни километров, чтобы я сам лично мог видеть как танки себя чувствуют на поле боя. Я сам хочу сконструировать и построить данный полигон. Поверьте мне это очень нужно и это с лихвой принесет свои плоды.

Берия снял очко, медленно протёр стёкла. Посмотрел на Максима внимательно.

— Вы всегда ставите задачи с запасом, Егоров. Мне это нравится. Сколько нужно времени и денег?

— Деньги — государственные, — ответил Максим. — Время — чем быстрее, тем лучше. До войны осталось… — он запнулся, спохватился. — Я хотел сказать, до возможной войны надо успеть.

— До войны? — Берия усмехнулся. — Вы, как и Жуков, войну чуете. Вы друг друга реально стоите, словно спелись. Хорошо. Будет вам полигон. Какой хотите. Козырев займётся землеотводом и стройкой. Через год, надеюсь, доложите о первых результатах.

— Через полгода, — поправил Максим. — Если поможете с техникой.

— Поможем, — Берия кивнул. — Идите. Завтра рано вставать. Козырев, проследите, чтобы Егоров и его спутник были в поезде.

— Есть, — майор щёлкнул каблуками.

— Егоров, — окликнул Берия. — Если вы предадите, я лично найду вас и сотру в порошок. Но я верю, что вы не предатель. Иначе не выжили бы.

— Я не предатель, — ответил Максим и вышел.

В коридоре его ждала та же женщина, которая не открыла от него взгляда. Она проводила до выхода, улыбнулась на прощание:

— Счастливого пути, товарищ Егоров, может еще увидимся!

Он вышел на улицу. Ночь была очень звёздной. Москва сладко спала, и только редкие патрули проходили мимо, проверяя документы. Максим стоял, глядя на звёзды, и чувствовал, как внутри разливается тепло и радость, от того что все получилось. Он вернулся. Не героем, не мучеником, а просто человеком, который выжил назло многим, чтобы делать то, ради чего появился здесь, в этом времени. Его ждал завод, его ждала семья, его ждала война. Но это будет завтра. А сегодня только звёзды и долгожданный пропуск в руке.

Он сжал его сильнее и зашагал обратно в общежитие, к Кошкину, к завтрашнему поезду, к новой жизни.

Впереди была война. Но он вернулся.