Глава двенадцатая
Михаил Михайлович внешним видом сына остался очень доволен (молодец, держит себя так, как надо), но ничем своих чувств не выдал. Он вообще не любил выражать какие-либо теплые эмоции по отношению к сыновьям, считая, что это только их испортит, избалует. Вот девочки — это совсем иное дело, с ними можно и помягче, и поласковей (но тоже до определенного предела, границы и здесь должны быть), а мальчиков необходимо сразу воспитывать правильно — как будущих воинов. Никакого миндальничанья, никаких сюсюканий и подтирания соплей — пусть с детства знают, что впереди их ждет суровая армейская служба, и будут к ней морально и физически готовы.
Последнему уделялось особое внимание, поэтому мальчиков с самого раннего детства приучали к физическим нагрузкам: обязательная зарядка по утрам (весьма серьезная, с личным тренером), закаливание (холодное обливание и купание в открытом бассейне), бег по дворцовому парку (в любую погоду, не менее получаса), отжимания, подтягивания и упражнения на перекладине, гири и штанга; летом — плавание, теннис, волейбол, футбол и другие спортивные игры (для этого имелась даже своя команда из детей прислуги), зимой — коньки и лыжные кроссы. Верховая езда, бокс и фехтование — это вообще круглый год, без перерывов.
Дома — максимальная загрузка учебой, чтобы не оставалось свободного времени на баловство, праздность и лень: иностранные языки (французский, английский, немецкий), естественные науки, география, арифметика, русский язык и литература, всеобщая и отечественная история, закон Божий и другие необходимые предметы, а также изучение дворцового этикета, правильного поведения и подобающих манер.
Сначала сыновей государя ждала строгая домашняя школа, потом — четыре года в городской гимназии (пусть будут, как все, занимаются на равных с другими детьми, без всяких привилегий), ну, а в двенадцать (или даже раньше, как с Георгием) — добро пожаловать в кадеты. И последующие шесть лет — упорная подготовка к военной службе с круглосуточным проживанием в корпусе. Редкие визиты домой — только во время воскресных увольнений (и то не всегда), больших праздников и каникул.
Причем Михаил Михайлович лично следил, чтобы к сыновьям относились ровно так же, как и к другим кадетам, без малейших скидок и поблажек. Если провинился в чем-то — отвечай сам, наказали — веди себя с честь, достойно, не скули и не жалуйся. И чтобы никакого соплежуйства, скулежа и нытья! Тяжело? Терпи, ты не один такой, твоим товарищам тоже приходится несладко. Докажи, что ты настоящий мужчина, что достоин быть офицером! И еще Михаил Михайлович требовал, чтобы сыновья проявляли усердие и старательность в учебе и военной подготовке — они же Романовы, не могут быть последними (и даже средними). Только первыми, только лучшими!
Наследник государя Николай полностью отвечал его требованиям: очень легко и свободно влился в число учащихся Первого Петербургского кадетского корпуса (что в Меньшиковом дворце, на Васильевском острове), быстро стал одним из лучших, учился всегда на «отлично» и закончил корпус с «золотой» медалью. Потом были три года в Павловском военном училище, звание прапорщика и начало службы в Арзамасском пехотном полку на Кавказе (там как раз шли военные действия — силой усмиряли последних бунтовщиков и националистов).
За время службы (практически в тех же местах, где в свое время русские солдаты воевали с Шамилем) Николай получил два легких ранения, орден «Георгия» четвертой степени и именное оружие с гравировкой «За храбрость», а затем его переведен в Петербург, в гвардию (заслужил!). И вот теперь он (в тридцать два года!) — уже полковник, командир гвардейского полка, а скоро, как говорят, получит своего первого генерала. Образцовый во всех смыслах офицер, прекрасный сын и достойный наследник престола! Гордость государя-императора, «надёжа страны и армии», как писали в патриотическом «Русском вестнике».
Средний сын, Георгий, у Михаила Михайловича тоже особых тревог не вызывал — хорошо служил и весьма успешно строил свою «морскую» карьеру. А вот с младшим сыном, Митей, сначала были кое-какие проблемы, причем довольно серьезные.
Митя вслед за Николаем поступил в Первый кадетский корпус, однако учился не так прилежно, как старший брат, да и вел себя, прямо скажем, далеко не всегда правильно и дисциплинировано. С двумя своими ближайшими друзьями, Сашкой Яковлевым и Костей Дробужским, часто попадал во всякие истории (что называется, «влипал»). Эта троица была неразлучна, их в корпусе даже прозвали «наши павловские мушкетеры». Вместе проказничали, вместе бегали в «самоволки» и вместе же отвечали за свои проступки: то наряды получат вне очереди (причем самые тяжелые и муторные), то останутся без увольнительных на праздники, а однажды вообще пять суток провели в карцере на сырой воде и черном хлебе — когда устроили незапланированный огненный фейерверк во время пышного новогоднего кадетского бала.
Хотели просто немного пошутить, повеселить родных и близких, пришедших на представление, а в результате сожгли богато украшенную елку и чуть было не спалили саму сцену, на которой в это время выступали смолянки — воспитанницы Смольного института благородных девиц, исполняли танце снежинок из какого-то балета. Запустили из-за кулис красивые огненные шутихи и фейерверки, но не подумали, что снег под елкой — из ваты, а игрушки — из папье-маше, и все они великолепно горят. Полыхнуло так, что мало никому не показалось…
Началась паника, зрители бросились к дверям, едва не передавили друг друга… Ужас что было: девицы-смолянки визжат (на них же марлевые платьица «снежинок», и некоторые уже тлеют), дамы падают в обморок, мужчины бестолково мечутся по залу, не зная, что делать и за что браться… Слава богу, офицеры-наставники во главе с самим начальником училища генерал-майором Батюковым (кадетское прозвище — «батя») не растерялись, быстро эвакуировали гражданских, а затем общими усилиями потушили огонь. К приезду пожарных всё уже было кончено, возгорание ликвидировано, и только закопченные стены да спаленная дотла елка напоминали о происшествии. И еще — едкий, противный запах дыма, от которого еще долго потом не могли избавиться.
«Мушкетеры» тоже принимала самое активное и деятельное участие в тушении пожара (как и другие старшие кадеты), даже получили легкие ожоги, но это не спасло их от расправы и законного наказания. Скандал вышел страшный, ведь на представлении присутствовал весь цвет высшего петербургского общества, включая самого государя. Расследование было мгновенным: их сразу же вычислили, привели под строгие очи императора, и они во всем сознались (не лгать же самому помазаннику Божьему!).
Повинились, покаялись, просили только об одном: не исключать из корпуса. Это же хуже смерти — несмываемый позор до конца жизни. Государь-император сначала наорал на них, обещал лично выдрать каждого солдатским ремнем (а рука у него, как все знали, очень тяжелая), но затем, видя их искрение переживания, несколько смягчился и выгонять из корпуса не стал (мальчишки же, что с них взять!). Но потребовал, чтобы наказание было предельно суровым. Батя довольно улыбнулся (проделки «мушкетеров» ему уже изрядно надоели) и сказал, что устроит «этим малолетним негодникам» веселую жизнь. И свое обещание сдержал.
Ох, и влетело же им тогда! Помимо карцера, еще целый месяц драили полы во всем здании (а это четыре этажа, длиннющие коридоры, холлы, большое количество комнат — классов, спален, рекреационных и тренировочных залов) и постоянно дежурили по кухне. А домой к родным их отпустили только после летних сборов, в самом конце августа (Пасхальные каникулы пришлось провести в корпусе — они дневалили вместо спокойно отдыхающих товарищей). Но никто не услышал от них ни малейшей жалобы — терпели молча, как и полагается будущим воинам. Зато в корпусе они стали легендой, и еще долго потом старшие кадеты рассказывали новичкам легенды о трех бесстрашных «павловских мушкетерах», которые сначала едва не сожгли родное училище, а затем сами же героически спасли его.