Устроились в саду, в деревянной беседке. Молодой расторопный слуга по имени Рене Вильярреал принёс ром, лимоны, колотый лёд, шейкер, стаканы. Хемингуэй налил в шейкер ром, разрезал лимоны пополам и выдавил туда же сок, потряс шейкер с ловкостью опытного бармена.

— Лёд каждый бросает себе сам, — провозгласил. — Сегодня не жарко, поэтому я им злоупотреблять не советую. — Пару кусочков и хватит, иначе вкус дайкири перебьёт.

— А сиропа никакого нет? — спросил Максим.

— Сиропа? Зачем?

— Так вкуснее.

— Первый раз слышу. Но попробовать можно. Рене, — позвал он слугу. — У нас есть какой-нибудь сироп?

— Есть вишнёвый ликёр, — доложил Вильярреал. — «Мараскино» Очень сладкий.

— Годится, — сказал Максим.

— Тащи, — приказал Хемингуэй. — А мы пока попробуем по моему рецепту.

Он разлил дайкири по стаканам.

Отсалютовали друг другу, выпили. Максим пригубил, Хемингуей глотнул.

— Как тебе здесь? — писатель обвёл окружающее пространство стаканом. — Всегда мечтал жить на Кубе. И вот, наконец, мечта сбылась.

— Здорово, — сказал Максим. — Даже трудно представить, что где-то в этот момент идут жесточайшие бои и тысячами гибнут люди.

— Ты имеешь в виду Россию?

— Советский Союз.

— Как по мне, это одно и то же.

— На самом деле нет, — сказал Максим. — Вы, американцы, любите всё упрощать. Поэтому для вас любой советский — это русский.

— А как на самом деле? — спросил Хемингуэй. — Я слышал, что у вас несколько республик, но в подробности не вдавался.

— Шестнадцать, — сказал Максим. — Шестнадцать республик, десятки народов и народностей. Просто русских больше всего, а русский язык — общегосударственный.

— Как у нас английский, — сказал Хемингуэй.

— Примерно.

Поговорили о схожести и различиях между американцами и русскими. Сошлись на том, что общих черт гораздо больше и выпили за это. На этот раз, добавив в дайкири вишнёвого ликёра, который принёс Рене.

— Неплохо, — оценил Хемингуэй. — Но я всё-таки предпочту без него.

— А мне, наоборот, нравится, — сказал Максим. — Люблю сладкое.

— Любить сладкое -женская слабость, — безапелляционно заявил писатель. Было заметно, что алкоголь уже подействовал на него — голос стал громче, глаза заблестели. — Мужчине пристало любить горькое, острое и крепкое.

— Сахар — топливо для мозга, — сказал Максим.

— Как это? — не понял Хемингуэй.

Максим прочёл короткую лекцию о том, что мозг человека потребляет пятую часть всей энергии, которую вырабатывает человеческий организм, а глюкоза — наиболее быстрый способ эту энергию получить.

— Но вы правы, — закончил он. — Вам с сахаром нужно быть поосторожнее. Вы, как я заметил, много пьёте, а это повышает риск развития диабета второго типа. При этом заболевании сахар в крови нужно снижать, а не повышать.

— Что такое диабет второго типа?

— Это когда можно обойтись без уколов инсулином.

— А чем тогда?

— Сменой образа жизни. Больше двигаться, меньше пить и курить, следить за питанием.

— Мужчина должен пить и курить, — сказал Хемингуэй. — Пить, курить, драться, воевать и любить женщин. Только тогда он настоящий мужчина.

— А менять мир к лучшему? — спросил Максим. — Работать? Писать книги, картины и музыку? Воспитывать детей, наконец, чтобы они выросли настоящими людьми? Разве это не дело мужчин?

— Пожалуй, — согласился Хемингуэй. — Это тоже важно.

— Важнее выпивки, табака, войны и женщин?

— Чёрт возьми, ты опять меня поймал, — засмеялся писатель. — Но, вероятно, я плохо объяснил. Выпивка или участие в опасном деле, куда без сомнения можно отнести и войну, сами по себе не делают мужчину мужчиной. Но без этого мужчину трудно назвать полноценным. Если мужчина к тому же избегает женщин, то возникает подозрение, что он чёртов гомосексуалист, или, как у нас говорят, гей. А это уже вообще не мужчина, что бы мне ни говорили всякие там защитники идиотских и надуманных свобод, — Хэм залпом допил дайкири и налил себе ещё. — Тебе добавить? — спросил.

— Спасибо, у меня ещё есть, — показал стакан Максим. — Я, к примеру, не слишком люблю выпивку. Больше того, спокойно могу обходиться без неё месяцами. Практически не курю. И воевать не люблю. И драться. Хотя умею делать и то, и другое. Что ж я, по-вашему, неполноценный мужчина? По моему мнению, главное для мужчины — его семья, дело и Родина. Под семьёй я подразумеваю мужчину, женщину и их детей. А как можно полноценно любить семью, Родину и заниматься делом, будучи постоянно выпившим?

— Почему нет? — возразил Хемингуэй. — Мне не мешает.

— Это вам только кажется. Опять же, под влиянием выпивки. Спиртное изменяет сознание человека — это научный факт. А спорить с фактами — себя не уважать.

— Тебе сколько лет? — неожиданно спросил Хемингуэй и поставил стакан на стол.

— Двадцать пять, а что?

— Мне через пару месяцев сорок три. Но я готов поспорить, что надеру тебе задницу.

— Спорю, что нет, — сказал Максим. Он любил книги этого человека, но знал, как печально закончится его жизнь, и теперь старался хоть немного изменить его отношение к собственному здоровью.

— Три раунда по две минуты, — сказал Хемингуэй. — Перчатки у меня есть. Ставлю двадцать баксов, что уложу тебя в третьем раунде. А возможно и во втором.

— Окей, — сказал Максим. — Ставлю двадцатку, что вы даже ни разу не сможете в меня попасть.

— Рене! — позвал Хемингуэй слугу. — Тащи перчатки и верёвку!

Боксёрский поединок устроили на ровной квадратной площадке, натянув между деревьями верёвку, чтобы обозначить границы. Вездесущему Рене пришлось взять на себя роль рефери, хотя поначалу он отказывался, напирая на то, что плохо знаком с правилами бокса.

— Ерунда! — заявил Хемингуэй. — Это очень просто. Три раунда по две минуты, перерыв — минута. Ниже пояса и по затылку бить нельзя. Открытой перчаткой тоже нельзя. В этом случае бой останавливается. Команда — «Стоп!». Команда к началу боя — «Бокс!». Всё понял?

Рене вздохнул и посмотрел на секундомер в своей руке.

— Может лучше не надо? — с надеждой спросил он. — Давайте я вам лучше ещё дайкири смешаю. Двойной, а?

— После боя — обязательно, — сказал Хемингуэй. — Но сначала я должен надрать задницу этому русскому. Из принципа. Готов, Макс?

— Готов, — ответил Максим, ударив перчаткой о перчатку.

— Бокс, — махнул рукой Рене и включил секундомер.

Максим не бахвалился, когда сказал, что Хэм ни разу в него не попадёт. Он с самого начала решил, что так будет лучше всего. Конечно, можно было победить и нокдауном и даже нокаутом, но бить великого писателя в его же доме ему совершенно не хотелось.

Хемингуэй же был полностью уверен в своей победе. Выше Максима на полголовы и тяжелее килограмм на двадцать, он сразу пошёл в атаку и нанёс классическую «двойку» в голову.

Максим легко ушёл.

Опустив руки науровень груди, в открытой стойке, он кружил вокруг Хэма на пружинящих ногах, спокойно уходя от всех его ударов. Для этого даже не нужно было переходить в сверхрежим — достаточно было следить за ногами Хемингуэя и движениями его корпуса.

Полшага назад.

Шаг назад и в сторону.

Нырок влево. Ещё нырок, теперь вправо.

Уклон, уклон и снова шаг в сторону.

Хемингуэй когда-то был неплохим боксёром, но с годами отяжелел, потерял скорость и реакцию. Ещё и алкоголь делал своё неотвратимое дело. Это если не считать его раненой во время Первой мировой войны правой ноги, где коленная чашечка была заменена алюминиевым протезом, что, конечно, не добавляло боксёру подвижности.

К концу первого раунда писатель тяжело дышал, пот градом катился по его лицу и обнажённому торсу (перед боем оба сняли рубашки).

— Стоп! — скомандовал Рене, взглянув на секундомер. — Время!

— Проклятье, — выдохнул Хемингуэй, опуская руки. — Я ни разу в тебя не попал. Как ты это делаешь?

— Я быстрее и у меня лучше реакция и дыхание, — сказал Максим. — Знаете почему?

— Потому что ты моложе.

— Не только это. Самое главное — я почти не курю и очень мало пью. Ну что, второй раунд будем плясать? Сразу говорю, он ничем не будет отличаться от первого.

— Чёрт с тобой, — сказал Хемингуэй, стягивая перчатки и протягивая Максиму руку. — Настоящий мужчина должен уметь не только выигрывать, но и проигрывать. С меня двадцатка. Пошли, ещё по глоточку и ты расскажешь мне, как сохранить и восстановить здоровье. Кажется, ты специалист в этом вопросе.

Они вернулись за стол, где Хемингуэй немедленно налил себе дайкири.

— Давно заметил, — сказал он благодушно. — Говорить о спорте за стаканом хорошей выпивки гораздо приятнее, чем непосредственно спортом заниматься. Хотя, конечно, настоящих видов спорта только три. Всё остальное — так, игры.

— И какие же? — поинтересовался Максим.

— Коррида, альпинизм и автогонки, — сказал Хемингуэй непререкаемым тоном.

— Потому что только в этих видах человек по-настоящему рискует жизнью? — догадался Максим.

— Именно, — кивнул Хэм.

— Боксёры тоже, бывает, гибнут на ринге, — сказал Максим. — Но дело не в этом. Как по мне, спорт нужен для того, чтобы сделать человека сильнее, быстрее и, здоровее. Продлить годы жизни. Закалить характер, в конце концов. Но никак не искалечить или, тем более, убить. Всё остальное, включая зрелищность, второстепенно.

— Продлить годы жизни, — повторил за Максимом Хемингуэй. — Просто продлить — и всё?

— Конечно, нет. Продлить, в первую очередь, годы активной жизни. Годы, когда человек может творить или заниматься любым другим полезным делом.

— И никакой выпивки, да? — засмеялся Хемингуэй.

— Не почему же, немного можно.

— Немного — это сколько?

— Бокал сухого красного вина в день, — сказал Максим. — Это даже полезно. Но небольше.

— Бокал вина! — фыркнул писатель. — Женская доза. Для меня литр — только лёгкая разминка.

— В этом-то и проблема, — вздохнул Максим.

— Ты говоришь, как врач, — сказал Хемингуэй. — Причём врач-зануда. Разве ты врач?

— Нет, но кое-что в этом смыслю, уж поверьте.

— Верю, — сказал Хемингуэй. — Не знаю почему, но верю. Есть в тебе, парень, что-то такое… — он прищёлкнул пальцами. — Что-то настоящее, чему веришь. Но. Скажу сразу. Даже если ты и прав, а ты наверняка прав, я не стану менять свой образ жизни, чтобы прожить на десяток лет больше. К чёрту. Не в моём характере.

— Но хотели бы? — спросил Максим.

— Что? Прожить дольше?

— Да. И прожить дольше и сделать больше. Написать больше книг. Дольше любить женщин. Путешествовать, охотиться, ловить рыбу, водить машину и боксировать. Дольше получать удовольствие от выпивки, в конце концов, но не злоупотребляя этим.

— Дурацкий вопрос, уж извини. Конечно! Хотел бы я посмотреть на того человека, кто бы отказался.

— Я могу это сделать, — просто сказал Максим.

— Брось, — сказал Хемингуэй. — Шутка заходит слишком далеко.

— Это не шутка. Волею судьбы в моём распоряжении имеется средство, которое излечит ваш организм от всех имеющихся болезней, даже тех, которые только собираются проявиться в будущем. Очистит его от накопившихся шлаков, омолодит и оздоровит. После этого вы гарантированно получите лет двадцать полнокровной жизни к тому, что отпущено вам сейчас. Разумеется, если не вздумаете покончить с ней дурацким самоубийством.

— Почему дурацким? Иногда самоубийство — единственный выход.

— Нет, — покачал головой Максим. — Настоящий человек, мужчина, не сдаётся никогда. Потому что мы не можем знать, что нам уготовано в следующее мгновение бытия. Да вы и сами это знаете.

— Чудесное спасение? — кривовато усмехнулся Хемингуэй. — Ну-ну. Расскажи это морпехам, как у нас говорят.

— Великому русскому писателю Фёдору Достоевскому в возрасте двадцати девяти лет был вынесен смертный приговор, — сказал Максим. — Его должны были расстрелять. Приговор отменили за минуту до исполнения.

Хемингуэй посмотрел на Максима неожиданно пронзительным ясным и трезвым взглядом. Откуда ни возьмись, появился чёрно-белый кот. Прыгнул писателю наколени, ткнулся головой в ладонь, требуя ласки.

— Бойз, Бойз, — Хемингуэй погладил кота, почесал ему шейку. — Хороший мой.

Кот замурчал, улёгся, прикрыл глаза от удовольствия.

— Ты сам долго собираешься жить? — спросил Хемингуэй.

— Если не убьют, ещё лет семьдесят, — ответил Максим. — Или даже больше.

— Ого, — усмехнулся Хэм. — Неплохо намерил.

Максим молча улыбнулся.

— Давай так, — сказал Хемингуэй. — Сейчас я тебе ничего не скажу. Но найди меня через десять лет. Думаю, что буду здесь же, на Кубе. Тогда и решим. Если, конечно, уговор останется в силе.

— Останется, — сказал Максим. — Что ж, это, пожалуй, мудро. Обещаю. Будем живы — найду.

На следующий утро великий писатель был хмур и неразговорчив. Накануне одним дайкири не обошлось, он прилично выпил вина во время обеда и хорошо добавил виски со льдом вечером за ужином.

Максим заметил, как Хэм, прихлёбывая кофе, посматривает на початую бутылку виски, стоящую на столе, и сказал:

— Могувылечить. Как рукой снимет.

— Что, заметно?

— Заметно.

— От похмелья есть только два лекарства, — сказал Хемингуэй. — Полстакана виски или время. Первое — быстрое и потом наверняка захочется добавить ещё. Второе долгое. Просто перетерпеть, и к обеду отпустит.

— Нам ехать, — сказал Максим. — Поэтому ни первое, ни второе не поможет. Разве что за, а руль сяду я.

— Ну уж нет, — сказал Хэм. — То есть, не то, чтобы я тебе не доверял, но…

— Тогда примите моё лекарство, — сказал Максим. — Я настаиваю. С нами моя жена и двое фактически новорожденных. Не заставляйте меня о них беспокоиться. Или можно отложить выезд на завтра. С условием, что сегодня вы не будете пить.

— На завтра не получится, завтра мы уже должны быть в Гуантанамо, иначе все мои планы полетят к чёрту.

— Тогда лекарство. Или я сажусь за руль.

— Хм. А оно точно поможет?

— Гарантирую.

— Уговорил, давай.

Максим протянул капсулу каспарамида — мощного антиалкогольного и антипохмельного средства из будущего, название которого фармацевты СССР 2.0, не мудрствуя лукаво, взяли прямо из знаменитой повести братьев Стругацких, продолжающей жить и в двадцать первом веке [1].

Хемингуэй повертел капсулу в пальцах, разглядывая, затем проглотил, запил водой.

— Минут пять-десять, — сказал Максим.

Действие каспарамида, как и всегда, оказалось поистине волшебным. Уже через три минуты глаза Хемингуэя удивлённо распахнулись, а ещё через две он заявил, что похмелье, действительно, сняло, как рукой.

— Поразительно. Впервые такое зелье встречаю. Как называется?

— Каспарамид, но название ничего вам не даст, его нет в продаже.

— А за хорошие деньги?

— Нет.

— Даже за очень хорошие?

— Ограниченная экспериментальная партия, — сказал Максим. — Сделано в Советском Союзе. Если хотите, могу оставить упаковку из дюжины капсул, но учтите, что больше не будет. Употреблять только в самом крайнем случае.

— Давайте, — согласился Хемингуэй. — Дюжина таких избавлений от похмелья — это царский подарок. Кстати, о подарках. Ты, надеюсь, читаешь по-английски?

— Не так хорошо как по-русски или по-немецки, но — да, читаю.

Хемингуэй ушёл в дом и вскоре вернулся с книгой в руках. В верхней части чёрной обложки крупным чётким красным шрифтом было напечатано название. For Whom theBell Tolls. Ниже шла полоса с изображением чёрно-белых гор на фоне голубого неба и какого-то здания с красной крышей, похожего на церковь. В нижней части обложки белым «рукописным» курсивом — Ernest Hemingway.

— Ого, — сказал Максим. — Это ваш последний роман?

Он читал «По ком звонит колокол», но, разумеется, должен был притвориться, что видит эту книгу впервые. В какой-то мере так и было, — раньше ему не попадалось первое издание «По ком звонит колокол» на английском языке.

— Да. В сороковом году только вышел. Я там подписал.

Максим открыл, посмотрел. На титульном листе размашистым почерком было написано: With all best wishes to Max and Ludmila [2]. И подпись: Ernest Hemingway.

— Спасибо, — сказал Максим искренне и пожал писателю руку. — Вот это по-настоящему царский подарок, а не мой. Будет что завещать внукам.

Хемингуэй довольно улыбнулся. Можно было ехать.

[1] «Трудно быть богом».

[2] С наилучшими пожеланиями для Макса и Людмилы (англ.)