— Капитан! — крикнул Максим. — Мне нужна ваша каюта и наш доктор! Жена рожает!

— Разрешаю! — откликнулся Винченцо Гамбино. — Ну вы, ребятки, нашли время!

Максим увёл Людмилу с палубы, помог добраться до каюты капитана, уложил, крикнув по дороге судового врача.

Лоренцо Мальдини, словоохотливый, как многие итальянцы, сорокавосьмилетний сицилиец из Палермо, любитель хорошо выпить и не менее хорошо закусить, но в то же время врач от Бога (Максим был свидетелем, как на шестой день плавания он блистательно прооперировал вахтенного помощника капитана, у которого случился приступ аппендицита) примчался через две минуты со своим докторским чемоданчиком.

Вслед за ним кок Энрико Трапаттони и матрос Чезаре Сальвадоре, тот самый, которого недавно спас Максим, тащили кастрюлю с горячей водой.

— А я говорил, что мы будем рожать в море, — бодро заявил с порога Лоренцо Мальдини. — Ничего, всё будет прекрасно, нет ни малейшего повода для беспокойства, — продолжил он, засучив рукава и умывая руки с мылом. — Макс, вы мне здесь не нужны. Марш на палубу, там кажется у нас какие-то проблемы, помогите капитану их решить, если сможете. А здесь я и сам справлюсь.

Снаружи рявкнула 88-миллиметровая пушка субмарины. Раз и ещё раз.

— А-ааа! — закричала Людмила.

— Марш отсюда! — приказал врач.

— Там двойня, — сказал Максим. — Учтите, Лоренцо.

— Откуда вам это известно?

— Известно. Действуйте, надеюсь на вас.

Он развернулся и кинулся наверх. Врач был прав, — от его помощи наверху сейчас зависело больше, чем от пустых переживаний внизу. Его Людмила — молодая здоровая женщина, ей, как и всякой женщине, самой природой предназначено рожать, справится.

Максим выскочил на палубу, мгновенно оценивая обстановку.

Носовое орудие субмарины успело влепить в борт и корму «Пилар» два снаряда, и теперь лодка Хемингуэя потеряла ход и опасно кренилась набок примерно в одном кабельтове от субмарины.

Немецкие моряки разворачивали орудие, чтобы добить наглеца.

Пистолет-пулемёт Томпсона и противотанковое ружьё — «страшное» оружие «Пилар» молчали.

«Морская звезда» держалась от субмарины и лодки Хэма на расстоянии примерно трёх кабельтовых, стараясь не попасть под удар торпедных аппаратов и пушки.

— Капитан! — Максим вошёл в рубку. — Винтовка есть? Я знаю, что есть. Надо кончать с этим делом.

— А попадёшь на таком расстоянии?

Максим посмотрел ещё раз. Метров пятьсот. Многовато, но попробовать можно.

— Постараюсь. Я хорошо стреляю.

— Держи, — Винченцо Гамбино протянул ему незнакомую винтовку с оптическим прицелом. — Это Carcano, шестизарядная. Целиться нужно под обрез.

Приказал принести, а стрелять не решился, догадался Максим. Взял винтовку, передёрнул затвор, посылая патрон в ствол.

— КИР, — позвал мысленно. — Достану я цель из винтовки Carcano на пятистах метрах?

— Хороший вопрос, — отозвался КИР. — Ли Харви Освальд из такой винтовки убил американского президента Джона Кеннеди. Правда, он стрелял с восьмидесяти метров. Но и ты — не Освальд, а гораздо лучше. Опять же, прицельная дальность у Carcano, как у меня в памяти записано, две тысячи метров. Так-то в руках я её не держал. Во-первых, у меня нет рук, а во-вторых…

— Понял, спасибо.

— Всегда пожалуйста.

— Капитан, — попросил Максим. — Можно малый ход?

— Можно, если недолго.

— Я быстро.

Гамбино кивнул и передвинул рукоять машинного телеграфа на «малый ход».

Тем временем усилился ветер, а вместе с ним и волнение. Пушка субмарины снова выплюнула снаряд.

На этот раз мимо, — «Пилар» очень удачно качнуло на волне.

Максим поймал в перекрестие прицела орудие субмарины и трёх моряков-артиллеристов возле него. Двух наводчиков и одного заряжающего. Выбрал заряжающего, — тот как раз тащил новый снаряд из специального пенала, расположенного на палубе.

Вдох-выдох.

Задержал дыхание.

Удар сердца.

Указательный палец выбрал свободный ход спускового крючка.

Выстрел!

Удар сердца.

Моряк выронил снаряд и повалился на палубу.

Максим передёрнул затвор, прицелился и снова выстрелил.

Вторая пуля прошла мимо.

А вот третья нашла цель, и один из наводчиков упал.

Третий затравлено оглянулся, подбежал к одному товарищу, потом к другому, проверяя, живы ли они. Подхватил первого наводчика под мышки, потащил к рубке.

Ещё четверо моряков выскочили на палубу, кинулись на помощь товарищу.

Со стороны «Пилар» раздался винтовочный выстрел, и один из новоприбывших, схватился заплечо и присел.

— Молодец, Папа [1], — прошептал Максим, приникая к прицелу. — Бей фашистских гадов.

— Ааааа! — раздался снизу крик Людмилы. — Аааа!

Господи, взмолился Максим, сделай так, чтобы роды прошли успешно. Очень тебя прошу. Я буду хорошим, правда.

И тут же тонкий младенческий писк, который на палубе расслышал только Максим с его феноменальным слухом, засвидетельствовал рождение нового человека.

Слава тебе, Господи, подумал Максим. Спасибо. Теперь помоги второму. И жене моей.

Он нажал на спусковой крючок всё так же, между двумя ударами сердца, и ещё один немецкий моряк рухнул на палубу субмарины, будто споткнувшись на ходу.

Следует отдать должное врагу, он не растерялся и не бросил своих. К тому же переменчивый ветер решил помочь немцам, и усилившееся волнение сбило прицел Максиму и Хемингуэю (позже выяснилось, что стрелял из винтовки «Спрингфилд» образца 1903 года именно он).

Немцы поспешно затащили внутрь убитых и раненых, и подлодка начала срочное погружение.

И в этот момент раздался новый крик Людмилы.

Максим сунул в руки капитану винтовку и побежал вниз.

Коротко прогрохотал по трапу, на мгновение замер возле каюты, затем решительно распахнул дверь.

Как раз вовремя, чтобы увидеть эпическую картину: слегка растерянный кок Энрико Трапаттони держит на руках завёрнутого в простыню младенца, а врач Лоренцо Мальдини достаёт откуда надо ещё одного.

Секунда, другая, и новорожденный, сделав самостоятельно первый вдох, возмущённо пищит, как бы негодуя на то, что ему пришлось сменить комфортное бытие в животе у мамы на вот это вот всё.

— Поздравляю, — сказал Мальдини, оглянувшись на Максима. — У вас мальчик и девочка. Оба здоровы. И мама тоже. Нет, но откуда вы знали о двойне, а?

— Интуиция, — сказал Максим и взял у кока сына. Маленький человек смешно сморщил носик, причмокнул и открыл глаза. Были они серо-голубого оттенка и смотрели на окружающий мир, как показалось Максиму, с явным интересом.

— Ну что, — спросил Максим по-русски. — Как тебе здесь?

Сын требовательно заорал.

— Есть хочет, — сказала Людмила тоже по-русски. — Дай его мне, дорогой. И его, и её. Обоих мне давайте. Кормить буду.

— Ага, — сказал Максим, положил новорожденного сына на живот жене, помог ему найти сосок. Рядом Лоренцо Мальдини положил девочку, которой уже успел обрезать и перевязать пуповину.

Оба ребёнка немедленно прекратили орать и сладко зачмокали.

— А теперь идите, — скомандовала Людмила мужчинам уже по-итальянски. — Идите, идите, я сама справлюсь.

Все трое вышли из каюты.

— Спасибо, Лоренцо, — искренне поблагодарил Максим врача и кока. — И тебе, Энрико, спасибо.

— Да брось ты, — сказал кок. — Нашёл, за что благодарить. Правда, Лоренцо?

— Правда, — сказал Лоренцо. — Ты, Энрико, подумай, как праздновать будем. Шутка ли — сразу двое новых людей на свет появились! Вино осталось у нас ещё?

— Осталось, осталось. Не волнуйтесь, отпразднуем как надо.

Опасения Максима, что подлодка продолжит атаки, не оправдались. То ли немцам требовалось пополнить запас торпед, то ли командир субмарины решил не связываться дальше со столь неудобными и наглыми мишенями, так и норовящими потопить его самого, но лодка ушла, словно растворилась в Атлантическом океане, и вскоре Максим знакомился с хозяином «Пилар». Это был, конечно же, сам Эрнест Хемингуэй.

— Привет, ребята! — громогласно заявил тот, поднимаясь на борт «Морской звезды». — Вы чертовски вовремя здесь оказались, должен признать. А главное, кто-то у вас чертовски точно стреляет. Кто это был? Спасибо ему и всей команде! Когда прибудем в Гавану, выпивка за мой счёт.

— Стрелял я, — признался Максим по-английски. — Но и вы неплохо стреляете. А пишите так вообще превосходно.

— Ого, — сказал Хемингуэй. — Так вы меня читали? Ладно, об этом потом. У меня двое легкораненых на борту, один двигатель разбит, второй повреждён. Пробоины мы кое-как заткнули, но, боюсь, сами до Гаваны не доберёмся. Капитан, поможете? — обратился он к Гамбино.

— Странный вопрос, — ответил капитан «Морской звезды». — Конечно, поможем.

Пока Лоренцо Мальдини оказывал помощь раненым, а старший и второй механик «Морской звезды» вместе с механиком «Пилар» осматривали повреждённые двигатели лодки Хэма, капитан и Максим пригласили последнего в кают-компанию, расположенную рядом с камбузом и одновременно служащую столовой.

— Неплохо живёте, — заметил Хемингуэй, усаживаясь за стол, на который Энрико уже поставил кувшин с красным вином, три стакана, тарелку с нарезанным сыром, миланской сырокопчёной колбасой, хлебом и маринованными оливками.

— Извините, в свою каюту пригласить не могу, — сказал Гамбино. — Кстати, Макс, сегодня я сплю у тебя.

— Конечно, — согласился Максим.

— Заинтриговали, — сказал Хемингуэй.

Капитан разлил вино по стаканам, а Максим кратко объяснил писателю, в чём дело.

— Вау! — воскликнул Эрнест. — Двойня⁈ И вот именно тогда, когда мы чуть не потопили этих проклятых наци? Чёрт возьми, за это необходимо выпить!

Они выпили, и капитан тут же налил снова.

— За победу! — провозгласил он. — Мы же победили, верно?

— Ещё бы, — подтвердил Хемингуэй. — Враг трусливо сбежал с поля боя. Если это не победа, тогда я не знаю, что назвать победой.

— Давайте за победу, — сказал Максим. — За нашу маленькую, но, главное, за ту большую, которая ещё впереди.

Они выпили, закусили сыром, колбасой, хлебом и оливками.

Поговорили о войне, о немецких подводных лодках, шныряющих в Атлантике, Карибском море и Мексиканском заливе.

— Наци совершенно обнаглели, — пристукнул Хемингуэй кулаком по столу. — Мне рассказывали, что их экипажи даже иногда посещают бордели на Кубе! Каково? Сам не видел, врать не буду, но, чёрт возьми, просто так такие слухи не рождаются… — он ненадолго задумался и уже тише и спокойнее возразил сам себе. — Хотя нет, чего это я, ещё как рождаются. Мне ли не знать. Но всё равно их здесь быть не должно. Нацистов я имею в виду. Вместе с их грёбаными субмаринами.

— Не так уж долго осталось ждать, — сказал Максим, который давно успел проконсультироваться на сей счёт с КИРом. — Скоро немцам придётся платить слишком дорогую цену за каждое потопленное судно союзников. В следующем году адмирал Карл Дёниц выведет свои «волчьи стаи» из Северной Атлантики. А если повезёт, то уже и в этом.

— Что значит — повезёт? — спросил Хемингуэй.

— Факторов много, — пояснил Максим. — Один из них, важнейший, -действия Советского Союза. Если Красной Армии удастся нанести вермахту крупные поражения и самой таковых избежать, то ситуация в войне резко изменится.

— Ты так уверенно говоришь, словно что-то знаешь, — пристально посмотрел на Максима Хемингуэй.

— Конечно, знает, — сказал Гамбино. — Он же русский.

— Ну и денёк сегодня, — удивлённо покачал головой знаменитый американский писатель. — Сначала я охочусь за немецкой подводной лодкой, а потом мне помогает справиться с ней меткий стрелок, который, к тому же, оказывается русским. Да не просто меткий, а… с какого расстояния вы стреляли? — спросил он Максима. — Я прикидывал, выходило полторы тысячи футов, никак не меньше. Да ещё и волны. Но как стрелял! Я даже в кино такого не видел. Ни единого промаха. Фантастика. Уж кто-кто, а я знаю толк в стрельбе, можете поверить.

— Один раз всё-таки промазал, — уточнил Максим и разлил вино по стаканам. — Но главное не то, как мы вели бой, а то, что моя жена в это время рожала двойню.

— Вот именно! — воскликнул Хемингуэй. — Напиши я такое в романе, сочтут, что старина Хэм исписался и решил попробовать себя в бульварной литературе.

— Бульварная литература тоже разной бывает, — возразил Максим. — Взять приключения Шерлока Холмса, принадлежащие перу Конан Дойла. Или даже «Три мушкетёра» Александра Дюма. Это бульварная литература или нет?

— Да, — засмеялся Хемингуэй. — Поймали. С одной стороны — чтиво. Но оторваться невозможно. Как от приключений Холмса и Ватсона, так и мушкетёров.

— Жаль, мы не знаем, как относился к «Трём мушкетёрам» Лев Толстой? — подмигнул Максим.

Хемингуэй задумался.

— Соревноваться с Толстым — всё равно, что выйти на ринг против Джека Дэмпси [2], — сказал он уклончиво. — Но, думаю, с вашим Тургеневым я уже на равных.

— Как по мне, вы его превзошли, — искренне сказал Максим. — Ваши «Фиеста», «Прощай, оружие!» да и рассказы — прекрасны. Предлагаю выпить за ваш талант.

— Хм, польщён, — сказал Хемингуэй. Было заметно, что ему и впрямь приятно.

В Гавану пришли на следующее утро. «Морская звезда» привела лодку Хемингуэя на буксире, и тот немедленно взялся сопроводить Максима и Людмилу вместе с детьми на американскую военную базу в заливе Гуантанамо, где, по его словам, у него имелись хорошие знакомые.

— От Гаваны до Гуантанамо пятьсот семьдесят миль на автомобиле, — сказал он. — Я бы вас и на «Пилар» туда доставил, но пока её отремонтируют… Так что поедем на машине. Сегодня вы у меня, а завтра с утра поедем.

— Уверены? — спросил Максим. — Не хотелось бы вас беспокоить. Мы можем и в отеле остановиться. А вы за нами заедете утром.

— Бросьте, Макс, — поморщился Хемингуэй. — Вы не знаете, о чём говорите. Какой ещё отель? Хотите, что вас ограбили? К тому же вы не знаете испанского. Или знаете?

— Не знаю, — признался Максим. — Немецкий, английский, немного итальянский.

— Вот видите. Даже слушать ничего не хочу. Вы — мои гости. К тому же, я ваш должник.

— Уговорили, — улыбнулся Максим. — Приятно, когда один из лучших писателей двадцатого века считает себя твоим должником.

— Что значит «один из»? — делано возмутился Хемингуэй. — Почему не лучший?

— Потому что ваши лучшие вещи ещё впереди, — сказал Максим.

Хемингуэй испытующе глянул на Максима, но ничего не сказал.

Перед тем как покинуть «Морскую звезду», Максим расплатился с Винченцо Гамбино и поблагодарил его за путешествие.

— Это было незабываемо, — сказал он.

— Для всех нас, для всех нас, мой мальчик, — расчувствовался старый морской волк, обнимая на прощанье его и Людмилу. — Счастливого вам дальнейшего пути. И вообще счастья. Если окажетесь когда-нибудь в Палермо, то вы знаете, где меня найти. Да хранит вас Иисус и Дева Мария.

Они тепло попрощались с командой, погрузились в машину Хемингуэя, которую писатель успел подогнать к трапу (это был роскошный Lincoln Cabriolet Continental образца 1941 года), и выехали с территории порта.

Усадьба Хемингуэя находилась в пригороде Гаваны Сан-Франциско-де-Паула. Пока ехали, обдуваемые тёплым майским ветерком, Хэм успел рассказать, что приобрёл усадьбу в собственность относительно недавно, в декабре сорокового года.

— Отдал восемнадцать с половиной тысяч баксов, — небрежно похвастался он. — Но оно стоит того. Сами увидите.

— Жить на берегу тёплого океана, — сказал Максим, чтобы поддержать разговор. Он сидел впереди, рядом с Хемингуэем и держал на руках спящего сына. — Что может быть лучше?

— Ничего, — подтвердил Хемингуэй. — Разве что замороженный дайкири [3] с двойной порцией рома и коты, но это не точно.

Третья жена писателя, известная журналистка и тоже писательница Марта Геллхорн, поначалу встретила незваных гостей с дежурной холодноватой любезностью. Однако, попав под обаяние сразу двух младенцев (своих детей у Марты не было), быстро отошла и превратилась в настоящую хозяйку — искреннюю и гостеприимную.

Максиму, Людмиле и детям отвели целый отдельный четырёхкомнатный дом, расположенный в саду.

— В прошлом году построил, — сообщил Хемингуэй. — Специально для гостей. Давай, бросай вещи, и пошли выпьем.

— Не рановато? — спросил Максим. — Одиннадцать утра.

— Дожидаться полудня, чтобы выпить дайкири — это снобизм, — заявил Хэм. — Снобизм и ханжество. Пошли, пошли, — он крепко хлопнул Максима по плечу. — Не одному же мне пить.

[1] Прозвище Хемингуэя.

[2] Профессиональный американский боксёр, чемпион мира в супертяжёлом весе.

[3] Любимый коктейль Хемингуэя.