Бекетов глянул на Максима, достал из ящика стола пачку папирос «Казбек», протянул:

— Закуривайте, Максим Алексеевич.

— Благодарю, но откажусь. Стараюсь курить как можно меньше.

— Что так? Простите за столь личный вопрос.

— Ничего. Никотин вызывает зависимость, а я не люблю быть зависимым. От чего бы то ни было.

— Уважаю, — сказал Бекетов. — Что ж. По поводу создания ведущего в стране ракетного ОКБ скажу, что вы практически мысли мои читаете. Будущее за ракетной техникой, я в этом убеждён. Вот только…

— Что?

— Товарищ Берия мне, конечно, звонил, но сказал не всё. Хотелось бы знать, насколько широки ваши полномочия.

— А вы осторожный человек, Василий Алексеевич, — улыбнулся Максим.

— Жизнь научила, Максим Алексеевич, — ответил Бекетов. Тоже с улыбкой.

— Если я скажу, что после моего звонка уже на следующий день Президиум Верховного Совета СССР выпустит указ, по которому все заключённые вашей «шарашки» досрочно освобождаются и с них снимаются все судимости, вы поверите?

Бекетов изумлённо приоткрыл рот, потом закрыл.

— Возможно, не поверите, — сказал Максим, продолжая улыбаться. — А зря. Потому что это правда. Давайте, зовите Глушко, побеседуем.

Бекетов встал, открыл дверь и громко позвал:

— Заключённый Глушко, ко мне!

Через пятнадцать секунд в кабинет вошёл молодой человек лет тридцати с лишним с серьёзным лицом и упрямыми глазами.

— Заключённый Глушко прибыл! — доложил он.

— Садись, Валентин, — кивнул ему на свободный стул Бекетов. — Знакомься. Это майор государственной безопасности товарищ Седых Максим Алексеевич.

Максим протянул руку.

Глушко помедлил, затем протянул навстречу свою.

— У товарища майора для нас новости, — сказал Бекетов. — Интересные. Прошу вас, Максим Алексеевич.

Максим вкратце повторил сказанное.

Глаза инженера-конструктора расширились.

— Вы это серьёзно? — спросил он.

— Я люблю пошутить, — ответил Максим. — Но не в этом случае.

— Двадцать девять человек, — голос Глушко дрогнул. — Нас здесь двадцать девять человек заключённых. И все освободятся?

— Все, — подтвердил Максим. — Больше того, я намерен перевести к вам Сергея Павловича Королёва. Знаете такого?

— Ещё бы! Королёв один из лучших инженеров, которых я только знаю! — с энтузиазмом воскликнул Глушко.

— Он сейчас в Омске, у Туполева, — сказал Максим. — Как только будете готовы, переведём его к вам.

— Что значит… Да я уже готов, хоть сейчас!

— Прекрасно. Значит, можете сообщить вашим товарищам. Завтра… в крайнем случае послезавтра, учтём непредвиденные обстоятельства, выйдет Указ Президиума Верховного Совета СССР о вашем освобождении и снятии всех судимостей. То же самое касается и Королёва, который пребудет к вам… — он подумал. — Скажем, послезавтра. Я его сам привезу.

— Сами? — удивился Бекетов. — До Омска больше полутора тысяч километров по железной дороге. По обычной и вовсе почти две.

— У меня свой самолёт, — сказал Максим. — Мне всё равно в Омск нужно к Туполеву. Заодно и Королёва доставлю.

— Свой самолёт… — пробормотал Бекетов. — Однако.

— Не корысти ради, — сказал Максим. — А дела для.

— Ни минуты не сомневаюсь, — заверил Бекетов. — Но всё равно впечатляет.

— Даже больше, чем завтрашний Указ Президиума Верховного Совета? — усмехнулся Максим.

— Ага, — простодушно подтвердил Бекетов. — Указ — это… указ. Бюрократическая процедура, можно сказать. Хоть и очень важная, не спорю. А свой самолёт… — он мечтательно поднял глаза к потолку.

Мальчишки, подумал Максим. Все мы большие мальчишки.

— Скажите, товарищ майор… — подал голос Глушко.

— Максим Алексеевич, — сказал Максим. — Или даже просто Максим.

— Хорошо, Максим Алексеевич, — сказал Глушко. — Я забыл спросить. Что нужно от всех нас и от меня лично, чтобы эта сказка стала былью?

— Только обещание остаться здесь, в Казани, и ударным трудом доказать, что я в вас не ошибся.

— Это я могу обещать, — твёрдо сказал Глушко.

— Вот и отлично. Но это ещё не всё. Во-первых, жить вы будете как свободные люди. На улице Лядова, в доме номер пять для вас уже готовят комнаты. Каждому — отдельная.

— Отдельные комнаты… — зачарованно повторил Глушко. — Не верю своим ушам.

— Комнаты, оклад жалования, талоны на питание и продукты, — сказал Максим. — Премии за хорошую работу. Но и это ещё не всё. Вам придётся ускориться. Причём так, как не ускорялось никогда ни одно опытно-конструкторское бюро в мире.

— Я понимаю, — кивнул Глушко, — нужно переломить ход войны, всемерно приблизить нашу победу и…

— Не только это, — перебил его Максим. — Хотя победа — да, на сегодня главное. Но я имел в виду не только её. Мы должны вырваться далеко вперёд в научно-техническом развитии. Так далеко, что догнать нас будет практически невозможно.

Глушко засмеялся и бросил жадный взгляд на пачку папирос «Казбек», лежащую на столе.

Бекетов заметил этот взгляд, открыл коробку, протянул конструктору.

— Берите, Валентин.

— Благодарю. А можно две?

— Берите всю коробку, — махнул рукой Бекетов. — Будем считать, первая ваша премия. Авансом, так сказать.

— Вот спасибо так спасибо! — обрадовался Глушко. — Товарищей угощу. В честь праздника сегодняшнего. Что касается научно-технического ускорения, — он чуть исподлобья, словно проверяя реакцию, посмотрел на Максима. — Просто так, одним желанием, оно не достигается.

— Не просто так, — сказал Максим. — Представьте себе, что к вам попали разработки новых материалов, двигателей, технологий и прочего из будущего. Помогло бы это ускориться?

— Шутите, — сказал Глушко.

Бекетов помалкивал, и Максим подумал, что до товарища капитана госбезопасности наверняка дошли кое-какие слухи.

Что ж, это неизбежно. Какие подписки о неразглашении ни давай, какие грифы секретности ни ставь, а шила в мешке не утаишь.

Одно хорошо. В воюющем Советском Союзе, где все средства массовой информации находятся под жёстким контролем партии и правительства, слухи остаются слухами. Кто-то им верит, кто-то не верит. Главное, чтобы жить не мешали и дело делать. А дальше решим, как с ними поступить. Подтверждать или так и оставить слухами.

— Нет, сказал Максим. — Не шучу. Моё отношение к шуткам в серьёзном деле мы уже обсуждали.

Он открыл портфель, который принёс с собой, достал оттуда две папки, положил на стол.

— Здесь, — он указал на папки, — конкретные разработки, предложения и технические решения по жидкостным ракетным двигателям. Эти двигатели позволят нашим баллистическим ракетам, оснащённым любыми боеголовками, вплоть до ядерных, уже через несколько лет достигать любой точки земного шара. Кроме этого, выводить на орбиту искусственные спутники Земли с научной и военной аппаратурой и даже отправлять человека в космос. В перспективе — Луна и другие планеты Солнечной системы. О некоторых из этих разработок вы наверняка догадывались, о каких-то мечтали, с какими-то столкнётесь впервые. Возьмите, изучите. Мне нужно от вас резюме и примерный план по срокам выполнения. Что можно и нужно сделать в первую очередь, что во вторую, третью и так далее. Неделя вам на всё про всё. А я пока слетаю в Омск, привезу вам Королёва. Да, повторю, ваше освобождение — вопрос решенный. Завтра-послезавтра готовьтесь к переезду. Вопросы?

— Подождите… — Глушко ошеломлённо помотал головой, потом протянул руку к папке. — Можно глянуть?

— Конечно, это для вас, я же сказал.

Инженер-конструктор, зэк, открыл первую папку и погрузился в материал.

Максим знал, что там — чертежи, схемы и технические пояснения к двигателям РД 107 и РД 108, которые сам Валентин Глушко вместе с коллективом ОКБ- 456 начнёт разрабатывать только через восемь лет, в 1954 году и закончит через три года, в 1957-м. На основе этих двигателей Сергей Королёв создаст ракету Р-7, знаменитую двухступенчатую «семёрку», которая обеспечит ядерный паритет СССР, полёт Юрий Гагарина и многие, многое другое.

Там, уже в другой реальности.

В этой всё должно произойти быстрее.

— Насос окислителя… — бормотал Глушко, жадно всматриваясь в бумаги, — теплообменник… спиральные трубки испарителя жидкого азота… умно, умно. Двухстеночная камера сгорания… всего четыре камеры… — он оторвался от бумаг, посмотрел на Максима горящими глазами. — Это невероятно, — сообщил.

Максим подумал, что это словечко, а вместе с ним «фантастика» и подобные по смыслу, он уже слышал множество раз, а услышит ещё больше.

— Откуда это у вас? Это же мои воплощённые идеи и мечты! А кое-что, вы правы, мне даже в голову не приходило!

— Пока вам этого знать не обязательно, Валентин Петрович, — сказал Максим. — Но со временем узнаете, обещаю. Главное, что всё это, — он снова указал на папку, — проверено и работает. Можете не сомневаться. Так что, хватит вам недели?

— Хватит, — сказал Глушко. — Можно ещё один вопрос?

— Хоть два.

— Кто вы, Максим Алексеевич? Нет, я вижу на вас форму майора государственной безопасности, вижу, что вы Герой Советского Союза, орденоносец, но… Кто вы на самом деле?

— А я разве не сказал? — удивился Максим. — Что ж, говорю. Я, Валентин Петрович, заместитель председателя очень важного, только что образованного комитета при Совнаркоме. Называется он КНБ — Комитет нового будущего. Председатель Комитета — товарищ Сталин. Заместители — я, Лаврентий Павлович Берия и Вячеслав Михайлович Молотов. Вы и всё ваше ОКБ отныне входите в зону интересов нашего Комитета, если можно так выразиться. Входите очень плотно. Ещё вопросы?

Вопросов больше не возникло, и Глушко был отпущен вместе с папками, коробкой папирос и радостными новостями для товарищей.

— У меня есть вопрос, — сказал Бекетов. — Не возражаете?

— Давайте.

— Я правильно понимаю, что со своей нынешней должностью руководителя ОКБ мне можно прощаться?

— Думаю, да, — ответил Максим. — Вы отлично поработали, Василий Алексеевич, и я уверяю, что Родина вас не забудет. Но в новых условиях вы будете нужны в другом месте.

— В каком не намекнёте?

— Намекну, — сказал Максим. — В НКВД создаётся новая очень важная структура. Необходимая нам сейчас, как воздух. Главное направление — контрразведка[1]. Ваши таланты и способности там очень пригодятся. Большего пока сказать не могу, извините.

Конструкторское бюро Туполева называлось в это время ЦКБ-29 НКВД и располагалось в центре Омска, в четырёхэтажном здании управления Иртышского речного пароходства на правом берегу Иртыша.

По сути это была точно такая же «шарашка», как и в Казани, но со своими особенностями.

Главная из которых заключалась в том, что бюро полностью подчинялось НКВД, и руководителями его были люди, в отличие от казанского Бекетова, ни черта не понимающие в технике.

Майор государственной безопасности В. Балашов и его заместитель Крючков, тоже майор.

С ними Максиму пришлось иметь дело сразу же, как только он долетел до Омска и добрался до здания ЦКБ.

— Я извиняюсь, — во взгляде майора Балашова не читалось ни малейшего желания помочь и пойти навстречу. — Что значит — переходит в ваше распоряжение? До нас не доводили. Гражданин Королёв — осуждённый и останется таковым, пока не выйдет указ о его освобождении. Тогда, после всех необходимых формальностей, и забирайте.

— Указ выйдет завтра, — сказал Максим. Ему не предложили даже сесть, и он почувствовал, что начинает заводиться. Эти двое видели перед собой такого же майора государственной безопасности, как они сами. Майора, который прибыл из Москвы и начинает качать права. Комитет нового будущего при Совнаркоме? Впервые слышим. Да, в удостоверении стоит подпись Сталина. Видно, что майор — «шишка». Но они этой «шишке» не обязаны подчиняться, у них прямое начальство есть.

Всё это Максим понимал, но товарищи майоры Балашов и Крючков могли бы выказать хотя бы каплю уважения. Чёрт возьми, чаю с дороги предложить!

— Я могу поговорить с товарищами Туполевым и Королёвым? — спросил он.

— Нет, — скучным голосом ответил Балашов. — Они работают. Заняты важным государственным делом.

— Позвонить можно? — показал глазами на телефон Максим.

— Куда?

— В Москву.

Балашов и Крючков переглянулись.

— Не хочу на вас давить, но советую разрешить. Поверьте, иначе всё для вас будет очень плохо, — сказал он сдержанно.

— Не пугай, майор, — подал голос Крючков, до этого молчавший. Отдалённо он напоминал знаменитого киноактёра Николая Крючкова. Но только отдалённо. — Пуганые.

— А я не пугаю, — сказал Максим. — Я честно предупреждаю. Вы, наверное, ещё не поняли, и только это вас извиняет. Опять же, как вы утверждаете, вам никто не позвонил. Накладка, бывает. Мы можем сделать по-хорошему и можем по-плохому. По-хорошему я отсюда сейчас позвоню в Москву, и всё быстро решится к нашему общему удовлетворению.

— А по-плохому? — спросил Балашов.

— По-плохому, я поеду в областное НКВД и позвоню оттуда. В этом случае можете сразу попрощаться со своими должностями и званиями. Лучшее, что вас ждёт — фронт. Худшее — лагерь. Расстрел пока не обещаю, хоть и могу. Выбирайте.

Балашов и Крючков снова переглянулись.

Балашов неохотно пододвинул телефон к Максиму.

— Звоните.

Максим снял трубку.

Не прошло и минуты, как его соединили.

— Слушаю, — раздался на другом конце провода знакомый голос.

— Здравствуйте, Лаврентий Павлович, Седых беспокоит. Из Омска звоню.

— Здравствуй, Максим. Что там?

— Не было от нас звонка в ЦКБ-29, Лаврентий Павлович. Так местные руководители утверждают.

— Как — небыло? Я дал команду ещё два дня назад, — в голосе Берия прорезались жёсткие нотки.

— Не могу ответить на этот вопрос, Лаврентий Павлович.

— Понятно, что не можешь, это я так… Ладно, со звонком разберусь, а пока… Кто там начальник, я не помню?

— Майор государственной безопасности Балашов, — сказал Максим. — Он здесь, рядом со мной, я из его кабинета звоню.

— Дай ему трубку.

Максим протянул трубку Балашову:

— Вас. Товарищ Берия.

Максим никогдане думал, что человек может так быстро побледнеть.

Вот только что было нормальное полнокровное лицо, а уже через секунду — белое, словно лист бумаги.

Вернее, два лица.

Потому что Крючков тоже побледнел. У него ещё и руки затряслись, сломал две спички, когда пытался закурить; третья только зажглась.

— Майор государственной безопасности Балашов! — гаркнул в трубку Балашов, поднимаясь со стула. — Слушаю вас, товарищ Берия!

— Слушаешь — это правильно, — Максим хорошо различал голос наркома внутренних дел. — Это хорошо. Так вот, слушай. У майора Седых особые полномочия. Лично от меня и товарища Сталина. Всё, что он прикажет, необходимо беспрекословно выполнять. Беспрекословно. Ты понял, майор? За бдительность хвалю, но не путай бдительность с идиотизмом. Всё ясно?

— Так точно, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности! — отчеканил Балашов. — Есть выполнять все указания товарища Седых и не путать бдительность с идиотизмом!

— Вот и молодец, — сказал Берия. — Дай трубку Седых.

— Вас, — Балашов протянул трубку Максиму, другой достал из кармана платок и вытер обильный пот, выступивший на лбу.

Максим взял трубку.

— Слушаю, Лаврентий Павлович.

— Ты там поаккуратнее, — сказал Берия. — Не стоит сразу всех освобождать направо и налево. Постепенно надо. Понимаешь, о чём я?

— Понимаю, Лаврентий Павлович. Люди привыкнуть должны.

— Люди ко всему быстро привыкают, не в этом дело. Не должно создаться впечатление, что партия и органы ошиблись и теперь поспешно исправляют свои ошибки. Человек не привыкнуть должен, а осознать. Осознать, что ему пошли навстречу и делают одолжение. Очень большоеодолжение, когда отпускают его на свободу. Тогда он горы свернёт. Психология. Психология и политика.

— Понимаю, Лаврентий Павлович, — повторил Максим. — Думаю, вы правы, я не всегда учитываю реалии нашего времени. Тороплюсь.

— Вот именно, — сказал Берия. — А ты не торопись. Пять раз думай, потом делай.

— Семь раз отмерь, один раз отрежь, — сказал Максим.

— Не надо семь, — сказал Берия. — Пять раз вполне достаточно.

И положил трубку.

[1] Максим говорит о СМЕРШ.