Все последовали за вождём.

Дальше говорилось много тостов.

Пили за молодых. За победу. За советский народ. За будущее и за детей.

Пили, ели, звенели бокалами, рюмками и вилками.

Максим пил очень мало, скорее пригубливал из бокала вино, а коньяк и водку не пил совсем и заметил, что свадьба — свадьбой, веселье — весельем, а гости стараются не позволять себе лишнего, и крепко выпивших не видать.

Оно и понятно, подумал он. Екатерининский зал Большого Кремлёвского дворца (бывший тронный, между прочим!). Сам товарищ Сталин присутствует за столом. Нет уж, извините, даже любители крепко выпить при таких обстоятельствах будут держать себя в руках. Вон те же Серёга Тимаков и Янек Кос — пьют коньяк, но по половинке рюмки, больше налегают на закуски и еду. Благо, интенданты и повара постарались, даже икра красная и чёрная имеется, балык, колбаса копчёная и сырокопчёная, нежная буженина, сыры, разнообразные салаты. Из горячего — чихахбили, тающий во рту шашлык, запечённая с яблоками утка и целый, тоже запечённый, поросёнок.

Он поймал взгляд Ворошилова и незаметно показал пальцем на себя. Мол, хочу тост произнести.

Климент Ефремович кивнул, постучал ножом по хрустальному бокалу, призывая к тишине, поднялся и сказал:

— Прошу наполнить бокалы и рюмки, товарищи! Пришло время для ответного тоста нашего дорогого Максима. Максим, прошу!

Маршал сел.

Максим поднялся.

— Товарищи, — произнёс он. — В моей благодарной душе есть много, что сказать. Но я постараюсь быть кратким. Знаете, за что на фронте пьют второй тост? Вот здесь сидят мои боевые товарищи, они знают, но пусть помолчат, я сам скажу. Мы сейчас не на фронте, и тост этот не второй, но я произнесу его искренне и от всего сердца. Предлагаю выпить за товарища Сталина! За его здоровье и могучую волю, которая, я это знаю совершенно точно, приведёт нас не только к победе над немецко-фашистскими захватчиками, но и к тому светлому будущему, о котором здесь уже не раз говорилось. За вас, товарищ Сталин!

Свадьба шла своим чередом. В какой-то момент, когда гости уже хорошо расслабились, Сталин кивнул Ворошилову и сделал движение глазами в сторону импровизированной сцены с микрофоном и пианино, устроенной в той части зала, где когда-то стоял трон императрицы Екатерины Второй.

— А теперь — сюрприз и подарок для всех нас! — провозгласил Климент Ефремович. — Заслуженный артист РСФСР Леонид Утёсов! Просим!

И первый зааплодировал.

В зал вошёл Утёсов в сопровождении пианиста. Легко, по-молодому, вскочил на подиум, подошёл к микрофону, улыбнулся знаменитой на весь Союз (фильм «Весёлые ребята» смотрели практически все) улыбкой. Дождался, когда пианист сядет за инструмент. Обернулся к нему, кивнул. Пианист взял первые аккорды и артист запел:

— Как много девушек хороших

Как много ласковых имён

Но лишь одно из них тревожит

Унося покой и сон когда влюблён

Любовь нечаянно нагрянет

Когда её совсем не ждёшь

И каждый вечер сразу станет

Удивительно хорош и ты поёшь

Короткая пауза.

— Подпевайте, — попросил Утёсов.

— Сердце, — подхватили все, — тебе не хочется покоя

Сердце, как хорошо на свете жить

Сердце, как хорошо, что ты такое

Спасибо, сердце что ты умеешь так любить [1]

Концерт получился небольшим, но душевным.

Леонид Утёсов спел свои лучшие песни (словечко «хиты» в те времена ещё не появилось), включая «Одессит Мишка», «Легко на сердце от песни весёлой», «Песня о Каховке», «Раскинулось море широко» и даже «С одесского кичмана». Последнюю по личной просьбе Сталина.

Аплодировали артисту бешено, все ладони отбили. Оно и понятно. Утёсов был всеобщим любимцем, его песни обожали и сильные мира сего, и простые советские люди.

После того, как Утёсова и аккомпаниатора усадили за стол, чтобы они тоже выпили-закусили, и все приготовились сделать это вместе с ними, неожиданно подал голос Сталин.

— Мне говорили, — негромко, но так, что услышали все, произнёс он, — что товарищ Седых тоже умеет петь. И очень неплохо. Хотелось бы послушать. Как вы считаете, товарищи?

«Просим, просим!» — обрадовались товарищи.

Разумеется, отвертеться не удалось. Да Максим и не стал. Поднялся, пошёл к сцене. Вслед за ним, едва слышно вздохнув, поднялся аккомпаниатор.

— Сидите, отдыхайте, — попросил Максим. — Попробую сам. Эти песни вы не знаете.

Он предупредил, что песни, которые он споёт, из будущего. Теперь это можно и нужно было сделать.

— Написаны они в разные годы и разными людьми, — продолжил он. — Сейчас их имена и фамилии вам ничего не скажут. Но я надеюсь, что когда-нибудь страна их узнает, и тогда мы вернём им авторство. Даже, если они будут отказываться. Просто потому, что это слишком далеко Итак, «День Победы».

Он взял аккорд и запел:

— День Победы, как он был от нас далёк,

Как в костре потухшем таял уголёк.

Были вёрсты, обгорелые, в пыли, —

Этот день мы приближали как могли.

Этот День Победы

Порохом пропах,

Это праздник

С сединою на висках.

Это радость

Со слезами на глазах.

День Победы!

День Победы!

День Победы! [2]

Потом он спел «Туман, туман» Колкера и Ежова, «Романс для Анны» Геннадия Жукова, «Серёгу Санина» Юрия Визбора, «Махнём не глядя» Баснера и Матусовского и, наконец, «Смуглянку». Про последнюю рассказал, что эта песня уже написана, но не исполняется, так как клавир утерян. Однако у авторов — поэта Якова Шведова и композитора Анатолия Новикова остались черновики, и сразу после войны песня будет восстановлена.

— Думаю, теперь это получится раньше, — пообещал он. — Специально этим займусь.Уж больно песня хорошая.

И начал:

— Как-то летом на рассвете

Заглянул в соседний сад,

Там смуглянка-молдаванка

Собирает виноград.

Я краснею, я бледнею,

Захотелось вдруг сказать:

'Станем над рекою

Зорьки летние встречать'.

Раскудрявый клён зелёный, лист резной,

Я влюблённый и смущённый пред тобой,

Клён зелёный, да клён кудрявый,

Да раскудрявый, резной!

«Смуглянка» имела оглушительный успех. Как, впрочем, и всё выступление Максима. Конечно, манерой исполнения, артистизмом и владением голосом ему было не сравниться с Утёсовым, но сам факт, что человек из будущего поёт песни из будущего оказал неизгладимое впечатление на слушателей.

Однако завершить концерт «Смуглянкой» не удалось.

— Очень хорошо, — похвалил Сталин. — Очень хорошие песни, и спел замечательно, с душой. Но, если я правильно понял, все они написаны в нашем, двадцатом веке. А хотелось бы услышать что-нибудь из двадцать первого.

Максим задумался.

Спеть ту, что он пел в Ростове, на стихи Дмитровского? Не поймут. В Ростове не поняли, и здесь не поймут.

— КИР, — позвал он мысленно, — выручай. Что-то я растерялся. Просят спеть песню из двадцать первого века. Нужно что-то такое… с одной стороны всем понятное, а с другой — совсем для них новое и необычное.

— Философское и в тоже время лирическое, — сказал КИР.

— Да. Наверное.

— «Ветер» помнишь? Классика двадцать первого века, можно сказать. Написана в две тысячи двадцать пятом году.

— Точно, помню такую. Давай текст и ноты.

— Держи.

— Песня «Ветер», — объявил Максим. — На стихи Полины Орынянской, музыка Таис Логвиненко.

Кружат птицы над степью —

бесприютные тени.

Рыжий ветер пасёт

белогривые ковыли.

Мы любили других,

но останемся с теми,

кто посеял ветра

в этой жаркой пыли.

Кто бы раньше сказал,

кто бы раньше послушал,

как тихи облака

над земной маетой

и шумит не камыш —

это шепчутся души

у знакомой реки,

за далёкой чертой.

Оглянись только раз.

Занавески из ситца.

Было всё навсегда,

кроме боли и слёз.

А теперь ты и сам

безымянная птица.

Это ветер тебя

с пепелища унёс.

Сладкий дым, старый дом,

света жёлтые пятна

и колодезный скрип

не храни, не забудь.

Клонит ветер траву —

непутёвый, попятный.

Сохрани и спаси

как-нибудь, как-нибудь.

Только ветра порывы,

только пыль и дорога.

Но у Бога все живы,

живы у Бога.

Затихли последние аккорды, и наступила тишина. Полная, звенящая.

Максим увидел, как блеснули от слёз глаза жены.

— Браво, — сказалСталин и зааплодировал. — Браво!

И тут же зааплодировали все остальные.

— Молодой человек, — подошёл к Максиму после выступления Утёсов. — Поздравляю, у вас талант. Спасибо, мне понравилось. Только одного я не понял, — добавил он. — Что значит — песни из будущего? Это такая фигура речи?

— Нет, Леонид Осипович, — ответил Максим. — Я действительно из будущего. И песни эти оттуда. Например, «Ветер» написана в две тысячи двадцать пятом году. Долго рассказывать. К тому же пока — это государственная тайна. Вы подписывали бумагу о неразглашении, когда вас сюда приглашали?

— Подписывал, — сказал Утёсов. — Но я не думал, что всё так… фантастично.

— На самом деле ещё фантастичнее, чем вы думаете, — улыбнулся Максим. — Но прошу вас отнестись к неразглашению серьёзно. Как майор государственной безопасности прошу. Со временем всё узнаете.

— Да, конечно, никому ни слова… — Утёсов с обескураженным видом отошёл, сел на место рядом с Судоплатовым. Павел Анатольевич покосился на всенародно известного артиста и принялся ему что-то рассказывать. По мере рассказа глаза Утёсова всё больше расширялись и под конец за малым не выскочили из орбит.

Пришло время подарков.

От НКВД Максим получил наградное оружие — легендарный Маузер К96 в деревянной кобуре и золотой пластиной с выгравированной надписью на ствольной коробке.

Короткая надпись гласила:

«Максиму Седых от боевых товарищей НКВД в день бракосочетания. Москва, 14.VI. 1942 г.»

Людмиле, как жене военного и партизанке тоже вручили наградное оружие — карманный Браунинг M1906. На его золотой пластине было выгравировано:

«Людмиле Седых в день бракосочетания от товарищей из НКВД». И дата.

Дзержинские подарили новую детскую одежду на вырост (отдельно на девочку и мальчика) и большой, ещё довоенный косметический набор из духов, одеколона и мыла «Красная Москва».

Сергей Тимаков где-то (скорее всего на чёрном рынке) раздобыл комплект детских пелёнок и бутылку шампанского «Абрау-Дюрсо».

Необычный и роскошный подарок от всей Красной Армии и от себя лично сделали Жуков с Ворошиловым.

Новенький американский Willys MA — полноприводной армейский джип. Эти машины только-только начали поступать в Советский Союз по лендлизу, и вот один достался Максиму и Людмиле.

Ян Кос подарил молодожёнам роскошный немецкий радиоприёмник фирмы Telefunken.

— Я знаю, что их сдавать надо на хранение сейчас, — сказал он. — Ну ничего, после войны слушать будете.

— Думаю, для семьи Седых мы сможем сделать исключение, — улыбнулся в усы Сталин. — Как думаешь, Лаврентий?

— Думаю, можем, — согласился Берия.

Самый оригинальный подарок сделал Муса Герсамия. Он подарил маленького серого полосатого котёнка в картонной коробке.

— Ему три недели всего, — пояснил он. — Очень умный. Он вам счастье принесёт.

— Ой, какой хорошенький! — Людмила сразу влюбилась в котёнка. — Спасибо, Муса. Как его зовут?

— Имя пока не придумали, — ответил грузин. — Теперь он ваш, значит вам ему имя давать.

— Тришка! — воскликнула Людмила. — Пусть будет Тришка, Трифон. Любимый, тебе нравится?

— Тришка так Тришка, — согласился Максим, уже прикидывая, как и чем животное кормить и как обустроить ему туалет.

От советского правительства и всего советского народа Сталин подарил молодым трёхкомнатную квартиру.

В знаменитом Доме на набережной, построенном по проекту архитектора Бориса Иофана в 1931 году на Болотном острове, сразу у Большого Каменного моста, фактически напротив Кремля.

Разумеется, не в собственность, а на условиях бессрочного найма, как и все квартиры, которые гражданам предоставляло в то время государство (жилищно-строительные кооперативы двадцатых и тридцатых годов уже прекратили своё существование, а новые пока не возникли).

Но и это был царский подарок. Лучших по удобству и комфорту квартир, чем в этом доме, не было, пожалуй, во всей стране.

— Квартира ваша, — сказал Сталин, передавая ключи и ордер на вселение. — Но попрошу вас пока остаться в Кремле. Позже переедете.

— Безопасность? — спросил Максим.

— И безопасность тоже. Но главное, ты мне пока нужен рядом.

— Нет проблем, товарищ Сталин, — сказал Максим. — В Кремле так в Кремле. Правда, любимая? — он обнял жену.

— Да хоть в партизанской землянке, — ответила Людмила. — Лишь бы ты был рядом.

— Вот! — поднял палец Сталин. — Настоящий ответ настоящей советской женщины, — он посмотрел на часы. — Значит так, товарищи. Официальное мероприятие подходит к концу, начинается неофициальное. Приглашаю вас к себе. Посидим, вина выпьем, побеседуем.

— Товарищ Сталин, — Людмила посмотрела на вождя умоляющими глазами. — Мне детей кормить пора. И потом… У вас же там мужская компания собирается, поди. Будете вести серьёзные мужские разговоры. Курить. Анекдоты рассказывать. Можно я не пойду? Вам же будет свободнее.

— Мудро, — Сталин засмеялся. — Конечно, можно. Делайте так, как вам удобно, я не обижусь.

Круг приглашённых к вождю был небольшим. Максим, Берия, Жуков, Молотов, Ворошилов, Михеев и Судоплатов без жены.

Расселись в кабинете Сталина, куда принесли вина, коньяки и закуску. Выпили за скорейшую победу. Закурили.

— Кстати, о нашей победе, — произнёс Сталин в своей неторопливой манере. — Товарищ Седых, я хотел вас спросить, — он опять перешёл на «вы», подчёркивая серьёзность вопроса. — Вы предоставили план развития нашей страны на десятилетия вперёд. Это хороший план, и мы будем его выполнять. Но что можно сделать прямо сейчас, что ускорить нашу победу? Без долгих исследований и разработок. Есть у вас мысли по этому поводу?

— Есть, товарищ Сталин, — ответил Максим. — Я как раз собирался завтра идти к вам докладом по этому поводу.

— Не будем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — ответил поговоркой Сталин. — Расскажите нам. А завтра уже уточним детали. Уверен, товарищам тоже будет очень интересно. Наливайте себе, товарищи, не стесняйтесь, а товарищ Седых расскажет, что он надумал. Начинайте, товарищ Седых.

— Первое — это промышленное производство пенициллина, — начал Максим. — Есть у нас гениальная женщина, профессор, микробиолог Зинаида Виссарионовна Ермольева…

Максим кратко рассказал о том, как в его реальности Ермольева спасла тысячи бойцов от брюшного тифа под Сталинградом, а затем создала первый советский пенициллин — крустозин.

— В моём прошлом крустозин впервые применили на фронте только в сорок четвёртом году, — закончил он. — Тогда же, в Москве, открыли цех по его производству. Результаты применения следующие. Смертность от ран снижается на восемьдесят процентов. Количество ампутаций — почти на треть. Пенициллин буквально творит чудеса, успешно лечит не только инфицированные раны, но и другие бактериальные заражения. Родильную горячку, воспаление лёгких, заражение крови… Не буду всё перечислять.

— Чудо-лекарство, — сказал Сталин. — Это сколько же жизней наших людей можно спасти! Как, вы говорите, её зовут?

— Ермольева Зинаида Виссарионовна, профессор, — повторил Максим.

— Значит, её нужно найти и всемерно помочь, — сказал Сталин. — Сорок четвёртый год — это долго. Пусть наш советский пенициллин появится раньше. Что ещё?

— Можно довольно быстро наладить выпуск медицинского клея и заживляющих саморассасывающихся повязок. Прекрасно будут заживлять поверхностные раны и порезы. Да и проникающие тоже, после того как пулю или осколок достать. Не нужно никаких бинтов, мазей и прочего. Обмыл рану кипячёной водой, заклеил, наложил повязку — всё. Через несколько дней всё зажило, а повязка всосалась в тело и растворилась. В худшем случае останется шрам.

— Несколько дней⁈ — изумился Ворошилов.

— Да. Обычно меньше недели. В госпиталь раненого отправлять не надо. Самое большее — медсанбат. А то и вовсе в строю остаётся.

— Как быстро выпуск этого клея и повязок можно наладить? — спросил Сталин.

— Год. Первые партии, думаю, можно получить уже через полгода.

— Хорошо. Очень хорошо. Ещё? Меч и щит. Нам нужен острый меч и крепкий щит. Острее и крепче, чем у врага.

— Танковая броня, — ответил Максим. — Её можно сравнительно быстро улучшить.

[1] Песня «Как много девушек хороших» из кинофильма «Весёлые ребята», музыка И. Дунаевского, слова В. Лебедева-Кумача, 1934 год.

[2] Музыка Давида Тухманова, слова Владимира Харитонова, 1975 год.