— Не умею я интриговать, солнышко. Но, боюсь, надо этому учиться. И быстро.

Они лежали на супружеской кровати в своей кремлёвской квартире. Голова Людмилы покоилась на груди Максима, её волосы слегка щекотали ему нос.

Рядом в своих кроватках тихо спали Алёшка и Машка.

Удивительно спокойные и здоровые дети получились.

Максим раньшеникогда не имел дела с грудными младенцами, как и вообще с маленькими детьми, но слышал и о бессонных ночах родителей, и о постоянном плаче, и о многом другом.

Стоит родить детей, и о себе можно забыть, — вся жизнь отныне будет посвящена только им.

Так говорили одни.

Нет большего счастья, чем рождение малыша. Когда он появляется на свет, всё остальное в твоей жизни, что казалось важным, отходит на второй и третий план. И ты понимаешь, что так и должно быть, это правильно.

Так говорили другие.

Заведёшь детей — сам всё узнаешь.

С мудрой усмешкой говорили третьи.

И вот он завёл, и узнал.

Здесь, в этом страшном и трудном времени, выходить замуж и рожать детей считалось для женщины самым обычным и естественным делом.

Больше того.

На незамужних и бездетных смотрели в лучшем случае с жалостью. Вот, мол, бедолага, не повезло.

А ведь симпатичная, молодая, на вид здоровая. Но что-то не так с ней. Что-то, видать, совсем не так.

Да, молодых вдов, потерявших своих мужей на фронте, было много. Уже много.

Однако общественный статус вдовы, особенно той, которая одна поднимала детей, был совершенно другой, чем у тех, кто сознательно не выходил замуж и не рожал детей.

Максим невольно сравнивал ситуацию с деторождением в этом времени и в «его» две тысячи девяносто пятом (несмотря ни на что, он частенько называл про себя этот год «своим»).

В две тысячи девяносто пятом году население советской России — главной республики возрождённого СССР 2.0 — составляло внушительные двести семь миллионов человек. Во многом потому, что в Россию будущего вошли Белоруссия и остатки некогда самостоятельной Украины.

Но не только поэтому.

Само возрождение Советского Союза в две тысячи пятьдесят седьмом году неожиданно дало мощный подъём рождаемости. Социологи связывали этот феномен с человеческими надеждами на новую справедливую жизнь, в которой не всё будут решать деньги. Какими бы большими они ни были.

Потому что русского и, тем более, советского человека, общественный строй, при котором на первый план выходит финансовая выгода любой ценой, туго набитая мошна, капитал, не может удовлетворить никоим образом.

По этому поводу Максим всегда вспоминал две цитаты, которые ещё с детства запали ему в память и которые, по его мнению, исчерпывающе объясняли сей феномен русского-советского сознания.

Первая из древней повести советских писателей-фантастов братьев Стругацких «Стажёры».

«В вашей сумасшедшей стране все знают, что деньги — это грязь. Но у меня в стране всякий знает, что грязь — это, к сожалению, не деньги».

И вторая, принадлежащая уже русскому писателю Олегу Дивову, тоже фантасту.

«Мы работаем за деньги, но не ради них».

Всего в СССР 2.0. насчитывалось триста двадцать один миллион человек.

На сто двадцать два миллиона больше, чем в СССР незадолго до начала войны.

А сложись всё иначе, и не распадись Советский Союз в тысяча девятьсот девяносто первом, было бы все четыреста, а то и пятьсот миллионов.

Что отнюдь не чрезмерно для одной шестой части суши.

Собственно для этого, чтобы всё сложилось иначе, он, Максим Седых, здесь и остался.

— Зачем тебе интриговать? — полусонно осведомилась она. — Не надо. Я тебя таким люблю. Не интриганом.

— В тех сферах, в которых я сейчас оказался, по-другому не умеют. Все интригуют, все ведут какую-то свою игру. Чем выше человек на иерархической лестнице, тем изощрённее его игра.

— Как смешно ты говоришь… И-е-рар-хи-чес-кая лестница, — по слогам повторила она. — Смешно.

— Что-то мнене до смеха, если честно, — признался он.

— А ты не смейся, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Смех может обидеть людей, и они потом начнут мстить. Просто улыбайся — открыто и обворожительно. Как ты умеешь. Я говорила, что полюбила тебя за твою улыбку?

— Нет, — он улыбнулся и погладил её по голове. — Я думал, ты полюбила меня за совокупность моих мужских качеств, скажем так.

— Совокупность качеств, — фыркнула она. — Иногда ты бываешь страшным занудой. Нет, дорогой мой, — она чмокнула его в нос. — За улыбку я тебя полюбила. Такой улыбки, каку тебя, больше ни у кого нет.

— Это ты улыбку Юрий Алексеевича Гагарина невидела.

— Это тот, кто первый полетел в космос? Помню, ты рассказывал.

— Да, он. Его улыбка покорила мир. Надо будет постараться сделать так, чтобы первым опять стал он. Это будет справедливо.

— Постарайся, — сказала она. — Я знаю, у тебя получится. И без всяких интриг. Пойми, — её тон изменился, стал более серьёзным. — У тебя такое преимущество, что никакие интриги не нужны. И потом, зачем люди обычно интригуют? Чтобы продвинуться, улучшить своё положение, получить власть. Так же?

— Так, — согласился он. — А вообще, — это наследие Византии. От неё мы переняли тягу к интригам.

— Потому что Москва — Третий Рим? — вспомнила она.

— Ага. Даже советская Москва, как ни парадоксально это звучит.

— Ну, может быть, плохо в этом разбираюсь. Зато разбираюсь в другом. Конкретно тебе, нашей семье, разве эти интриги нужны?

— Не нужны, — согласился он. — Жила бы страна родная, и нету других забот [1]

— Видишь? А ты говоришь — интриги. Обойдёмся как-нибудь без них, — она снова положила голову ему на грудь и сонным голосом пробормотала. — Ну а если уж совсем припрёт, обращайся, подскажу. Мы, бабы, прирождённые интриганки, знаешь ли…

Внеочередное заседание Государственного комитета обороны началось поздно вечером в субботу шестого июня в Кремле.

Члены ГКО были к этому готовы, — подобные заседания проводились постоянно, чаще всего именно поздно вечером, поскольку товарищ Сталин обожал работать по ночам, и решалось на них множество вопросов, связанных с текущим положением дел на фронтах и в тылу, а также со стратегическим планированием.

Вот и сейчас.

Часы показывали без десяти минут одиннадцать вечера, когда Сталин, не торопясь, оглядел присутствующих и начал заседание.

— Товарищи, — произнёс он негромко. — Сегодня я собрал вас по очень важному делу. Архиважному, как сказал бы Владимир Ильич. Первое — это познакомить с новым членом Государственного комитета обороны товарищем Максимом Седых. Вот он, прошу любить и жаловать.

Максим поднялся, молча поклонился, сел.

Из всех присутствующих, кроме Сталина, лично знал Максима только Берия.

Остальные что-то слышали об этом человеке, но и только. Слухи эти, однако, были настолько фантастичны, что большинство относилось к ним именно как к слухам. Мол, время покажет, что правда, а что нет. Донесут каждому в части его касающейся. А совать любопытный нос в дела Хозяина — себе дороже. Оторвут вместе с головой.

— И второе, — продолжил Сталин, — выслушать, что он скажет. Очень внимательно выслушать. Потомучто от его слов и дальнейшего воплощения их в жизнь зависит не только судьба Советского Союза, всего советского народа и нас с вами, но и всего мира. Без преуменьшения. Напоминаю, что всё, здесь сказанное, является государственной тайной. Вы и так это знаете, но я на всякий случай повторяю. Ответственность за разглашение вам известна. Товарищ Седых, прошу.

Максим поднялся, вышел из-за стола, подошёл к участку стены, задёрнутом шторами. Обычно здесь висела карта, показывающая положение на фронтах.

Максим одёрнул шторы.

Глазам присутствующих предстал план-схема, вычерченный цветной тушью на нескольких, склеенных между собой, листах ватмана.

Это был всё тот же план, который в понедельник Максим представил Сталину, а затем Берии. Только доработанный, уточнённый и представленный в таком вот демонстрационном виде — максимально ясно и понятно.

Конечно, Максим сам его не чертил — дал задание КИРу и тот через несколько секунд «нарисовал» чёткий и понятный эскиз. Максим сделал пару уточнений, после чего перенёс эскиз на бумагу, как сумел.

Эту бумагу отдал чертёжникам, работающим в НКВД и имеющим все необходимые допуски секретности.

И уже эти ребята, собаку съевшие на всяких планах и схемах, за каких-то три часа соорудили ту красоту, которая сейчас висела на стене в кабинете Сталина.

— Товарищи, — взяв указку, сказал Максим. — Перед вами новый план развития Советского Союза на ближайшие двадцать лет. Его промышленности, сельского хозяйства, экономики, армии и даже общественного устройства. Составлен мной, Максимом Седых, человеком из будущего. Прошу выслушать, не перебивая, а затем уже задавать вопросы. Обещаю ответить на все. Материальные доказательства, что я не сумасшедший, а всё это не специально разыгранный спектакль с целью проверить ваше здравомыслие, а также преданность партии и советскому народу, будут вам предоставлены.

— Извините, — раздался высокий ясный голос Ворошилова. — Вы сказали — человек из будущего. Я не ослышался?

— Не ослышались, Климент Ефремович, — спокойно ответил Максим. — Я действительно человек из будущего.

— И на чём же вы к нам прибыли? — в тоне Ворошилова прорезалась явная насмешка. — На машине времени? Как у этого англичанина, фантаста, как его… — он нетерпеливо щёлкнул пальцами.

— Герберта Уэллса, — негромко подсказал сидящий рядом с маршалом Вознесенский [2].

— Точно, — благодарно кивнул Ворошилов. — Как у Герберта Уэллса?

— Можно сказать и так, — всё так же спокойно сказал Максим.

— И где же она, вы нам её покажете, надеюсь?

— Увы, не могу. Пришлось взорвать, чтобы не досталась немцам.

— Удобно, — усмехнулся Ворошилов.

— Клим, уймись, — подал голос Сталин. — Товарищ Седых всё расскажет. И покажет. Мне и Лаврентию уже показал. Мы поверили.

Все, как по команде, посмотрели на Берию.

— Всё правда, — коротко сказал Лаврентий Павлович, блеснув своим знаменитым пенсне.

— Продолжайте, товарищ Седых, — сказал Сталин.

Максим посмотрел на упрямо поджавшего губы Ворошилова, улыбнулся и начал:

— Меня зовут Максим Алексеевич Седых. Я родился в две тысячи семьдесят первом году и провалился в прошлое в две тысячи девяносто пятом, когда мой экспериментальный звездолёт «Пионер Валя Котик» совершал прыжок сквозь нуль-пространство за орбитой Юпитера…

Максим рассказал, как вместе со своим космическим кораблём оказался в лесном болоте на оккупированной территории под украинским селом Лугины и — коротко — о своих чувствах, когда понял, что вокруг август тысяча девятьсот сорок первого года и домой вернуться невозможно.

Про лётчика-истребителя Николая Свята, который умер у него на руках, и имя и биографию которого он взял.

Про спасение лугинских евреев и партизанский отряд.

Про то, как уничтожал ОУНовцев и немцев.

Как взорвал корабль, чтобы спасти остатки партизанского отряда и не дать немцам найти корабль.

Как попал в плен, бежал и сражался с врагом на земле и в воздухе.

Как выходил из окружения и спас начальника Особого отдела НКВД Юго-Западного фронта комиссара государственной безопасности третьего ранга Анатолия Михеева и командующего пятой армией генерал-майора Михаила Потапова.

Как по настоятельной просьбе Михеева перешёл служить в НКВД и выполнял разведывательно-диверсионную работу в тылу врага.

Как оказался на территории Германии, а затем бежал из замка Вартбург вместе со своей будущей женой Людмилой.

Как, наконец, отказался от возвращения в будущее, пересёк Атлантику и вернулся в Советский Союз.

Ему внимали завороженно.

Максим при желании умел завлечь слушателей.

Дело здесь было не в умении говорить красиво.

Даже, пожалуй, наоборот. Говорил он сжато, по-военному, стараясь придерживаться только фактов. Но было в нём самом, в той невидимой атмосфере, которая его окружала (слово «аура» здесь пока не знали), что-то такое, что заставляло людей слушать очень внимательно, буквально впитывая каждое слово.

— И вот я здесь, — сказал он. — Теперь, перед тем как мы перейдём к плану, обещанные доказательства.

Он подошёл к небольшому столу и снял чехол с расположенного на нём устройства.

— Перед вами, товарищи, портативный молекулярный синтезатор, работающий на кварковом мини-реакторе…

После короткого пояснения (из которого члены ГКО, честно признаться, мало что поняли), Максим приступил к демонстрации.

Зная по опыту, что наибольшее впечатление на непосвящённых людей производит синтез золота, а также дублирование простых вещей, он сначала «превратил» массивную бронзовую пепельницу в золотую, а затем «размножил» специально приготовленный для этого случая золотой николаевский червонец.

После чего взял простой карандаш и при помощи синтезатора «сделал» из него четыре одинаковых.

На закуску «наклепал» десяток патронов от нагана, каковой патрон, как и николаевский червонец, был им приготовлен заранее.

— А теперь ещё парочка доказательств, — сказал Максим, когда синтезатор умолк, переходя в режим ожидания.

Он принялся раздеваться.

Снял ремни, стянул через голову гимнастёрку с наградами, аккуратно повесил её на спинку кресла и остался в одной защитной рубахе из поляризованного углерита.

Рубаха матово отливала тёмно-серым под светом электрических ламп и выглядела очень футуристично, облегая прекрасно развитый торс Максима, словно вторая кожа.

— Хорошо выглядите, молодой человек, — одобрительно заметил Ворошилов. — Спортсмен?

— Не без этого, Климент Ефремович, — весело подтвердил Максим. — Не без этого. Чуть отвлекаясь, сразу скажу, что взятый ещё до войны курс на развитие физкультуры и спорта в нашей стране — абсолютно верный. Ибо спорт и физкультура — это здоровье народа. А какое может быть счастливое будущее без здоровья? Никакого. Но — продолжаем. У кого-нибудь есть нож?

Присутствующие переглянулись.

Огнестрельное оружие, у кого оно было, сдали в приёмной, ножей и вовсе не оказалось. В том числе перочинных.

— Товарищ Сталин, у вас не найдётся часом? — обратился Максим к вождю.

Сталин усмехнулся, прошёл к своему рабочему столу, повозился там и вернулся с кавказским кинжалом в красивых ножнах.

— Подойдёт?

— Он острый?

— Проверь.

Максим вытащил кинжал из ножен. Тридцатисантиметровый клинок хищно блеснул под электрическим светом.

Он попробовал пальцем лезвие, кивнул.

— Отменно заточен. Ну что, кто хочет попробовать ударить меня этим кинжалом?

— Шутите, — сказал Ворошилов. — Это боевое оружие.

— Поэтому и предлагаю, — сказал Максим. — Никто?

Все отрицательно покачали головами.

— Тогда смотрите, — Максим взял кинжал обратным хватом и с размаху ударил себя в грудь.

— … твою мать! — не удержался Вознесенский.

Кинжал отскочил, не причинив Максиму ни малейшего вреда.

Тогда он быстро и сильно ударил себя ещё трижды — в грудь и два раза в живот.

С тем жерезультатом.

— Это защитная рубаха из поляризованного углерита, — сообщил Максим. — Не раз спасала мне жизнь. Держит пистолетную, винтовочную и пулемётную пулю. Да, после сильного удара будет синяк и даже, возможно, кровоподтёк. Но и только. А теперь давайтепредставим себе такие защитные рубахи на бойцах Красной Армии. Как думаете, насколько уменьшатся потери? Но и это ещё не всё, — продолжил он. — Хочу вам показать, на что способен хорошо обученный советский человек из будущего.

Он перехватил кинжал поудобнее и с силой полоснул себя по многострадальной левой ладони.

Потекла кровь.

Кто-то охнул.

— Спокойно, — сказал Максим, подставляя под ладонь носовой платок, чтобы капающая кровь не запачкала пол. — Засекайте пять минут.

Он прикрыл глаза, сосредоточился, перешёл в сверхрежим.

Организм запустил механизм ускоренной регенерации.

Боль уходила. Рана затягивалась на глазах. Пять минут текли медленно и размеренно.

Когда от раны осталась едва заметная белая полоска, Максим вышел из сверхрежима и продемонстрировал чистую здоровую ладонь.

Сказать, что члены ГКО были ошеломлены — ничего не сказать.

На глазах этих людей, которые, как они думали, видели в этой жизни всё, происходило нечто абсолютно фантастическое.

Этот человек, называющий себя Максим Седых, действительно был из будущего. Технологии, которые он продемонстрировал, открывали такие возможности, что при одной мысли о них начинала кружиться голова.

И об этих возможностях, судя по всему, им сейчас расскажут.

[1] «Песня о тревожной молодости». Слова Л. Ошанина, музыка А. Пахмутовой, 1958 год.

[2] Председатель Госплана СССР

.