— Остался второй вопрос, товарищ Сталин.

— А вы нахал, Максим, — засмеялся вождь. — Мне это даже нравится. Но смотрите, знайте меру. Наглецов я не люблю.

— Постараюсь соблюсти, товарищ Сталин. Второй вопрос касается вашего здоровья. Я считаю, им необходимо заняться, используя те

медицинские средства из будущего, которые имеются у нас уже сейчас. Да, сейчас вы относительно здоровы. Но те бешеные нагрузки, которые на вас ложатся, и годы, которые неумолимо идут… В общем, товарищ Сталин, я считаю, что от того, насколько долго вы проживёте и как долго продуктивно сможете работать, напрямую зависит существование Советского Союза.

— Да, — сказал Сталин. — Я помню о Хрущёве.

— Дело не только в нём, — сказал Максим. — Но это отдельный и долгий разговор.

— Хорошо, я подумаю, — сказал Сталин. — Всё у вас?

— Ещё одна небольшая просьба, товарищ Сталин, — решился Максим. — Будьте почётным гостем на нашей с Людмилой свадьбе! — и добавил. — Пожалуйста.

— Ну наконец-то нормальная человеческая просьба, — добродушно улыбнулся Сталин. — Когда свадьба?

— Пока точно не решил, товарищ Сталин, — признался Максим.

— Как это — не решил? Решай. Ты мужчина или кто? — вождь перешёл на «ты».

Как знал Максим по своим исследованиям характера Иосифа Виссарионовича, это был один из признаков высокого доверия. С немногими людьми Сталин был на «ты». Берия, Ворошилов, Молотов… Вероятно, ещё Чкалов, но великого лётчика, уже нет на свете, не проверишь. Теперь, получается, Максим. Тоже, кстати, лётчик. И даже космонавт — профессия для этого времени совершенно фантастическая…

— Так ведь война, товарищ Сталин, — пояснил Максим. — Я в том смысле, что мне трудно такое дело быстро организовать. Рестораны-то закрыты. Да и продукты достать трудно. Не на чёрный рынок же обращаться, — чуть слукавил он.

— Не надо на чёрный рынок, — подтвердил Сталин. — Со спекуляцией мы боремся. Вот как поступим… — он на секунду задумался. — Я дам задание Поскрёбышеву, и он всё организует. Устроит такой вариант?

— Ещё как, товарищ Сталин! — обрадовался Максим. — О большем и мечтать нельзя!

— И ещё, — сказал Сталин, снова переходя на «вы». — С сегодняшнего дня вы, товарищ Седых, переходите в моё непосредственное подчинение. Прямой начальник и руководитель у вас теперь только один. Это я. Не забывайте об этом. И пусть никто не забывает. Берия я лично сообщу. Соответствующие документы получите завтра у Поскрёбышева. Ему же передайте список приглашённых на свадьбу, — он улыбнулся и подмигнул. — Меня включить не забудь, бичо [1].

— Как можно, товарищ Сталин!

— Да, кстати, насчёт Лаврентия Павловича Берия… — Сталин помедлил. Затем вытащил из папки второй экземпляр плана Максима, пододвинул через стол. — Советую пойти к нему прямо сегодня. Отдайте экземпляр этого плана, скажете, если спросит, что я велел. С вами, мол, надёжнее, чем с курьером. Пусть тоже ознакомится. Гриф, разумеется, «совершенно секретно». Но он и сам знает.

Выйдя из кабинета Сталина, Максим направился в свою кремлёвскую квартиру.

Людмила была дома. Она только что покормила детей, уложила их в кроватки-колыбели и теперь сидела рядом, покачивая обе и тихонько напевая:

— Баю-баюшки-баю,

Не ложися на краю:

Придёт серенький волчок,

И ухватит за бочок

И потащит во лесок,

Под ракитовый кусток.

Ты волчок к нам не ходи

Нашу детку не буди…

Она не заметила, как вошёл муж.

Максим тихонько стоял в дверях, смотрел на нежную шею жены (Людмила подняла волосы, заколов их на затылке в небрежный красивый узел) и слушал колыбельную. Он вспомнил, как когда-то, много лет назад и ещё больше вперёд, ему пела эту же песню мама.

Баю-баиньки-баю,

Не ложися на краю,

С краю на пол упадешь,

Ручку, ножку ушибешь…

Как же я их люблю, подумал он. Просто сильнее всех на свете. Никого нет дороже. Никого.

Людмила, словно почувствовав что-то, обернулась.

Увидела мужа, радостная улыбка осветила её лицо, отчего оно стало ещё моложе и прекраснее.

Максим аж задохнулся от счастья. Подошёл, обнял, поцеловал нежно. Она прильнула к нему всем телом.

Дети тихонько посапывали в своих кроватках.

— Ты уже всё? — спросила она. — Закончил на сегодня?

— Ещё нет. Зашёл сообщить.

— Что-то случилось? — её брови тревожно сошлись к переносице.

— Как тебесказать… У нас будет свадьба. Настоящая.

— Ой, правда? — глаза распахнулись, в них плеснуло изумление и радость.

— Правда. Товарищ Сталин лично распорядился. Нам вообще делать ничего не надо, Поскрёбышев всё организует. Только список приглашённых составить.

— Как это — ничего? — сказала Людмила. — А платье? Хотя подожди, есть же у меня, которое Элеонора Рузвельт подарила!

— Так оно, вроде, не свадебное? В смысле, не белое.

— Вот уж от кого не ожидала такого махрового консерватизма, та это от тебя, — весело фыркнула Людмила. — Не белое! Ну и что? Зато красивое — закачаешься. Шикарное платье. Просто шикарное. И, главное, во всей Москве ни у кого такого нет, — торжествующе закончила она. — А ты костюм наденешь. Тот, что мы тебе в Америке купили.

— Лучше форму, — сказал Максим. — Война всё-таки, а я на службе.

— Ладно, пусть форму, — согласилась Людмила. — Так даже будет красивее. Я в шикарном платье и ты в форме, с орденами, при полном параде!

— Вот видишь, — улыбнулся Максим. — Я же говорил, что делать нам ничего не придётся.

Он посмотрел на часы. День клонился к вечеру, и очень хотелось остаться дома, в уюте, побыть с женой и детьми. Но он не мог себе этого позволить.

Вот ещё и поэтому, наверное, я решил здесь остаться, подумал Максим, подходя к телефонному аппарату, который висел на стене в прихожей. Такой полноты жизни я не испытывал никогда и нигде. Даже когда дрался с «томми» в районе Кушки и уходил в нуль-пространство на звездолёте «Пионер Валя Котик». Кстати, о Котике.

— КИР, — позвал он.

— Здесь.

— Напомни мне найти Валю Котика. Хочу, чтобы он остался жив. Менять реальность так менять.

— Напомню. Однако замечу сразу, что прямо сейчас это будет сделать затруднительно. По моим сведениям, пионер Валя Котик находится на территории оккупированной Украины, где-то в районе Шепетовки, это Хмельницкая область. В партизанский отряд имени Кармелюка вступит только в августе этого года. Думаю, тогда с ним и можно будет связаться через командование отряда.

— Понял, спасибо, — мысленно произнёс Максим и снял телефонную трубку.

Через пять минут он вышел из Сенатского дворца, сел в ожидающую его машину и сказал водителю отвезти его опять на площадь Дзержинского.

Рабочий день заместителя Председателя Совнаркома, генерального комиссара государственной безопасности товарища Берия Лаврентия Павловича был ненормированным. Как, впрочем, и у абсолютного большинства других, больших и малых, руководителей Советского государства. О какой норме может идти речь, если сам Председатель Совнаркома товарищ Сталин работает день и ночь?

Да разве они одни?

Рабочие на заводах выстаивают у станков и мартеновских печей по две смены.

Женщины в колхозах, заменяя ушедших на фронт мужчин, трудятся на полях и фермах, сидят за рычагами тракторов и косилок, да ещё и делают всю работу по дому, растят детей, оставшихся без отцов и старших братьев.

Дети и подростки работают на тех же заводах и колхозных полях наравне со взрослыми.

Страна напрягает все силы в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. В страшной борьбе не на жизнь, а на смерть.

Какой уж тут нормированный день…

Так что товарищ Берия работал и принял Максима, отложив все дела.

Он не хужеСталина понимал, что сейчас значит для страны этот фантастический человек, в реальность которого, казалось бы, невозможно поверить. Однако — вот он, уже входит в кабинет, улыбается своей обаятельной улыбкой и смотрит живыми и ясными тёмно-карими глазами, выражение которых никак не удаётся уловить. Даже ему.

— Здравия желаю, товарищ генеральный комиссар государственной безопасности! — с порога официально поздоровался Максим.

Он пока ещё не слишком хорошо понимал, как себя держать с этим могущественным и беспощадным человеком.

Сталин был ему понятнее и ближе. Когда Максим изучал Иосифа Виссарионовича Сталина, КИР, среди прочего, подбросил ему мнение американского дипломата Джорджа Кеннана, много лет работавшего в Москве и знавшего вождя лично.

«Смелый, но осторожный, легко впадающий в гнев и подозрительный, но терпеливый и настойчивый в достижении своих целей. Способный действовать с большой решительностью или выжидательно и скрытно — в зависимости от обстоятельств, внешне скромный и простой, но ревниво относящийся к престижу и достоинству государства. Принципиальный и беспощадно реалистичный, решительный в своих требованиях в отношении лояльности, уважения и подчинения. Остро и несентиментально изучающий людей — Сталин мог быть, как настоящий грузинский герой, большим и хорошим другом или непримиримым, опасным врагом».

По мнению Максима, Кеннан в своей оценке вождя советского народа был прав и честен.

Интересно, что именно Джордж Кеннан во многом являлся инициатором холодной войны, которая началась практически сразу же после окончания Второй мировой.

Как раз потому, что честно заявлял, когда его спрашивало начальство в Вашингтоне: высшее руководство Советского Союза считает Запад своим экзистенциальным противником, долгое мирное существование с которым невозможно в силу хищнической природы капитализма-империализма.

Но это уже другая история.

Итак, Сталин был Максиму относительно понятен. Более того, Максим чувствовал к нему определённую симпатию, и ощущал ответную.

А вот Берия…

Этого человека Максиму ещё предстояло изучить и найти с ним общий язык.

Пока было ясно только одно: бывший непосредственный его начальник — человек больших организаторских способностей, обладающий фактически неограниченной властью, и при этом очень опасный.

Очень.

Берия, случись что, не посмотрит ни на какие знания и возможности Максима и на его близость к Сталину.

Последнее, наоборот, может послужить дополнительным фактором к необходимости его, Максима, устранения.

А вслед за ним и всей его семьи, скорее всего.

Не завтра.

Даже не послезавтра.

Но — может.

В этом случае Максима не спасут никакие его сверхспособности, и он не сможет защитить семью.

Останется единственный выход — бежать в те же Соединённые Штаты, под их защиту. То есть, по сути, становиться предателем.

Нет, это плохой путь.

Тогда уже не нужно было оставаться в этой реальности, а возвращаться домой, как предлагал Антон.

Но он остался, и Людмила его поддержала.

Значит, работать нужно в тех условиях и с теми людьми, которые имеются.

Включая Лаврентия Павловича Берию. И не только его.

— Здравия желаю, товарищ Седых, — поднял голову от бумаг Берия. — Проходите, садитесь. Что у вас?

— Вот, — Максим протянул папку с машинописным экземпляром своего плана. — Это то, о чём мы говорили вчера у товарища Сталина.

— Уже? Быстро.

— Это не подробный план. Общие наброски.

— Правильно. Он и не должен быть подробным. Сначала идеи, потом проработка.

Берия открыл папку, достал машинописные листы, углубился в чтение.

— Товарищу Сталину это передали? — спросил, не поднимая головы.

— Конечно, — коротко ответил Максим.

Как и Сталин, Берия прочитал записки Максима дважды и тоже подчеркнул красным карандашом интересующие его места.

— Хорошо, — сказал, откидываясь на стуле. — В чём заключается конкретно моя помощь? С атомным проектом понятно, тут вы мне будете сильно помогать, а не я вам. К другим проектам, которые я курирую и ещё, надеюсь, буду курировать, тоже вас обязательно привлеку. Сейчас что вам от меня нужно? Хотя, попробую догадаться сам. Люди?

— Они, — сказал Максим. — Специалисты. Инженеры. Учёные. Те, которые находятся в заключении, и которых я вас попрошу освободить.

— Значит, я правильно догадался, — произнёс Берия. — Что ж, просите. Только я вас тоже попрошу.

— О чём?

— Трижды подумайте, насколько вам нужен тот или иной человек. Потому что, если он, выйдя на свободу, подведёт и провалит дело, ответственность уже ляжет на вас. Я понятно изъясняюсь?

— Понятно, товарищ Берия. Готов принять эту ответственность.

— Что ж, тогда за работу, товарищ Седых. Жду от вас список людей с обоснованием по каждому. Да, мне звонил товарищ Сталин и сообщил, что вы мне уже не подчиняетесь. Тем не менее, мы остаёмся коллегами. Рад сообщить, что вам, в силу ваших новых обязанностей, решено присвоить внеочередное звание майора государственной безопасности, — он встал и протянул руку. — Поздравляю!

— Спасибо, товарищ Берия, — искренне сказал Максим, поднялся, пожал протянутую руку. — Служу Советскому Союзу!

— Будем считать это авансом, — сказал Берия, садясь. — Да, кроме внеочередного звания, вы получаете новую уникальную должность чрезвычайного комиссара по особым поручениям. Были у нас когда-то комиссары по особым поручениям, а вы будете первым чрезвычайным комиссаром. С соответствующими полномочиями.

— Благодарю, — сказал Максим, садясь. — Постараюсь оправдать. А с соответствующими — это с какими?

— Фактически неограниченными, — пояснил Берия. — Сейчас готовят приказ, статус должности и прочие документы. Сами всё прочтёте. Что-то ещё у вас?

— Одна просьба, Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Мы с моей невестой Людмилой приглашаем вас на нашу свадьбу. Не откажите.

— Свадьба? — казалось, Берия был немного удивлён. — Разве вы до сих пор не женаты?

— Нам негде было расписаться. Только обвенчались на Аляске.

— Вот как! — Лаврентий Павлович откинулся на спинку кресла, его глаза чуть сузились. — Обвенчались. Где именно на Аляске?

Максим сообщил где.

— Ну да, правильно, — пробормотал Берия. — Там должны были остаться действующие русские православные храмы… И вы так легко в этом признаётесь, товарищ Седых?

— Не считаю возможным скрывать что-либо от партии и советского руководства, Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Тем более, это всё равно стало бы известно. И что тогда?

— Тут вы правы, — согласился Берия. — Чистосердечное признание смягчает наказание.

— Наказание? Разве мы нарушили закон?

Берия молчал, постукивая карандашом по столу.

— Насколько я помню, вы кандидат в члены партии, товарищ Седых? — спросил он.

— Да, — подтвердил Максим.

— И как это сочетается с вашей верой в Бога? Коммунист в нашей стране не может быть верующим.

— А беспартийный? — спросил Максим спокойно. — Если мне не изменяет память, перепись населения народов СССР, которую провели в тридцать седьмом году, показала, что у нас более пятидесяти шести процентов верующих. Из которых православных — сорок один с половиной миллиона человек. А на самом деле ещё больше, поскольку в вопросах веры не учитывались дети и подростки до шестнадцати лет, а многие взрослые просто испугались признаваться в своей вере в Бога.

— Откуда вам известны эти цифры? — нахмурился Берия. — Они засекречены!

Максим ответил ему честным невинным взглядом.

— Ах да… — вздохнул могущественный генеральный секретарь государственной безопасности и заместитель Председателя Совнаркома. — Ты же из будущего… — он опять перешёл на «ты». — До сих пор трудно в это поверить, — вздохнул он. — Никак не могу привыкнуть.

— Я тоже не могу до конца привыкнуть, что нахожусь здесь, — доверительно признался Максим. — Но делаю всё возможное, чтобы привыкнуть. Надеюсь, у нас обоих это получится.

Берия молчал.

— Лаврентий Павлович, — сказал Максим. — Я торжественно обещаю не афишировать свою веру. Дабы никого не соблазнять, не вносить раскол и не провоцировать конфликтов. Но. Прошу вас не препятствовать моим личным убеждениям и принципам. Это важно для нашей дальнейшей продуктивной работы.

Они встретились глазами.

Серые, слегка навыкате, глаза Берия и тёмно-карие Максима.

Три секунды.

— Хорошо, — сказал Берия, опуская взгляд. И добавил с выраженным мингрельским акцентом. — Я подумаю над этим вопросом. Свободен, можешь идти.

Максим встал.

— До свидания, товарищ Берия.

— До свидания.

Максим повернулся, направился к дверям.

Он уже взялся за ручку, когда за спиной раздался голос Берия:

— Товарищ Седых!

Он обернулся.

— Приглашение на свадьбу оставь в приёмной у секретаря. И не забудь про список нужных тебе людей.

Максим молча кивнул и вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Нет, не раскусил он до конца товарища Берия. Хитёр, мингрельский лис, ничего не скажешь. Хитёр и опасен. По-прежнему.

[1] Обращение к младшему (груз.)