Необходимо создать систему специализированных школ с углублённым изучением математики, физики, химии, биологии. Также нужно увеличить финансирование научных институтов в 3–4 раза и к уже имеющимся создавать новые.

Ещё, как минимум, одна специализированная и пока секретная школа нужна при НКВД СССР. В неё будем набирать перспективных детей под моим личным контролем. Задача школы: воспитать первых «людей будущего», беззаветно преданных делу построения коммунизма и обладающих способностями и навыками, которых нет у обычного человека.

Для реализации этого плана, считаю, нужно создать специальный комитет при Совнаркоме. Он будет координировать работу всех отраслей. Готов лично курировать наиболее важные направления и отбирать специалистов — учёных и инженеров — для работы'.

Максим отложил перо, размял пальцы, непривыкшие к такой работе, и перечитал написанное. Получилось немного сумбурно, но главное они с КИРом, кажется, уловили. Добавить несколько схем, чертежей и графиков, чтобы не выглядеть голословным, и можно идти к Сталину.

Он вздохнул, посмотрел на часы и взялся за карандаш и линейку.

К обеду доклад вчерне был готов.

Максим не отказал себе в удовольствии позвонить в кремлёвскую квартиру, узнал, что у Людмилы и детей всё в порядке, сказал, что к вечеру будет дома, и отправился в столовую, позвав по дороге Михеева.

В столовой встретили Судоплатова, который только что вернулся из очередной секретной командировки и ещё не знал о благополучном возвращении Максима.

Радостно поздоровались, сели за один столик.

— Ну что, — осведомился Павел Анатольевич. — Чует моё сердце, что новости должны быть хорошие. Рассказывай.

— Был у меня друг — там, в будущем, — усмехнулся Максим. — Поэт, художник и архитектор, человек творческий, тонкой душевной организации. Гоша его звали. Как-то, помню, рассказывает, что приснился ему сон. Мол, ведут его какие-то строгие молчаливые люди в военной форме по длинному коридору казённого вида и заводят в кабинет. В кабинете, за столом, сидит генерал с большими звёздами. Строгие люди сажают Гошу на стул перед генералом и уходят.

— Ну, рассказывай, — ласково говорит генерал.

— Что? — испуганно спрашивает Гоша.

— Всё.

И тут, говорит Гоша, я проснулся. По его словам, более страшного сна он в жизни своей не видел.

Михеев засмеялся.

Судоплатов захохотал.

— Очень правильный сон, — сказал, отсмеявшись. — Вскрывает, так сказать, глубины подсознания клиента. Значит, там у вас, в будущем, — он подмигнул, — тоже имеется творческая и научная интеллигенция? Впрочем, что я спрашиваю, конечно, имеется, куда же без неё…

— Эти люди — мозг народа, — высказался Михеев. — Однако за мышлением нужно следить, дисциплинировать его. Это касается и каждого отдельного человека, и целых групп и сообществ. Иначе может занести туда, куда Макар телят не гонял. Во всех смыслах.

— Свобода — это осознанная необходимость, а? — сказал Максим, отправляя в рот ложку горохового супа.

— Именно, подтвердил Михеев. — Товарищ Энгельс был прав.

— Справедливости ради, до Фридриха Энгельса эту мысль высказал французский философ Спиноза, — сказал Максим. — Затем развил Гегель и только потом подхватил Энгельс. Но дело не в этом. Все они правы, включая нашего дорогого Анатолия Николаевича. Необходимостью определяется не только свобода отдельного человека, но и групп людей, сообществ и даже классов.

— Отсюда соответствующие выводы, — сказал Судоплатов. — Но мы отвлеклись. Рассказывай, давай.

Максим, не забывая про обед, кратко рассказал о своём с Людмилой путешествии.

— Значит, ты теперь счастливый отец⁈ — воскликнул Судоплатов. — Вот это новость так новость! Да ещё двойня… Поздравляю!

— Спасибо, — сказал Максим. — Я и впрямь счастлив.

— Так, — сказал Судоплатов строго. — Я только одного не понял. Когда на свадьбе гулять будем?

— Даже не знаю… Уместно ли? Война идёт, дел по горло. Мы думали с Людмилой просто расписаться, и всё.

— Дурак ты, Коля, хоть и из светлого будущего, — сказал Судоплатов. — Знаю, знаю, что ты Максим на самом деле, но пока будешь глупости говорить, буду звать тебя Колей.

— Почему глупости?

— Потому что война войной, а радости обычные человеческие никто не отменял. Ты думаешь, Людмила не хочет свадьбы и праздника? Уверен, что хочет. Как всякая нормальная женщина.

— Она мне неговорила.

— В сам ты догадаться не можешь, всё тебе разжевать надо?

Максим вопросительно посмотрел на Михеева.

— Паша прав, — сказал Михеев. — Свадьба нужна. Если у тебя со средствами заминка, не стесняйся, поможем.

— Поможем, поможем, — подтвердил Судоплатов.

— Деньги есть, — сказал Максим. — Ладно, наверное, вы правы. Будет вам свадьба.

— Не нам, а вам с Людмилой, — занудно уточнил Судоплатов. — Я за точность формулировок.

После обеда Михеев вызвал опытную машинистку, обладающую необходимыми секретными допусками, и та буквально за час с небольшим, с подсказками Максима, привела его каракули в божеский вид.

Максим, поблагодарив, отпустил машинистку, ещё раз перечитал доклад, спрятал все три экземпляра в папку, снял трубку телефона и назвал номер.

Его соединили с приёмной Сталина.

— Поскрёбышев у телефона, — раздался спокойный голос на другом конце линии.

— Александр Николаевич, это Максим Седых. Я закончил.

— Отлично. Подождите у телефона.

— Жду.

— Приезжайте прямо сейчас, — услышал он через короткое время голос Поскрёбышева.

На этот раз в Сталин принял Максима лично, один на один.

— Здравствуйте, товарищ Седых, — поздоровался он. — Проходите, садитесь. Быстро вы управились.

— Время не ждёт, товарищ Сталин.

— Это так. Время никогда не ждёт. Особенно для тех, кто делает дело. Давайте, что у вас.

Максим протянул папку.

Вождь взял, открыл, достал лежащий сверху первый экземпляр, погрузился в чтение.

Максим внимательно следил за ним и заметил, что Сталин прочитал написанное дважды. После чего взял красный карандаш и подчеркнул интересующие его места.

— Значит, я ошибся, товарищ Седых? — спросил он.

— В чём, товарищ Сталин?

— Я считал, что важнейшие направления для нас — атомное оружие и энергетика. А вы на первое место ставите… — он посмотрел в записи. — Полупроводники. Я даже слово это впервые слышу, — усмехнулся он.

— Атомное оружие и энергетика очень важны, — сказал Максим. — Но полупроводники я поставил на первое место, потому что без них скорость научно-технического прогресса в целом сильно замедлится. Вы просили смотреть в корень, и я постарался это сделать. Корень любой проблемы лежит во владении информацией. Полупроводники и электронно-вычислительные машины, они же компьютеры, помогут нам этой информацией овладеть.

— Информация, — повторил Сталин. — Мне кажется, вы преувеличиваете её значение.

— Знание — сила, товарищ Сталин, — твёрдо сказал Максим. — Это не мои слова.

— Фрэнсис Бэкон, кажется? — продемонстрировал знания и память Сталин.

— Он. Основоположник английского материализма, — выдал Максим подсказку КИРа.

— Что ж, — помедлив, сказал Сталин. — Пусть будет так. Но вы правильно тут написали — всем необходимо заниматься одновременно. И быстро. Времени у нас действительно нет. Начинайте работу, товарищ Седых. Вам будут предоставлены все возможные средства и полномочия. Но учтите, что и спрос будет соответствующий. Чем больше и серьёзней дело, тем больше и серьёзней ответственность. Вам всё понятно?

— Так точно, товарищ Сталин, понятно. Иначе и быть не может, я же советский человек. Что касается средств и полномочий… Разрешите один вопрос? Точнее, два.

— Разрешаю.

— С учётом тех свершений, которые нам предстоят… — Максим помедлил. — Мне, вернее, нам потребуются люди. Образованные, умеющие нестандартно мыслить и брать на себя ответственность, настоящие профессионалы. Такие, как Сергей Королёв, о котором я упомянул в своих записках.

Максим замолчал. Сталин тоже молчал, ждал, что скажет Максим дальше.

Что ж, так тому и быть, скажем, не побоимся.

— Такие люди в стране есть. Но многие из них сидят по лагерям, тюрьмам и шарашкам. Некоторые и вовсе уже расстреляны. По моим данным, не все они виновны. Отнюдь не все.

Сталин взял трубку, набил её табаком, раскурил с помощью подаренной зажигалки.

— Удобная штука оказалась, — сообщил доверительно. — Спасибо ещё раз.

— Не за что, товарищ Сталин.

— Скажите, Максим, — вождь впервые назвал его по имени. — Вы разбираетесь в политике? Когда я использую слово «разбираетесь», то имею в виду практические знания, а не те, что получают люди из бульварных газет и слухов.

— Нет, я никогда не занимался политикой. Инженер, космонавт и военный. Но, как человек из будущего, я обладаю постзнанием о тех серьёзных ошибках, которые допустила и ещё допустит советская власть. Некоторые из них приведут к тому, что Советский Союз прекратит своё существование. Вы знаете об этом, я сообщал.

— Например, какие? Скажите, я хочу услышать ещё раз.

— Например, неоправданные репрессии против людей, которые преданы советской власти. Я не буду рассуждать о том, зачем они проводились, проводятся и ещё будут проводиться. Не буду хотя бы потому, что это не моё дело, я не политик, вы правильно заметили. Но. Возьмём практическую сторону дела. Она катастрофически страдает. Нам необходимы ракетостроители, учёные-атомщики (пусть даже они ещё и не знают, что должны стать таковыми), биологи, кибернетики, генетики, химики, физики, геологи, тысячи и тысячи специалистов, во всех областях науки и техники! — Максим разошёлся и говорил горячо, эмоционально. — И где они? Как я уже говорил, сидят. Не все, но многие, повторю. Лишены всех прав и привилегий. В самом лучшем случае, занимаются своим делом в тюремной шарашке за пайку. В худшем — валят лес, роют канал или вовсе уже похоронены в общей могиле. Извините меня, товарищ Сталин, но даже с обычной практической точки зрения — это неоправданное расточительство. Про гуманность и социалистическую справедливость я уже не говорю — они нарушаются всюду и повсеместно. Действует принцип не свободного и радостного труда на благо социалистического отечества, а обычного животного рабского страха. Как вы думаете, кто лучше работает — раб или свободный? Классики марксизма-ленинизма дают однозначный ответ на этот вопрос: свободный.

— В нашей стране нет рабства, — произнёс Сталин твёрдо. — То, что вы таковым называете, — свободный выбор осуждённого врага народа. Хочет искупить вину — пусть работает на родину, используя свои знания. Или валит лес.

— Враг народа… А вы уверены, что все они враги народа, а не враги кого-то другого? Например, обычных бездарных завистников, клепающих доносы на талантливых коллег. Или, того хуже, чиновников-перестраховщиков с партийным билетом в кармане, которые ради своего благополучия и карьеры мать родную оклеветают, а не то что какого-то инженеришку или учёного, который образование получал ещё при царизме, а значит уже подозрителен. Что до рабства… Учёный или инженер, трудящийся в шарашке за миску баланды и стакан жидкого чая — по всем признакам раб. У него нет ничего своего, и он с потрохами принадлежит государству, которое решает, жить ему дальше или умереть.

— В этих, как вы их называете шарашках, кормят неплохо. Так мне докладывали. И кормят, и снабжают всем необходимым. Но не будем пока об этом. Мы говорили о советской власти. О её ошибках. Я признаю, что ошибки могут быть. Глупо было бы не признать. Как говорится, не ошибается только тот, кто ничего не делает… — Сталин отвлёкся, чтобы раскурить погасшую трубку.

— Мы рубим лес по-сталински, а щепки — а щепки во все стороны летят, — процитировал Максим.

— Это что, откуда?

— Это слова из ещё ненаписанной песни.

— Интересно. Спеть можете?

— Гитары нет, товарищ Сталин.

— А если без гитары?

— Можно и без гитары.

— Спойте. Я слушаю.

Чёрт, подумал Максим. Почему бы и нет?

— КИР, — позвал он.

— Здесь. Нужны слова «Песни о Сталине» Юза Алешковского. Боюсь, все не вспомню.

— Держи, — сказал КИР.

Перед внутренним взором Максима возник текст.

— Песня о Сталине, — произнёс он. — Написана в тысяча девятьсот пятьдесят девятом году. Автор Юз Алешковский.

Товарищ Сталин, вы большой учёный —

В языкознаньи знаете вы толк,

А я простой советский заключённый,

И мне товарищ — серый брянский волк.

За что сижу, по совести не знаю,

Но прокуроры, видимо, правы,

Сижу я нынче в Туруханском крае,

Где при царе бывали в ссылке вы.

В этом месте Сталин усмехнулся. Максим продолжил речитативом:

В чужих грехах мы с ходу сознавались,

Этапом шли навстречу злой судьбе,

Мы верили вам так, товарищ Сталин,

Как, может быть, не верили себе.

И вот сижу я в Туруханском крае,

Где конвоиры, словно псы, грубы,

Я это всё, конечно, понимаю

Как обостренье классовой борьбы.

То дождь, то снег, то мошкара над нами,

А мы в тайге с утра и до утра,

Вот здесь из искры раздували пламя —

Спасибо вам, я греюсь у костра.

Вам тяжелей, вы обо всех на свете

Заботитесь в ночной тоскливый час,

Шагаете в кремлёвском кабинете,

Дымите трубкой, не смыкая глаз.

И мы нелёгкий крест несём задаром

Морозом дымным и в тоске дождей,

Мы, как деревья, валимся на нары,

Не ведая бессонницы вождей.

Вы снитесь нам, когда в партийной кепке

И в кителе идёте на парад.

Мы рубим лес по-сталински, а щепки —

А щепки во все стороны летят.

Вчера мы хоронили двух марксистов,

Мы их не накрывали кумачом,

Один из них был правым уклонистом,

Другой, как оказалось, ни при чём.

Он перед тем, как навсегда скончаться,

Вам завещал последние слова —

Велел в евонном деле разобраться

И тихо вскрикнул: «Сталин — голова!»

Живите тыщу лет, товарищ Сталин,

И пусть в тайге придётся сдохнуть мне,

Я верю: будет больше чугуна и стали

На душу населения в стране [1].

Максим закончил.

Сталин положил трубку на стол и поаплодировал.

— Очень хорошая песня, Максим, — сказал он. — Замечательная песня. Сразу решает множество наших вопросов и лишает необходимости спорить. Настоящее искусство. Одного только не понял. При чём здесь языкознание?

— Это в будущем, товарищ Сталин, — сказал Максим, который, естественно, давно изучил имеющиеся у КИРа сведения о вожде вдоль и поперёк. — Возникнет такая научная дискуссия в тысяча девятьсот пятидесятом году. Вы вмешаетесь, напишете статью под названием «Марксизм и вопросы языкознания». Или уже не напишете.

— Потому что эта реальность изменилась?

— Да.

Сталин помолчал, куря трубку.

— А песня всё-таки замечательная, — повторил. — Мне понравилась. Кто, говорите, её написал?

— Напишет. Юз Алешковский. Сейчас он ещё мальчик.

— Да, напишет, — сказал Сталин. — Вот и пусть напишет. А мы будем заниматься своим делом. Вы — своим, а я — своим. Согласны?

— Согласен, товарищ Сталин. Но люди, специалисты, мне всё же понадобятся.

— По поводу специалистов-заключённых обращайтесь к товарищу Берия, — ответил Сталин. — Я дам ему соответствующее распоряжение, берите всех, кто вам нужен. Или вы скажете, что вам нужны все?

— Безвинные — все, — твёрдо сказал Максим. — Только не мне. Нашей социалистической Родине.

— С этим я буду разбираться, — сказал Сталин. — Такой ответ вас удовлетворит?

— Удовлетворит, товарищ Сталин.

— Уже легче, — усмехнулся Сталин и жёстко добавил. — Я хочу, чтобы вы хорошо запомнили, Максим, одну простую истину. Обострение классовой борьбы, о которой говорится в песне, что вы мне спели, — это факт, а не что-то такое, рождённое воспалённым воображением коммунистического тирана, рвущегося к власти, как некоторые из недобитой белой сволочи там, на Западе, любят меня изображать, — он пошевелил воздухе пальцами. — Или у вас, в будущем, не ведётся борьба с империализмом и тому, второму Советскому Союзу, не суют палки в колёса и не желают его скорейшей гибели всякие Ротшильды, Рокфеллеры и прочие Морганы?

— Ведётся, товарищ Сталин. — Тут вы правы. И борьба ведётся, и палки суют, и скорейшей гибели желают. Мы — кость в горле у финансового и промышленного капитала планеты.

— Вот видите! — воскликнул Сталин. — А вы мне тут про врагов народа… Что думают потомки про товарища Сталина через сто пятьдесят лет? — неожиданно спросил он, глянув прямо Максиму в глаза.

— Думают, что вы величайший руководитель, который действительно вёл страну к настоящему социализму, — честно ответил Максим. — Несмотря на все ошибки и перегибы.

— Хорошо, — спокойно кивнул Сталин. — Ошибки будем исправлять, с перегибами бороться. Что-то ещё?

[1] Текст даётся в одной из редакций.