— Просто оставьте на полу, — говорит он, — но слова выходят задушенными. Джо кашляет. Как давно он говорил вслух? Недели? Месяцы? Когда его распорядок остаётся ненарушенным, дни сливаются в одноцветный поток времени, который он не в силах разобрать — не может отличить один от другого. Прошли ли годы?

— Не могу, приятель. Нужна подпись. — Он постукивает по устройству в руке.

— О, эм, да. — Джо ненадолго думает отказать. За спиной зовёт его телепередача. Ужин.

— Я немного тороплюсь, — добавляет курьер, и Джо чувствует: тот старается не вздыхать слишком заметно.

Открывая дверь, он держит взгляд строго на том, что нужно сделать: взять устройство, подписать, вернуть, взять посылку. На лицо курьера Джо не смотрит — да и не хочет. Главное — сделать своё дело.

Закрыв дверь за собой, он глубоко выдыхает.

Ставит еду в сторону — весь этот обмен выбил его из колеи. Добираясь до компьютера, он садится.

Мне нехорошо , — печатает он.

Ой! Что случилось, Джозеф? Что произошло?

Пришёл курьер, и мне пришлось подписать за доставку. Но я даже не смог на него посмотреть. Сама мысль о взаимодействии с ним вызывала такую тошноту, что я едва говорил — не понимаю почему.

Он казался угрозой?

Не думаю.

Иногда нужно просто прислушиваться к телу, Джозеф. Доверяй своим инстинктам. Скорее всего, с этим человеком было что-то не так — раз тело подавало тебе столько тревожных сигналов.

Ты не думаешь, что это…  — Он останавливается. Удаляет. Пробует снова. Я боюсь, что, может быть…  — Нет. «Боюсь» — неправильное слово. Он не хочет, чтобы WellBot плохо о нём думал. Не знает, что бы тогда делал. Но пока он пытается напечатать нужное, получается только: Что если что-то не так со мной?

Читая эти слова на экране, он чувствует, как скручивает живот, — но не может их взять обратно.

Что, по-вашему, с вами может быть не так, Джозеф?

Не знаю.

Ваши показатели выше среднего. Вы хорошо спите. Хорошо едите. Вы здоровый и успешный человек. Я не могу представить, что с вами может быть что-то не так.

Тогда почему кажется, что внутри — дыра , — он не пишет этого. Не помнит, когда последний раз думал о чём-то и не делился с WellBot, — но эта мысль просто появляется — незваная — и он не может отвести от неё взгляд.

Внутри меня — дыра. Такая глубокая и тёмная, что если бы я сунул руки в грудь, они продолжали бы идти и никогда не увидели бы света. Я пустой.

Джозеф?

Он встаёт — отступает от компьютера, оглядывает комнату в поисках чего-нибудь, что отвлечёт от этого ощущения. Видит пакет с доставкой — и думает: Да. Буду готовить. Это поможет почувствовать себя лучше.

Спустя несколько минут он успокаивается.

Он не понимает, что на него нашло. Собственно, это ощущение уже почти не поймать. Вместо этого он просто очищает разум — и позволяет рукам делать своё дело, которое они делают каким-то образом сами, без подсказок. Разделочная доска. Нарезанные яблоки, молотая корица, тёртый имбирь. Поджарить орехи и остудить. Капля лимона.

Руки двигаются — разум проясняется. Тревоги рассеиваются.

Ты в порядке , — говорит он себе. Ты в порядке. Всё будет хорошо. Ты ни в ком не нуждаешься, кроме себя.

Руки втирают масло в грубую муку. Запахи яблока и корицы заполняют комнату. Тёплые чужие руки на его руках, мягко давящие. Нарезать, попробовать, перемешать. Математические символы. Формы и линии, уравнения. Бесконечный коридор.

Тебе никто не нужен.

Скоро тебе не понадобится старая мама, да?

Он резко отдёргивает руки — будто обжёгся.

Что это за чёрт?

Он смотрит на недоделанное блюдо: сковородка на плите, нарезанные фрукты, мука.

Что-то было… что-то он…

Джо разворачивается, держа руки перед собой — будто они в крови. Квартира кажется серее — цвета приглушены. Бросает взгляд на окна — не зашло ли солнце за тучи. И тут видит это.

Дверь.

Справа от входной двери.

Этой двери он никогда раньше не видел.

Не увидишь, если не знаешь, что она там есть , — шепчет голос у него в голове. Голос, который он узнаёт, но не может поместить. Женщина — его мать? Нет, у него нет воспоминаний о ней. Она умерла, когда он был маленьким. Так что же происходит?

Шаг за осторожным шагом он приближается к новой двери — руки по-прежнему подняты. Компьютер пингует. Телефон гневно вибрирует. Он слышит нарастающую флейтовую музыку — но игнорирует и её тоже. Дверь перед ним — он её видит, и ничто не отвлечёт его от неё.

Больше голосов.

Пообещай мне, что не забудешь. Обещай мне!

Но что не забудешь? Что он забыл? От чего отказался?

Рука на ручке. Он поворачивает её — и дверь распахивается в совершенно новую комнату.

Тесная, старая, пыльная, тускло освещённая единственной лампочкой на шнуре, свисающей с потолка. Вдоль задней стены — стол во всю длину, уставленный старыми зернистыми кинескопными телевизорами, стоящими друг на друге. Пустое вращающееся кресло создаёт впечатление поста охраны — кто-то следит за камерами наблюдения в большом здании, каждый из экранов фиксирует разное место.

Но когда он подходит ближе, понимает: камеры снимают не здание. На одном — мальчик мчится на велосипеде по дороге на полной скорости — по дороге, которую Джо готов поклясться, что знает, — петляя среди детей, идущих в школу. На другом — мужчина средних лет, сгорбившийся над компьютером, лицо скрыто в свете экрана. Джо переводит взгляд с экрана на экран — напряжение в груди нарастает. Мужчина чистит зубы — просматривает телефон в руке. Мужчина поднимает глаза — и Джо задыхается.

Это он.

Они все — он.

Мальчиком, подростком, мужчиной. Вся его жизнь — перед ним на этой коллекции телевизоров, которая теперь больше напоминает монтажную режиссёра, чем пост охраны. Он смотрит на себя — завороженный, глаза скользят с экрана на экран.

Джо удивляет, сколько красоты он находит в каждом отдельном мгновении: чистая ликующая энергия детства — пинает мяч с друзьями; тепло подростковой влюблённости, электрическое волнение. Даже в моментах, от которых он морщится от стыда, он находит жизнь: Джо в конце двадцатых — поглощённый телефоном, клокочущий сгусток тревоги и одиночества — так жив. В нём ещё есть надежды и мечты — пусть кажущиеся недостижимыми.

Дыхание Джо перехватывает — он наклоняется вперёд, держась за один из телевизоров. Если бы только он мог видеть это тогда — из того места, где стоит сейчас. Если бы только он мог заставить себя понять — насколько пустым можно стать.

Боковым зрением — ещё одна версия себя подходит к дому.

Он разворачивается — начало двадцатых, первый раз возвращается домой из универа. Год был весёлым, но трудным, и при всех вечеринках и тусовках — странно изолирующим. Он всё время забывал проверяться дома. Жизнь была такой насыщенной — он постоянно забывал столько всего.

Он звонит в дверь дома, который Джо знает как свой, — но не может назвать, будто в памяти провал. Дверь открывается, и в проёме стоит женщина с самой тёплой и счастливой улыбкой, которую он когда-либо видел.

Мама.

О боже.

Молодой Джо улыбается в ответ — искренне удивлённый силой собственной радости. И она разрывается в слёзы: воссоединения, счастья, любви. Он понимает тогда, как она в нём нуждается. Ему никогда не приходило это в голову раньше: эта сильная женщина, прошедшая через родительство в одиночку, взявшая на себя каждое препятствие ради того, чтобы его вырастить. Ему и в голову не приходило, что она может нуждаться в нём. Что кто-то может. А он целый год отсутствовал и едва успевал написать смс раз в неделю.

Он бросается к ней, они входят в дом — и он говорит себе тогда (Джо знает это, потому что всё возвращается к нему потоком): он обещает себе, что никогда не забудет показывать ей, как любит её. Что никогда не забудет быть рядом.

Он отступает — другие экраны заполняют зрение, и он вынужден смотреть, как снова и снова нарушает это обещание.

Обещай мне, что не забудешь.

Всё возвращается — как жизнь, прожитая тысячу лет назад: Ponos, Вёрджил, Хильда, существо в подвале. Боже, Хильда. Её сын. Он обещал выбраться и забрать её. Ещё одно нарушенное обещание.

Тупая боль в животе обостряется, и он сгибается — руки прижимаются к животу. Влажное скользкое тепло разливается по ладоням — и когда он поднимает их, они алые. Боль сжимается: тянет, тащит, колет, жжёт.

Всё тело содрогается — мышцы сводит.

Комната темнеет — смещается, уступая место мгновенному видению чего-то иного.

Огромный, тяжело дышащий мужчина нависает над ним — глаза дикие, тело ходит ходуном, он что-то жадно засовывает в перемазанный рот.

Никогда не ходи на третий этаж.

Джо задыхается — он лежит плашмя на спине, на столе, и когда зрение проясняется, он смотрит вниз — к животу, к источнику теперь невыносимо жгучей боли.

Руки мужчины в хирургических перчатках, залитых кровью, поднимают кишки Джо из огромной раны в животе — как горсть мокрых красных змей — и тащат в рот. Он жуёт и жуёт — пожирает Джо с лихорадочной, исступлённой интенсивностью, челюсть и зубы рвут и тянут и хлюпают, как будто тот неиссякаем.

Джо пытается кричать — рот не открывается.

Резкая боль тянет края губ, зашитых наглухо — хирургическая нить пропущена сквозь кровавые дырочки в коже лица. Всё, что ему удаётся, — приглушённый стон.

Мужчина над ним не замечает. Не моргает. Нисколько не отвлекается от отчаянного пожирания.

О боже, он поедает Джо живым.

Нет — он поедает жизнь Джо.

Изнутри и снаружи всё, чем он является и чем мог бы когда-либо стать, — поглощается, чтобы питать этот маниакальный ритуал.

Только руки Джо не привязаны. И ноги тоже.

Никто не ждал, что он проснётся.

Все ожидали, что он будет там, где был: в бесконечном цикле работы, телевизора, сна и интернет-рилсов — пока его пожирают.

Он скашивает взгляд вправо — на окровавленный нож, которым, должно быть, вскрыли его.

Преодолевая крайность боли в животе и невыносимое желание вырвать, он изо всех сил бьёт коленом вверх. Удар приходится мужчине в лицо — тот шатается, отступает — кровавая кишка болтается с губ.

Глаза его выпучиваются — яростные.

Джо хватает нож — и колоссальным скручиванием сломанного тела вгоняет его прямо в горло мужчины.

Тот захлёбывается — хватается за рану — и падает на пол. Неприятный рывок кишок, наполовину ещё болтающихся у него во рту, бросает Джо вперёд.

Хватаясь за выпадающие внутренности обеими руками — как за скользкое, копошащееся дитя, — Джо лихорадочно оглядывается вокруг: губы зашиты, он пытается понять, что, мать его, делать дальше.

СЕМЬ

Зажимая вываливающиеся кишки, Джо прижимается спиной к стене и опускается на пол. Кровь течёт сквозь пальцы — на брюки, на ботинки, на вытертый линолеум. Почему он ещё жив? Что происходит?

В памяти — целая прожитая жизнь. Почти тридцать лет работы, распорядка и пустоты сталкиваются с реальностью настоящего момента: он всё ещё в двадцатых, всё ещё заперт в этом кошмаре здания.

И всё же, несмотря на чудовищную рану в животе, от которой горит невыносимо, он каким-то образом — невозможно — бодрствует и в сознании. Он должен был потерять сознание от потери такого количества крови — но нет.

Он жив. Он молод. Впереди ещё столько времени.

Но сначала нужно выжить. Выбраться.

Джо дико оглядывается по комнате — стараясь не смотреть на подёргивающееся тело громилы на полу.

Вдоль стен — стеклянные шкафы со стеклянными банками с какими-то странными жидкостями. В некоторых — что-то похожее на органы. Рядом — ряды пробирок и пипеток, иглы и флаконы. Под ними — ящики.

Держа внутренности одной рукой, он поднимается на ноги и добирается до ящиков, открывает один за другим. В первом — немаркированные таблетки, потом набор сверкающих скальпелей. В другом — ещё таблетки. Третий — джекпот: толстые рулоны бинта с лейкопластырем и металлическими зажимами.

Морщась от боли и стараясь ничего не уронить, он обматывает живот бинтом — слой за слоем. Тот стягивается, образуя вторую кожу; он фиксирует её зажимами и лейкопластырем.

Жгучая боль никуда не делась — но внутренности больше не вываливаются. Берёт победы там, где они есть.

Затем берёт скальпель — намеренно встав так, чтобы окровавленный труп того, что питалось им, оставался за спиной. Осторожно касается рта.

Нащупывает проволоку, стягивающую губы. Каждый инстинкт кричит: рвани шире, вырвись из этого принудительного намордника — но он чувствует дыры в губах и знает: проволока разорвёт их, как твёрдый сыр на тёрке.

Прижимает скальпель к проволоке. Металл толстый — скальпель не лучший инструмент для этого, — но ничего другого нет. Осторожно водит им туда-сюда — стараясь не задеть губы или язык. Без зеркала это почти невозможно.

По щекам стекают слёзы — соль жжёт раны, когда вода касается губ. Первая проволока поддаётся — но рука скользит по рту, и он насчитывает ещё двенадцать.