В отношении русской литературы девятнадцатого века, загипнотизированные терминологией, между прочим, достаточно поздно образованной — Писаревым, социалистический реализм н так далее, — мы, безусловно, убеждены, что эта литература этот век верно отобразила, чуть ли не один к одному. Мы уже не страдаем тем неузнаванием себя, каким страдали истлевшие современники классиков. И это, надо сознаться, нам льстит, что мы их наконец понимаем. Мы признаем их отражение абсолютным, не заметив при этом, что этим признанием автоматически зачеркиваем природу восхищающего нас искусства. Это все равно, что, глядя на пейзаж восемнадцатого века, утверждать, что тогда и природа-то была другая. Это верно лишь в природоохранно-экологическом отношении. Но камень и дерево были такие же. Глядя на другую природу восемнадцатого века, надо все-таки представлять себе, что другая она была прежде всего от другого видення.

То, что мы себе наверняка утвердительно неверно рисуем девятнадцатый век, населенный Чичиковыми, Рудиными и Болконскими, — куда еще ни шло. Но то, что убежденные художественною силою классиков, заодно отказав им в праве создания своего художественного мира, мы автоматически переносим требование отражения современного мира современными писателями один к одному по отношению к собственному опыту и удивляемся, что требование подобного рода может быть выполнено лишь художественно слабо, и продолжаем требовать образов заявленных нами современников, выполненных столь же убедительно, что и Акакий Акакиевич или Анна Каренина, — вот что по меньшей мере странно. Но, к сожалению, и опасно для развития современной литературы.

Вот когда классика, не виновная в этом ни сном ни духом, давит, не пускает, не дает ни себя, ни самих себя понять. Это и есть некультурно—отменять право художника на свой мир… И приводит это к тому, что художник отменяет его в себе, то есть перестает им быть, а скорее всего, просто не становится.

Некультурность требования к современной литературе — это требование нового Пушкина и нового Льва Толстого. Разве не встречалось до сотни раз, до тысячи, что величие наших дел ждет своего Льва Толстого — пафос ни к чему не обязывающей веры в будущее литературы. Все время только в будущее. Между тем никакой другой задачи, как быть современной, у литературы нет. А как она с этим справляется, можно судить лишь в прошлом времени. Как она уже справилась. Как можно требовать нового Пушкина, когда он у нас уже был? Вот высочайшая степень неблагодарности и даже наглости, если не невежества. У нас… (Аплодисменты.) У нас в России, конечно, всего много, но ни одна нация ве выродит вам Шекспира или Сервантеса по два раза. (Смех.) Представьте себе голландца, который потребует себе новую эпоху великих географических открытий. Позвольте, мы живем не со вчерашнего дня, мы живем в мире с уже открытыми материками, мы живем в стране, в которой уже были Пушкин и Толстой. Это ко многому обязывает. Это никого не обязывает быть гением, но это обязывает быть культурным, потому что большего основания для культуры, чем они, требовать нельзя.

Отсюда прямым ходом возникает убогая надежда на возрождение со стороны — придут Пушкин и Гоголь и нам напишут. Я однажды слышал от писателя, которого теперь уже здесь нет, он мертв, но поэтому именно можно это и процитировать. Он, значит, будучи нетрезв и весьма искренен (Шум.), посмотрев на мой косой взгляд, брошенный на его, так сказать, барско-мандельштамовскую шубу, висевшую в период его такого временного процветания, уловив этот взгляд, — у меня еще не было шубы, теперь есть (Смех.),—он крикнул: "Мы, скобари, нам все "Войну и мир" написать хочется, а не получается, не получается". Причем он оболгал и Псковскую губернию тоже, потому что он не оттуда. Но вот то, что "не получается", это был очень искренний вздох. И действительно, не должно получиться.

Рассмотрение классической литературы, и только литературы—вот что мне кажется тоже некоторым таким некультурным аспектом. Дело в том, что культура, по-видимому, не замещается классической литературой. Мы в некоторой степени так, кое-что видели в живописи, мы все, так сказать, знаем, что вот вроде бы русская живопись не вставала в ряд с литературой — до Рублена уже не дотянуться, второго Рублева мы не просим… А вот музыка — а вот в музыке мы видим, как уже начинается спор.

В общем, культура — это очень много. И отдавшись наиболее легко доступному — вот это бедная еще классика русская тем, что она наиболее легко доступная, это романистика, которая нам всунута в школе, и там заложен первый некультурный пласт, на котором мы поскальзываемся потом очень долго, приобретая даже бездну сведений. Но она лежит на этом нижнем пласте, и выковырять ее из подсознания часто стоит невероятного труда внутреннего освобождения. Собственно, единственного труда, к которому призывает нас, по-моему, наша классика.

И вот это некоторое обеднение понятия культуры, из которого вдруг исключилась история, философия и гуманитарная мысль, вот тоже, по-моему, тоже такая бедность. Писатели, конечно, были за все в ответе в России. Но, кстати сказать, в России было еще кое-что. Вот…

Вот я думаю, что, кстати сказать, наверное, конкретно построив свои претензии, можно было бы предъявить и некоторые претензии конкретного толка. Например, о количестве культурных изданий, отнесенных к нашей, действительно удивительной, и ни у одного народа она так близко не стоит, но, кстати сказать, обозримой довольно, классике. Это не под силу следующему Поколению. Может быть, встать вровень с ними и не под силу. Но не не под силу отнестись к ним культурно. На сколько лет затягиваются любые академические комментированные издания! Мы знаем культурных изданий серийных буквально два, там, скажем, "Библиотеку поэта" или серию "Литературных памятников". И какая вдруг радость увидеть, допустим, книжку — стихи Пушкина, выпущенную в Михайловском, вернее, написанную в Михайловском. Казалось бы, очень простенькая книжка, но радость-то наша культурная — мы все эти стихи знаем, это — культурно. Вот…

. Или, допустим, При всех недостатках в Данном случае, книга — стихи, написанные в Болдине. Произведения пушкинские болдинские. Это тоже культурное движение, понимаете? И вот такое заведомо некультурное отношение, при котором, значит, специальные книги нужны специалистам, такое отношение сразу вычеркивает понятие культурного отношения к своему наследию. Потому что не специалистам нужны академические комментированные издания и не специалистам нужны по-настоящему изданные классики. Даже тут, наверное, непочатый до сих пор край работы, хотя, наверное, степеней очень много было получено на этой ниве. Так что, я думаю, что потребление любого рода никак не может стать фактом новой культуры. Вот… И как бы мы ни утончались в потреблении, этим мы культуру не создадим. Пушкин — вот, кстати, я сошлюсь на Палиевского, которого тут в основном клевали, — у него в статье, вот когда был юбилей Пушкина, была статья, посвященная’ Пушкину, в журнале "Москва", — не помню, в каком номере. Там была, на мой взгляд, это мне лично очень подошло. совершенно прекрасная мысль о том … Ну, о каком-то генезисе пушкинском — простите, если я перевру буквально все. (Смех.)

Вот, значит. .. Вот в чем дело: Пушкин действительно необыкновенный подарок России, нашей нации и всему чему угодно, потому что в одном прыжке, в одном скачке, в одном человеке он сделал, наверное, не меньше Петра, а может быть, больше — он предоставил культурный путь развития, по которому она не сразу последовала, потому что это было… не под силу. Но многие были, тем не менее, культурные явления. У Палиевского там говорится о том, насколько мало у Пушкина было оснований для такой постановки себя н для такой миесии в русской культуре. Это, мне кажется, очень серьезная мысль. В общем, практически, ему встать необходимо было на такие вещи, как история, как нация, как фольклор и так далее, но он практически их себе создал. Он просто больше гораздо их под себя подставил, чтобы сделать свое движение, нежели ими обладал. Так что эта статья очень в пользу подвига Пушкина. На этом все… Да…

Значит, потребление, мне кажется, не лучший способ создать новую культуру, а русская классика учит нас, если она нас чему-то учит, если можно принять такой термин, не художественным средствам, не мастерству, а, по-видимому, нас, пишущих, она учит предельному подчинению задач,

которым она следовала, чтобы не уподобиться все растущему валу потребления, при котором мы, недорасходовав предыдущих классиков, найдем вторых классиков, потом третий эшелон раскопаем и все время будем охать, как богата русская литература. Но надо же что-то н делать. Культурным надо быть, культуру надо делать. Вот… Значит…

Еще я буквально одну мысль скажу и на этом все. Было сказано… Да, на этом все… Было сказано довольно давно, что в анализе бед русской интеллигенции, что в России интересы распределения и уравнения в сознаниях и чувствах всегда доминировали над интересами производства и творчества. Я думаю, что эта болезнь видна н до сих пор, когда на дискуссии "Классика и мы" прежде всего все сводится к вопросу распределения ролей. (Аплодисменты.)

Е. С и д о р о в. Сергей Ломинадзе. Приготовиться Семену Машинскому.

С. Л о м и н а д з е. Я тоже готовился к выступлению заранее, и начало этого обсуждения меня сбило с моего плана, я к нему все-таки вернусь, но предварительно, поскольку здесь возникло такое силовое поле, надо по отношению к нему как-то определиться. Я скажу только одну вещь относительно вступительного доклада Петра Васильевича. Мне кажется, он идеализирует 30-е годы. В известном смысле, я об этом могу судить лучше всех, выступавших до меня на этой трибуне, потому что сам до некоторой степени это._ и даже в прямом смысле, испытал это на себе. И даже вплоть до таких конкретных деталей, как, скажем, положение в том же Большом театре. Оно мне в те годы очень хорошо было знакомо, потому что я воспитывался у тетки, артистки Большого театра. И в эти тридцатые годы была не только постановка "Ивана Сусанина", но было и изгнание Голованова из того же Большого театра, н замена его Самосудом. Это называлось "Битва под Керженцевым Самосуда над Головановым".

Но дело даже не в этом, а дело в том, что в тридцатые годы не только те, кто поднял меч, от меча и погибли. И классическая русская литература это, надо сказать, тоже отразила. Она отразила это, скажем, в стихах Заболоцкого:

Вот они и шли в своих бушлатах,

Два несчастных русских старика,

Вспоминая о родимых хатах

И томясь о них издалека.

Они-то уж меча, очевидно, не поднимали. И к авангарду их причислить трудно. Вот...

С такими коррективами я могу добавить, что, с - другой стороны, мира в искусстве не будет, конечно, и призывы к миру, они, в общем, не имеют под собой почвы. Потому что искусство—вещь серьезная, оно касается судеб наций, судеб отечества, вещей очень серьезных. Поэтому теоретические._ нет, не теоретические, а вообще споры, конечно, об искусстве будут страстны и жизненны. И они могут и стоить жизни, в том смысле, что будут уносить здоровье, сердце, все, что хотите. Без этого развития искусства быть не может. Но я бы хотел пожелать, чтобы как бы страстны они в неизбежности ни были, они не превращались в нечто такое, что напоминало бы нам тридцатые годы. Вот с таким предуведомлением я хочу дальше еще сказать… Выразить свое несогласие, по-моему, с Борщаговским и отчасти с Евтушенко, не то что несогласие, а сказать прямо: да, дело в том, что линия Маяковского, как мне представляется, конечно, не может быть совместима в русской литературе с линией, допустим, Есенина. Это две разные линии, и линии, борющиеся между собой. В этом надо отдавать себе отчет. Скажем, поэт, который писал: "Чтобы в мире без Россий, без Латвий, жить единым человечьим общежитьем", — это олицетворение не той линии, о которой сказано: "Если крикнет рать святая: "Кинь ты Русь, живи в раю!" Я скажу: "Не надо рая, дайте родину мою". Это принципиально иные позиции. И их совместить в эвклидовском мире почти невозможно.

Или: "Не такой уж горький я пропойца, чтоб тебя не видя, умереть" — о матери, о старухе — и другое: "Стар — убивать, на пепельницы черепа…" Или: "Клячу истории загоним"…

Это линии в пределах искусства враждующие. Другое дело, что они сходятся где-то, может быть, в недоступном нашему анализу пространстве, ибо в общем-то Маяковский — тоже поэт — вот тут они сходятся. Но это не исключает споров и страстей, которые могут даже стоить жизни по этому поводу.

А теперь я хочу сказать уже о том, о чем я, собственно говоря, собирался говорить. И памятуя о том, чтобы эти наши споры не вызывали определенных’ ассоциаций, тем более, что мы с вами сегодня говорим и рассуждаем в до некоторой степени исторический день — сегодня же 21 декабря, день рождения как раз того человека, с которым в тридцатые годы довольно много связано… (Шум.)

Так вот, памятуя об этом, я все-таки скажу, что то, что делается с русской классикой у нас сейчас, вызывает во мне чувство необычайного негодования. Почему я с места посмел возразить Анатолию Васильевичу относительно того, что мы хотим классику без посредников. Потому что с некоторых пор, и действительно, как говорил Палиевский, может быть, в последнее десятилетие, во множестве выступлений прослеживается такая мысль, что классику надо приблизить, ее надо сделать современной и иными путями, как при помощи интерпретации такой-то и такой-то, этого сделать невозможно. Могу просто процитировать. Вот, например, совсем недавно Майя Туровекая писала: "Эфрос — режиссер-звезда. Понятие "звезда" есть маркированность личностью. Это один из самых действенных способов привлечения зрителя к спектаклю, театру и так далее. Спектакли Эфроса по-своему актуализируют классику, вызывают ее из хрестоматийного небытия и вплотную придвигают к зрителям".