Я, вообще говоря, хотел выступить на одну чисто академическую тему. Но, вы знаете, именно в этот момент я начал листать книжку, которую мне прислали в связи с другой дискуссией, дискуссией на тему "Литература и НТР". Есть книжка Бориса Анашенкова, она только что вышла, вот она должна там в другом месте обсуждаться, называется "Простой сложный человек". И в этой книжке вдруг встречаю фразу, которая когда-то меня страшно возмутила и рассмешила вместе с тем, фразу, как-то еще очень интересно обставленную. Фраза эта принадлежит писателю, как я слышал, довольно популярному, правда, я сам его не читал, то есть что-то читал, но мне это показалось очень примитивным, дальше читать не стал, — писателю Леониду Жуховицкому. Он в "Литературной газете" несколько лет назад, участвуя в какой-то дискуссии, сказал, что каждая вторая десятиклассница чувствует во сто раз богаче, чем пушкинская Татьяна. (Смех.)

Причем в этой книге Анашенкова… Он явно сочувственно, никак не опровергая, это цитирует и, во-вторых, говорит о том, что вот Ярослав Голованов (есть такой известный публицист, часто выступающий на страницах "Комсомольской правды") заявил: "Леонид Жуховицкий ближе всех подошел к истине". С моей точки зрения, эта фраза, тут я, так сказать, просто не могу удержаться, я не побоюсь сказать, — плод чудовищного невежества прежде всего. Потому что, конечно же, пушкинская Татьяна — это грандиозное творение Пушкина, а вовсе не десятиклассница его эпохи. (Шум.) Достоевский в своей знаменитой Пушкинской речи значительную часть посвятил выяснению глубочайшего смысла этого образа, в котором он видел чуть ли не вселенский смысл русской жизни. То же самое — если бы сказать, что каждая вторая десятиклассница современная глубже, интересней, чем Наташа Толстого. Между тем в лучшем нашем сочинении о романе Толстого "Война и мир", принадлежащем Сергею Бочарову, очень убедительно показано, что Наташа Ростова является центром романа и, в сущности (я, может быть, несколько упрощенно скажу) , в сущности, именно в Наташе полнее, ярче и глубже всего воплощено то, почему русский народ победил в этой войне величайшую в истории армию Наполеона. Именно Наташа, если угодно, победила Наполеона, потому что в ней полнее и глубже воплощено то содержание и та стихия, которая противостояла Наполеону.

Тем не менее, оказывается, можно на страницах "Литературной газеты" публиковать подобные развлечения. Оказывается, каждая вторая десятиклассница… Очевидно, изобразив эту десятиклассницу, мы можем приблизиться к Толстому.

Когда-то говорили, что, скажем, в двадцатые годы, в начале тридцатых часто повторялась такая фраза, что современный писатель, овладевший диаматом, он, в этом отношении хотя бы, выше Пушкина и Толстого. Между прочим, это само по себе уже неверно, потому что, как в четырнадцатом году писал Ленин, нельзя понять "Капитала" Маркса, не проштудировав всего Гегеля. Я думаю, не так много было писателей советских, которые всего Гегеля проштудировали. Да, и там Ленин говорит, что "следовательно, за последние пятьдесят лет никто не понял ничего в "Капитале".

Никто из марксистов — он имеет в виду…

Понимаете, вот это уже, так сказать; настораживает, что возможны такие фразы, да еще обставленные всякими сочувственными голосами. Да… Там еще восторженная приводится реплика Виля Липатова по поводу этого высказывания Жуховицкого, что "парадоксально и требует доказательств". Какие здесь могут быть доказательства! Что можно доказывать по поводу такого невежества?!

Поэтому, я думаю все-таки, что все это не так просто и не так безболезненно, как кажется. И я должен сказать, что я думаю, что мы все-таки не понимаем еще, что же такое классика...

Вот сегодня в нескольких выступлениях прозвучала мысль о том, что русские писатели писали, вообще говоря, для будущего, что они вполне современны сейчас, живы. Я бы хотел вот на что обратить внимание. Недавно читал готовящийся к изданию в качестве рецензента том "Истории всемирной литературы", посвященный восемнадцатому веку. И там была глава об испанской литературе. Говорится в ней о том, что вот был пышный расцвет литературы в семнадцатом веке — испанской — Сервантес, Лопе де Вега, Кальдерон, можно вспомнить и о живописи великой испанской, а в восемнадцатом веке ничего особенного нет в испанской литературе. Это, говорится, потому, что был деспотизм, отсутствие демократии. Ну, между прочим, режим Филиппа Второго и его ближайших преемников был уж таким деспотическим! Он просто воспет как такое цветение деспотизма, и тем не менее все-таки все это было. Я думаю, дело не в этом. Я думаю, что испанская литература — я просто провожу эту аналогию, чтобы как-то яснее показать, что я хочу сказать о русской… (С места: "Аналогию проводит!..") Да, так вот… Что-что?.. (С места: "Передергивать не надо, когда проводишь аналогию!"; "Особенно в присутствии испанистов!")

Но том еще не вышел. Том еще не вышел. (С места: "Ах, не вышел?!") Так вот, я думаю, что испанская литература в семнадцатом веке выполнила какую-то большую национальную задачу и потом могла и отдохнуть.

Я не хочу сказать, что сейчас нет литературы, но во всяком случае надо понять, что Толстой, Пушкин, Гоголь, Достоевский — это не на свое время, это очень надолго. И, конечно же, живее всего.

И вот сейчас я хочу сказать несколько слов в связи с проблемой, которая здесь вызвала полемику, — проблемой экранизации и инсценировок. Прежде всего, я в сложном положении. Мне, например, по ходу дела нужно высказать свое отрицательное отношение к Мейерхольду, но я боюсь, что по этому поводу могут возникнуть страсти. Вот, скажем, Палиевекий сказал что-то ие совсем такое восторженное о Мейерхольде, потом Куняев сказал что-то о Багрицком, и тут сейчас же почему-то закричали — давайте уж говорить… так сказать, называть вещи своими именами, об антисемитизме. Я заранее хочу сказать, что я с презрением отвергаю ту истерику, которая здесь по этому поводу совершилась.

Да, кстати, ведь при этом как-то не обращается внимание даже на то, что, скажем, Куняев здесь же вполне положительно отозвался о Мандельштаме. Да и вообще, что это за манера?! Откуда, так сказать, это идет?! (Выкрики.)

Да, но почему, почему, если скажем, Куняев высказался о Багрицком… Вот я скажу, например, что Мейерхольд совершенно открыто, без всякого, так сказать, забрала выступал против русской классики. Он стремился абсолютно ее в своих постановках… Ну, Господи, да не о чем даже говорить, до такой степени переиначить, что, естественно, никакой классики там, в его "Лесе", например, никакого "Леса", естественно, не оставалось. ..

Причем это делалось, так сказать, в открытую, я мог бы привести, просто я к этому специально не готовился, но я мог бы привести десятки высказываний Мейерхольда (Выкрики.), где он прямо говорит, что он дает нечто совершенно иное, а не русскую классику. (Шум.) Вот, так что тут даже делал правильно. Но речь, собственно, идет о другом. Я не знаю, я не берусь, если уж так получается, не хочу говорить о всех режиссерах, о всех их национальностях, очевидно уж такой… так ставится вопрос, что если уж критикуется режиссер — причем я даже не знаю, ну вот тут, например, всплыл вопрос о Татлине (Выкрики.), и мне хочется спросить заранее — кто Татлин: русский или еврей?

(С места: "A зачем же это надо?". Выкрики, шум.)

Е. С и д о ров. Вадим Валерьянович! Можно в…  (Шум.) Во-первых, никто в этом зале истерики по поводу антисемитизма не поднимал! Этого не было!! (Аплодисменты.)

В. К о ж и н о в. Нет, было! Нет, было!

Более того, более того, я прямо должен сказать, я склонен думать, что та записка, которая была здесь получена и зачем-то зачитана (Шум.), написана совершенно в провокационных целях. Я убежден в этом. Тут говорили … (Шум, аплодисменты.) Тут говорили о... Я не верю, я не верю тому, что это написал человек, который хотел выразить свою, так сказать, какую-то антисемитскую позицию.

Ф. К у з н е ц о в. Я прошу…

В. К о ж и н о в. Он именно хотел возбудить страсти!

Ф. К у з н е ц о в. Я прошу вернуться к теме дискуссии.

В. К о ж и н о в. А вот...

Ф. К у з н е ц о в. Минуточку! Очень хорошо сказал Золотусский о том, что будем достойны той темы, которую мы сегодня обсуждаем.

В. К о ж и н о в. Правильно, я о том же…

Ф. К у з н е ц о в. И не нужно опускаться, я бы сказал, до мелких неразрешимых страстей.

В. К о ж и н о в. Правильно, но я…

Ф. К у з н е ц о в. Слава богу, мы ушли от этого и перешли к нормальному профессиональному разговору…

В. К о ж и н о в. Совершенно верно, Феликс, но не я же...

Ф. К у з н е ц о в. Зачем же возвращаться…

В. К о ж и н о в. Не я же эти страсти возбудил…

Ф. К у з н е ц о в. Что значит "не я же"?

В. К о ж и н о в. Но я действительно свое … (Шум.)

Ф. Ку з н е ц о в. Я прошу перевести разговор в русло литературы, а по другим вопросам ты объяснишься… Вот сейчас придрался, понимаешь… (Шум, выкрики.)

В. К о ж и н о в. Все правильно, так нет, я про то и говорю…

Ф. К у з н е ц о в. А ты свое … (Выкрики.)

В. К о ж н н о в. А чего — "свое"? (Шум, крики.) Ну, знаешь, это делает… и вообще давно, давно пора все выяснить… Это делает невозможным всякое серьезное обсуждение…

Ф. К уз н е ц о в. Золотуеский сказал…

В. К о ж и н о в. Подожди! Золотус-кий, по-моему, здесь неточно выразился, когда сказал о схватке мелких страстей. По-моему, было два выступления, вполне серьезных.

Ф. К у з н е ц о в. Вот именно…

В. К о ж и н о в. Ну, допустим, допустим, можно спорить, скажем, со Станиславом Куняевым, можно представить какую-то другую точку зрения на поэзию Багрицкого. Он высказал точку зрения на Багрицкого. Мелкие страсти начались после этого, прошу прощения. (Аплодисменты.) Я хорошо знаю Куняева, я много лет его знаю (Выкрики.), и я не вижу оснований подозревать его в тех мелких страстях, которые ему были инкриминированы! И я тоже не хочу, чтоб кто-то… Я не позволю никому подозревать меня в этих страстях. Я ничем, ничем, так сказать, пока этого не заслужил. Вот… А я просто хочу очистить атмосферу (Выкрики.) действительно от безобразной истерики (Шум.), которая мешает настоящему серьезному разговору! Вот о чем идет речь.

Так вот, я хочу выразить свою точку зрения на все эти, так сказать, инсценировки. Возможно, что я плохо знаю историю Художественного театра, но все-таки я осмелюсь утверждать… или Малого театра, этих главных наших театров. Я осмелюсь утверждать, что за редчайшими исключениями, продиктованными каждый раз какой-то особенной причиной, никогда ни тот, ни другой театр не прибегали к модернизации пьес русской классики. И я убежден в том, там я не знаю, какой национальности режиссеры это делают, но я убежден, что в подавляющем большинстве случаев (Шум.), в подавляющем большинстве случаев, как ни прискорбно это отметить, всякого рода модернизации объясняются не чем иным, как стремлением к дешевой рекламе. Потому что… Возможно, есть и какие-то другие побуждения. Дело в том, что если пьесу… Если пьесу классика посредственно поставить, посредственно, то есть не достигая, конечно, уровня классики, посредственно поставить, так, как она написана, о пьесе говорить никто не будет. А если в ней так называемые новации… Достаточно посмотреть любую рецензию на любой спектакль, в центре всего идет новация. "Ах, режиссер смело там-то, то-то и то-то сделал!" Причем действительно, в подавляющем большинстве наших спектаклей по классике, если бы не было вот этих самых новаций, о них бы, действительно, и сказать-то было нечего. Ну, что такой средний, заурядный уровень, пьеса, так сказать, перешла на сцену. Только н всего. И я вообще не понимаю… Я… Мне представляется в высшей степени просто недопустимым вообще само это стремление—что-то добавлять и что-то переиначивать. Почему, собственно? Я убежден, что любой классик гораздо более жив сегодня, чем подавляющее большинство современных писателей. Я убежден в этом. И совершенно не нужно что-то, так сказать, в него вносить. Дай Бог нам в какой-то мере донести то, что нам оставлено, то, что нам завещано.

И когда здесь говорят на это, что "идите домой и читайте", — это совершенно неверно. По-настоящему пьеса живет в исполнении. И я не вижу выше задачи для режиссеров, выше и прекраснее, как действительно на своей сцене заставить ожить классику, оживить ее в другом искусстве. Почему нужно к этому что-то добавлять, я совершенно не понимаю. И как бы меня ни убеждали в обратном, я вижу в этом либо стремление к рекламе, либо какие-то уже совсем, так сказать, нехорошие цели, то есть попытку переиначить классика, заставить его звучать так, как он никогда не собирался прозвучать. (С места: "Вадим Валерианович, в театры не ходишь!") Ну?.. (С места: "Ты же не ходишь в театры!". Смех, аплодисменты.) Я могу… (С места: "Ну скажи честно об этом!..")

Я могу сказать честно, что моя жена обожает Островского. И как-то она взяла и пошла… (Смех.) И пошла на пьесу. .. Не знаю, я не интересовался, кто ее ставил… Пошла на пьесу в Театре на Малой Бронной. После второго антракта она пришла, причем до дома все-таки идти минут пятнадцать… У нее еще были на глазах слезы. (Выкрики. С места: "Слезы — от чего?") Слезы, конечно, не от спектакля, а от того, что такое безобразие сотворили с ее любн-мой пьесой. (Шум, крики.) Ну, я вижу…

Е. С и д о р о в. Товарищи, я прошу вести себя корректно, мы договарнвались об этом! Не разжигайте, пожалуйста, страсти!!! Я к вам обращаюсь!.. (Шум.)

В. К о ж и н о в. Ну, все очень засиделись, даже если у меня не истек срок, я на этом заканчиваю. (Аплодисменты.)

Е. С и д о р о в. Вячеслав Куприянов.

В. К у п р и я н о в. Председатель просил меня говорить афоризмами, потому что он мне дал только пять минут, но поскольку афоризмами здесь говорил уже Евтушенко (я буду очень рад, если это у меня получится), я буду говорить так же, как и большинство выступающих, то есть сумбурно.