Ну вообще классическое предполагает соотнесениость с понятием вечного, а не только прошлого. И… Это надо и твердо, и честно, и открыто об этом сказать. Потому что… вечное — это не прошлое, которое дожило до сегодняшнего дня и отчасти не устарело, это действительно неизменные идеалы человеческой души и противоречия человеческого существования. Вы сами понимаете, сколько "Антигону" ни толкуй как выражение отношений в греческом полисе, толкования эти будут очень умными, но, слава Богу, даже ребенку, расскажи мы ему историю Антигоны, будет понятно, почему она героиня. И это и есть вечное.

Так вот, классическая установка — это переживать вечные темы, памятуя об их вечности и поэтому умеряя непосредственность особым тактом и благородством тональности, и вместе с тем переживать их так, как будто они родились сегодня, вместе с тобой, то есть не отвлеченно, не сентенциозно. Ну и здесь, конечно, имя Пушкина — в первую очередь, но вся классическая литература и культура (и об этом даже как-то стыдно напоминать, но здесь почему-то мало об этом говорили), будь то непричесанный по сравнению с уравновешенной классикой Достоевский, тяжело ступающий Толстой или житейский Чехов, всегда сохраняли эту нравственно-эстетическую меру благообразия, не уклоняясь ни к наготе, ни к маскараду, ни к развязности, ни к чопорности, ни к беспамятной злобе дня, ни к нарочитому переселению в день минувший. Если мы утратим эту меру, мы утратим не культурный багаж, не что-то упадет по дороге, а утратим — душу. Это, казалось бы, само собой понятно. Но между тем идут какие-то веяния современные вразрез с этой истиной, за которую, кажется, все готовы ратовать — на словах. И я хочу сказать, что идут они не от какого-то заговора или спайки какой-то, лагеря какого-то в искусстве, а мне кажется, что, по крайней мере они идут и от самой публики. Поэтому это так серьезно, и поэтому здесь есть над чем задуматься.

Ну вот какие это тенденции? С одной стороны, это актуализация классики, осовременивание, о котором здесь столько говорили, а с другой стороны — более новое веяние: это стиль "ретро" так называемый. Ну вот, например, надо понять, что современный зритель хочет непременно, до сих пор хотел, по крайней мере. видеть Гамлета, облаченного в свитер. Это он хочет. А режиссер ему потакает. И в этом расслабленность взаимная, и распущенность и зрителя, и режиссера. Причем не подумайте, что я здесь академизм защищаю.

Я прекрасно понимаю, что Шекспир — вольная, неакадемическая фигура и что, скажем, средневековые художники рядили и библейских, и ангельских, и античных персонажей в костюмы своих современников. Но я хочу сказать, что в нынешней, в сложившейся ситуации, вот, я здесь ощущаю тревожное для меня желание во всем узнавать только свое, все адаптировать, приспосабливать к своему. Это даже некоторое предательство минувших поколений, которые изъяснялись по-другому и носили другую одежду, но связаны с нами неразрывной, кровно-родственной, общечеловеческой цепью любви, страдания, смерти, надежды… И мы их не должны предавать, обязательно переодевая и считая, что только мы — пуп земли.

И вот . .. На это тут же реакция… Против Гамлета, одетого в свитер, тут же возникает реакция. (Шум.)

Е. С и д о р о в. Скорее. ..

И. Р о д н я н с к а я. Скорее, да? (С места: "Попросите, пожалуйста, еще пять минут!") Я через три минуты кончу!

Е. С и д о р о в. Раз просишь — три минуты еще.. . Три минуты — и все.

И. Р о д н я н с к а я. Ну, я хотела сказать еще несколько слов про стиль "ретро", но, видимо, не удастся, как о противоположной реакции, как о желании, не испытав никакого душевного напряжения, не… стараясь приобщиться к чему-то, нетождественному себе самим, поспать на тех постелях, поесть за теми столами, пофланировать в тех костюмах. .

Вы, наверное, видали очень плохой итальянский фильм "Поездка", где всякие знаменитые имена — Пиранделло, там… Якобы по его сюжету это поставлено... Знаменитые режиссер, актеры… Вот как раз коммерческое использование стиля "ретро"; это есть и в интересном фильме "Неоконченная пьеса для механического пианино" тоже. Ну, вот еще... Две минуты... Последняя тема моя вот о чем. Я бы хотела противопоставить этому желанию, нынешнему желанию взрослого культурного потребнтеля любить классическое и неумению найти контакт с ним одновременно, хотела бы, как это часто делается, противопоставить восприятие детское. Почему-то дети и подростки, если они вообще что-нибудь читают, а не просиживают у телевизора, то читают с равной увлеченностью и серьезностью не только о себе самих, но и о том, казалось бы, далеком и невероятном, что к их текущей жизни отношения не имеет. Все знают, что и "Илиаду" и "Одиссею", и Шекспира, и Свифта, и Рабле, даже полного, и "Руслана и Людмилу", и, быть может, уже "Евгения Онегина" они уже читают до шестнадцати лет. И мне кажется, что это не потому, что дети доверчивы, так сказать, верят сказке, а потому, что в них еще не угасла живая связь с общечеловеческим жизненным фондом, между тем как взрослый человек причисляет к сказкам многое из того, что сказкой не является.

В последнее время я с ужасом стала замечать (я кончаю), что даже русская классика, наиболее приближенная к современной душе, потому что она своя, она более поздняя, девятнадцатый век, тоже постепенно оттесняется в запас детского чтения, не потому, что смолоду нам пристало всем все это знать, а потому, что потом уже к ней… по миновении детства не возвращаются.

Вот в старину люди отбирали домашние библиотеки так, чтобы беседовать с избранными умами на протяжении всей своей жизни… Я понимаю, что сейчас это невозможно, сейчас все должны быть с веком наравне по разным причинам, не буду перечислять, но все-таки, мне кажется, (Шум.), что вот эта диспропорция, с одной стороны, между поклонением классике и классикам — я кончаю,— книжный бум, такой мемориально-библиографический культ Пушкина, массовое посещение музеев и памятных мест, а с другой стороны, жизненная непричастность к классической миро-установке, недоверчивость к ней как к чему-то несерьезному, нереальному, недоверчивость ко всему вечному как к архаическому — вот эта диспропорция дает о себе знать, что это реальность, и тревожная, что об этом стоит задуматься.

Единственная надежда, что вот современное искусство — я имею в виду наше, потому что на Западе, может, по неосведомленности, я этого не вижу, — оно приникло сейчас к классическому источнику, н именно через него возвратятся классические устои к читателю, зрителю н слушателю. (Аплодисменты.)

Е. С и д о ров. Юрий Селезнев. Подготовиться Вадиму Кожинову.

Ю. С е л е з н е в. Вот наконец возник вопрос, что же такое классика. Классика — это нечто прошлое, ушедшее в прошлое и сегодня являющееся нечто таким, что вне нас, или классика — это живое, что живет в нас сегодня? Классика это, конечно, вечно живое, это совершенно верно. И даже более того. Вот если бы сегодня спросили нас — кто является самым современным, ну, скажем, прозаиком? Кто самый читаемый н кто более всех волнует умы, не только наши, а умы, скажем так, не преуменьшая этого, — умы человечества? И вы увидите, что это не современный, не сегодняшний автор. Это будет Достоевский.

Достоевский является нашим сегодняшним современником, точно таким же, каким он был и в свое время, может быть, даже более того. Что там Достоевский? Boт только что в серии "Жизнь замечательных людей" вышла книга о Гончарове. Казалось бы, писателе давно, безнадежно устаревшем. И нас удивил тот факт, что на эту книгу пришли миллионные заявки. хотя мы все знаем, и даже сидящие здесь, наверное, не все прислали заявки на эту книгу. Не все желающие прочитают, допустим, книгу уже не самого классика, а уже о классике… Не могут найти сегодня удовлетворения. В десятки раз спрос на классику превышает все возможности, которыми мы сегодня обладаем. И это показатель, показатель того, что мы сегодня переживаем не просто так называемый процесс моды на классику — моды приходят и уходят.

Конечно, как при каждом большом явлении, ему сопутствуют часто пародирующие его явления, в том чи^е и пародирующие ныне это общее явление интереса к классике или самосознание себя в классике и через классику, ему сопутствует и процесс моды на классику. Мы не будем путать эти два процесса. На наших глазах, действительно, происходит важнейшее общественно-историческое явление, когда классика превращается, я бы сказал, в форму современного сознания, когда она становится частью нашего собственного "я", когда она становится формой народности. Классика становится формой всенародного сознания.

И здесь мне бы хотелось, прежде чем продолжить эту мысль, несколько отвлечься и спросить… Задать тот же вопрос, который задавали здесь уже многие и по-разному на него отвечали. Можно ли и нужно ли интерпретировать сегодня классику? Безусловно, и можно. и нужно, и даже необходимо. Потому что ведь не в столь уж .далеком прошлом, в те времена, когда русская классика… над русской классикой совершался буквально погром, я не нахожу другого слова… Когда Достоевский с трибуны Первого съезда писателей объявлялся предателем и его предлагалось отдать под суд как предателя от имени всего… от имени наследников человечества; когда Лев Толстой интерпретировался как писатель-дилетант, писатель-барин, квасной патриот, создающий официальную легенду о "так называемой" патриотической войне двенадцатого года.

Я не буду перечислять подобные интерпретации, но для того, чтобы мы сегодня забыли об этих временах, нужны были другие интерпретации и нужен был не мир с этими интерпретациями, а война, и война не на жизнь, а насмерть. Потому что не столь уж давно были те времена, когда мэтры от литературы учили молодых писателей, и не только писателей, буквально следующему (цитирую):

"Молодой писатель, мечтая о новой русской прозе, не должен продолжать традиции так называемой великой русской литературы. Пролетарские писатели, призывающие своих последователей учиться у классиков — ложь, гибель". Да, ложь и гибель, но чья гибель? Нынче — все за классику, нынче трудно найти человека, который бы выступил даже с этой трибуны и сказал, что классика не нужна, что с классикой можно поступать как угодно. Нет, нынче ставится вопрос о том, насколько возможно сегодняшнему интерпретатору интерпретировать классика. Интерпретация интерпретации, как мы понимаем, рознь. Одно дело, когда мы восстанавливаем истинное . значение классики, когда мы сегодня по-новому понимаем себя через эту классику и этим самым даем как бы новую* жизнь ему, этому произведению и этому писателю, и другое дело, когда мы пляшем на классике, когда мы превращаем великие, подлинно национальные шедевры, превращаем в сырье, в сырьевой материал для наших плясок над прахом наших великих предков.

А теперь мы уже понимаем, что не только наших великих предков, но и над нами самими, потому что классика живет в нас самих.

Сегодня не столь уже часты рецидивы вот тех интерпретаций, о которых я только что говорил. Но и сегодня можно прочитать нечто совершенно замечательное. Тысячными тиражами для чтения, для юношеского чтения и для просвещения юнош утверждается — недавно такая книга вышла в "Молодой гвардии", — утверждается, что Гоголь творил все свои так называемые великие произведения, будучи психопатом. Миллионный тираж "Литературной газеты" тоже не в столь далеком прошлом, и года не прошло с того времени, изумил читателя своего буквально тем, что, оказывается, тайна Пушкина ни более ни менее как в том, что он был некрофилом, ну и так далее, и так далее.

Но я еще раз хочу сказать, что не это сегодня главное. Сегодня формы вот такой борьбы против классики, а классика, не будем забывать, это наше сознание сегодняшнее или, по крайней мере, часть его, основание нравственное, духовное основание ее, что эта борьба — не просто рецидивы чего-то старого, что это явление, или показатели, или отголоски той борьбы, той войны, которая идет сегодня во всем мире. Мы вот говорим, что нынче время мирное, что сегодня нужно бы нам объединяться, что сегодня хватит бы нам воевать… Это так, время мирное. На нас действительно не летят сегодня бомбы и ракеты. Но мы не должны забывать, что сегодня идет война. Мы все ждем, когда… будет или не будет третья мировая война, ведем борьбу за мир… Но третья мировая война идет давно, и мы это все знаем хорошо, и мы не должны на это закрывать глаза. Третья мировая война идет при помощи гораздо более страшного оружия, чем атомная, или водородная, или даже нейтронная бомба. Здесь есть свои идеологические нейтронные бомбы, свое химическое и бактериологическое оружие. И эти микробы, которые проникают к нам, те микробы, которые разрушают наше сознание, эти микробы гораздо более опасны, чем те, которые… против которых мы боремся в открытую. Так вот, я хочу сказать, что классическая, в том числе и русская классическая литература, сегодня становится едва ли не одним из основных плацдармов, на которых разгорается эта третья мировая идеологическая война. И здесь мира не может быть, его никогда не было в этой борьбе, и я думаю, не будет до тех пор, пока эта борьба… пока мы не осознаем, что эта мировая война должна стать нашей Великой Отечественной войной — за наши души, за нашу совесть, за наше будущее, пока в этой войне мы не победим. (Аплодисменты.)

Е. С и д о р о в. Слово имеет Вадим Валерьянович Кожинов. Подготовиться Вячеславу Куприянову. Это предпоследнее выступление заседания…

В. К о ж и н о в. Готовясь к выступлению здесь, я думал о том, о чем важнее всего говорить. И как-то, знаете, бывает разное психологическое состояние… Сложилось такое благодушное состояние — ну а что, собственно, ведь все сейчас понимают, что такое классика, все ее ценят. А если и бывают какие-то недостатки в этом отношении, то это, может быть, какие-то случайности, недомыслие там н прочее.