Конечно, время отбирает, просеивает, время взвешивает тяжелые частицы, но мы не должны вульгарно относиться ни к прошлому, ни к самим себе. Мне кажется, что, вступая в контакт с классикой, с ее высоким идеальным миром, мы прежде всего возвышаемся сами. Возвышаемся в отношении друг к другу. И возвышаемся в отношении собственного времени, ценность которого мы начинаем ощущать как непреходящую и отчасти абсолютную. И это очень важно.

Что же, собственно, происходит сейчас и почему этот зал привлек столько народу? Не потому, что пришли послушать скандальные выступления и, так сказать, посмаковать неудачу некоторых докладчиков или ораторов. Я думаю, что в этом есть какое-то ценностное, сущностное стремление не только к осознанию себя через классику, но и к некоему созданию новых идей. Это есть некая попытка культурным путем выработать какие-то новые, общие идеи о жизни. И это, пожалуй, главное.

Когда я недавно встречался со студентами Московского университета, я увидел, что эти молодые ребята умнее и гораздо более образованы, чем наше поколение, что вызывает во мне, например, даже некоторую робость и уважение к ним, потому что, к сожалению, наше поколение — я говорю о себе сейчас — ощущает себя во многом полукультурным. Это его несчастье. Но то, что оно сейчас начинает возрождаться внутренне и тянуться к истинной культуре, — это драматический процесс. Это процесс счастливый, с одной стороны, с другой стороны — процесс, который не будет иметь завершения в нас самих. Я ощущаю в этом смысле миссию нашего поколения как миссию поколения, берущего и подносящего к будущему строительству кирпичи культуры, потому что то, что не было дрдано в детстве или в юности, то возвратить нельзя. Хотя талант может многое добрать за счет себя самого. Так вот, эти ребята мне сказали: "Нас сейчас больше всего интересует, когда мы говорим о литературе, об искусстве, какие-то общие проблемы, какая-то типология, какие-то общие идеи. Это относится не только к специфике литературоведения, которая где-то там разрабатывает какие-то свои специфические концепции. Это относится к идеям жизни, которых недостает уже возросшему сознанию каждого из нас". Это весьма серьезный и просто культурно-исторический процесс, третировать который нельзя. Вот это, мне кажется, самое главное сейчас, и это наше счастье, что мы можем с горящими глазами смотреть на прошлое.

Я не согласен с Палиевским в том, что тридцатые годы донесли до нас... то есть что они широким фронтом несли культуру в народное сознание. Тут в некотором смысле присутствовала селекция культуры и обрубание культуры, потому что она в обрубленных формах входила в учебники по литературе, по которым мы учились, не только в школе, но и в университете. Кого только не забивали в колодки! И Достоевского, и Гоголя. И размыкание границ сейчас, освобождение пространства культуры есть величайшее, мне кажется, и счастливейшее событие не только литературной, театроведческой, а вообще духовной жизни нашей нации.

Когда приезжаешь на Запад (я был недавно в Италии), все говорят там: "Да, Гоголь, там мистика, так, хорошо, какие-то загробные идеи, замечательно". У литературоведов на Западе есть какие-то интересные приватные соображения по поводу нашей классики и нет понимания мощного духовного движения, которое исходит из нее и обновляет нас. И часто это люди, которые очень хорошо технически в литературном смысле образованны (и в_ этом смысле я поддерживаю Палиевского, который говорил о безнравственности голой технологии в искусстве), они удивляются, что какая-то непонятная имманентная сила наступает на них, которую они до сих пор называют загадочным русским духом.

Но это как раз та сила, которая идет к нам из XIX века. И она проходит через нас. И нам тяжело. Наши легкие разрываются. Наше сознание этого не выдерживает! Нам трудно это принять. Потому что это гигантский груз, гигантская ответственность, гигантские, наконец, внутренние переживания, сгорание нашего существа. И дай Бог нам выжить и суметь передать тем, кто придет вслед за нами, то, что мы поняли на этом этапе переделки нашей души. (Аплодисменты.)

Е. С и д о р о в. Ирина Роднянская. Подготовиться Юрию Селезневу.

И. Р о д н я н с к а я. Я тоже очень рада, что страсти улеглись, иначе бы мне пришлось воспользоваться строчкой А. К. Толстого — "двух станов не боец, а только гость случайный", кстати, чего бы я не постыдилась, потому что его умение находить место среди противоборствующих течений своего времени мне кажется очень привлекательным. Ну вот, поскольку уже все это несколько отошло, то я смело перехожу на академический, а скорее, психологический тон разговора, потому что мне тоже показалось название нашей сегодняшней встречи приглашением к психологическому практикуму, как и Андрею Битову. И я тоже задумалась над тем, что такое "классика и мы". Тем более, что эта формула как будто бы газетная, обкатанная, а на самом деле в таких вот внешне бездумных формулах через нас мыслит вот этот самый трудноуловимый дух времени.

Значит, "Классика и мы". Здесь, в этом названии, подразумевается в первую очередь, что "классика" — это никак не "мы". Потому что союз "и" — это одновременно и преграда, и коридор между нами и классикой. Он не зря здесь стоит. По-моему, сегодняшняя дискуссия доказала, что классика — это не мы, потому что мы были очень заняты собою и почти никто не обратил взоры к первому одену вот этого наименования. Если пришлось бы сейчас для порядка определить, что такое "классика" и кто такие "мы", я думаю, что такие точные, расшифровывающие слова только повредили бы летучему взаимопониманию. И не буду об этом говорить. Хочу только сказать, что под классикой я буду разуметь нечто очень широкое.

Не только то, что является особо чтимой святыней, вперед заданным национальным идеалом и образцом, который потом выполняют веками, что относится только к золотому взлету каждой культуры, прежде всего нашей, но и вообще все то, что мы, люди неклассического века, современники, соотечественники, почитаем прошлым, за которым уже захлопнулась дверь по тем или иным причинам.

Ну вот посмотрите, когда толпа книгопоклонников, которая всегда существует — казалось бы, что ей Гекуба? — раскупает в "Литературных памятниках" письма Честерфильда или письма Томаса Манна, или "Сказания о рыцарях “Круглого Стола”", по-видимому, она не задумывается над профессиональным определением, что такое классика, а все это почитает классикой. И она по-своему права, потому что современный человек называет классикой все, в чем он не обнаруживает собственного отображения, не находит себя, как он находит себя на кино-и телеэкране, себя со своими газетами, сигаретами, метро, малогабаритными квартирами, стрессами и продленкой, неслыханным напряжением за плечами, которое, как ему кажется, классики не могли, так сказать, отобразить и понять. И таким образом получается, что классика, а я говорю о полюсе восприятия, а не о полюсе творчества (сейчас меня это интересует), классика — это все накопленное культурой, с чем нельзя отождествиться, что не поддается освоению опытом. Таково сейчас, по-моему, массовое ощущение, которое отодвигает на задний план все профессиональные и умные определения этого слова. И обратная сторона того же — вот это дальнее, одетое в незнакомую одежду, выраженное не сегодняшним словом, нынче кажется привлекательным и желанным, как никогда.

Это и радостно, и грустно. Ну, почему радостно — всем понятно. Потому что на сегодняшний день возрождено, а может быть, даже впервые с такой самоочевидностью рождено, самое представление о неустранимости, неизживаемости, безмерном сиянии классического искусства.

Я напомню вам то время, когда … Напомню чисто академическим образом, сознательно чисто академическим образом напомню о том времени, когда этого представления как бы не было, когда оно исчезло. И я говорю не о сбрасывании классиков по списку с корабля современности, а об отрицании классики принципиальном. Здесь Тынянову уже досталось, но тем не менее, раз я воепользовалась заранее этим примером, то я к нему сейчас и обращусь. У опоязовцев и у Тынянова, по-моему, одного из… самого талантливого и логичного среди них, вообще слова "классический" не существует, оно не употребляется, а вместо него какое слово? "Канонизированный". Что это значит? Что, дескать, на каждой ступени литературного процесса канонизируется господствующая какая-то его ветвь, те, кто, так сказать, пробились к власти, а младшее поколение, опираясь на какую-то боковую ‘ветвь — забытую, оттесненную, периферийную традицию, подымает против этих канонизированных господ положения мятеж и свергает их, становясь сама предметом канонизации и впоследствии подвергаясь атакам новых инсургентов, новых мятежников.

Все литературное развитие, согласно этой теории, литературная борьба, как любили тогда говорить, превращается в поток относительности, беспрерывных увенчаний и развенчаний, предполагающих обязательную периодическую варваризацию искусства. И классике, как незыблемой пристани в водах этого культурного релятивизма, вообще эта теория места не оставляет. Я о ней вспоминаю, об этой теории, не потому, что она худшая, были и более вульгарные и менее добросовестно разработанные, а именно потому, что она, может быть, как лучшая среди других, несет отпечаток своего времени.

Вот известно — Тынянов нападал на старую формулу Аполлона Григорьева "Пушкин — это наше все". Он писал: "Как бы высока ни была ценность Пушкина, ее все же незачем считать исключительной. Незачем смотреть на всю предшествующую литературу как на подготовляющую Пушкина, а на всю последующую как на продолжающую его или борющуюся с ним. Этот наивный телеологизм ведет к полному смещению исторического зрения. Вся литература под знаком Пушкина становится бессмысленной, а сам он остается непонятным, "чудом"" (последнее слово у Тынянова в кавычках).

По Тынянову, вообще нет в культуре ничего, что может обладать исключительной, вершинной ценностью, ибо в чем бы для него была гарантия обеспечения этой ценности? Не в чуде же, заключенном в кавычки! И даже логика здесь ему изменяет, потому что, казалось бы, бессмысленным надо было назвать не "наивный телеологизм", как он пишет, а, напротив, развитие национальной литературы, лишенное телеологии, то есть лишенное целей и ценностей, заранее предугаданных в идеальных образцах классического гения.

Эта статья Тынянова, "Мнимый Пушкин", которую я процитировала, написана в двадцать втором году. Вот, проходит ровно полвека, и полвека спустя замечательный современный филолог Сергей Сергеевич Аверинцев в статье, предназначенной для "Литературной энциклопедии", для массового издания, пишет о том, что такие тексты, как творения Данте для итальянцев, Гете — для немцев, Пушкина — для русских, сохраняют ранг Писания с большой буквы — универсального жизненного символа. И мы не удивляемся уже этим словам, попавшим на страницы популярного издания…

Но я обещала сказать и о грустном. Ну вот, действительно вроде бы научились верить в существование немеркнущих ценностей. Но они остаются для нас — это, по-моему, каждый обязан уловить, вместо того, чтобы создавать такую эйфорию, атмосферу благополучия,— остаются для нас по ту сторону нашего текущего опыта. Мы не знаем, как вступить с ними в контакт. Более того, я уже говорила, что эта культурная пoтусторонность н является для нас неосознанным критерием классичности сокровища за семью печатями. При классике, водворенной в красный ,угол, мы заняты своими житейскими заботами, страстями, единственной для нас физической реальностью, а классику, не сшитую по нашей мерке, очевидно, оставляем в покое. И особенно грустно, когда это почитается естественным.

Вот один пример.

В приобретшей популярность, по-моему, большую, она даже на черном рынке пользуется спросом, книжке Игоря Семеновича Кона "Социология личности" читаю:

"Объем актуальной культуры всегда изменялся, новые знания, понятия и образы всегда вытесняли какую-то часть старых, делая их достоянием музеев и эрудитов. Сейчас этот процесс идет быстрее, чем раньше, но ничего трагического в этом нет. При всем почтении к истории человеческое общество нельзя превращать в музей, да это и невозможно. Наивно думать, что жизнь меняется, а самосознание будет оставаться прежним". И дальше идут слова, по-моему, просто ужасные. Вот, слушайте: "Классика сохраняет свое значение постольку, поскольку выраженные в ней идеи соответствуют в какой-то степени жизненной реальности современного человека".

Пушкин еще полтораста лет назад приметил слабоумное изумление перед своим веком. Но поразительно здесь — самое представление, согласно которому не человек должен соответствовать чему-то, что он избрал себе универсальным жизненным символом, вехой, ориентиром, а вот эти символы, вехи, ориентиры должны соответствовать нам. А если не соответствуете, то отправляйтесь в музей, и баста!

Это очень распространенная точка зрения, только она как бы между строк проскальзывает. О ней не говорят, ею думают.

Вот Кон приводит пример из Пушкина. "Кастальский ключ волною вдохновенья в степи мирской изгнанника поит". И говорит: "А что такое кастальский ключ? Теперь человек интеллигентный, если он не специалист-филолог, не может уже этого знать, и не беда, если он посмотрит в мифологический словарь. Стоит ли ужасаться по этому поводу?"

Ну, по этому поводу, конечно, не стоит ужасаться, потому что мы можем даже не заглядывать в мифологический словарь. В нынешних комментариях все объясняется— и кто такие парки, и кто такие музы, и что за "энциклопедии скептический причет", и какой-такой с древа сорвался предатель-ученик, и кого он предал — все объясняется. И вообще без комментариев читатель-нефилолог поймет, что ключ, поящий волной вдохновенья, — утешенье искусства, творчества. Но дело в другом. Дело в том, сумеет ли современный читатель этого стихотворения пережить вместе с Пушкиным момент трагического сомнения в ценности жизни, здесь выраженного, вы помните: "Последний ключ, холодный ключ забвенья, он слаще всех жар сердца утолит". Выраженного именно в этой форме высшего благородства, сдержанности… Или же он, в лучшем случае, привыкнув к современному бряцанию, будет равнодушен к чувству, облаченному в столь идеально уравновешенную форму, это в лучшем случае. А в худшем — вообще, об-ратясь к себе, в своем душевном арсенале не найдет места для такого чувства, не найдет вообще места ничему углубленному. Вот такой вопрос Кон не ставит, потому что жизненная реальность современного человека для него высшая суть, чего в ней не найдется, то излишнее и отжитое.