Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез.
Эта заметка возникла из переводческой практики. Я предлагаю сопоставить две поэтические версии начальной поры человеческой жизни – оду Уильяма Вордсворта «Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства» (1804–1815) и стихотворение Т. С. Элиота «Animula» (1929), написанное для серии рождественских изданий «Ариэль». В обоих речь идет о ребенке, о новорожденной душе, которая, только что «из Божьих рук», попадает в реальный мир и об него, так сказать, ушибается. Это не очень обычная тема для лирики; я что-то не могу вспомнить третьего стихотворения на эту тему (кроме лермонтовского «Ангела»), поэтому-то мне кажется интересным сравнить, как Вордсворт и Элиот трактуют эту тему. Не исключено, что вторая версия сознательно отталкивалась от первой и ей противопоставлялась. По крайней мере, мой перевод «Анимулы» делался с оглядкой на перевод «Отголосков бессмертия».
У Вордсворта, исходящего из мифа о предсуществовании, душа до своего воплощения живет на небесах, в ангельском мире. Родившееся дитя еще озарено небесным светом, но свет этот угасает вместе с его взрослением.
Рожденье наше – только лишь забвенье;
Душа, что нам дана на срок земной,
До своего на свете пробужденья
Живет в обители иной;
Но не в кромешной темноте,
Не в первозданной наготе,
А в ореоле славы мы идем
Из мест святых, где был наш дом!
Дитя озарено сияньем Божьим;
На мальчике растущем тень тюрьмы
Сгущается с теченьем лет,
Но он умеет видеть среди тьмы
Свет радости, небесный свет;
Для юноши лишь отблеск остается —
Как путеводный луч
Среди закатных туч
Или как свет звезды со дна колодца…
У Томаса Элиота его Animula, Душенька, тоже с рождения попадает в чужой мир, дичится и томится. Но не потому, что скучает по раю. Памяти о своем предсуществовании (если оно и было) она не несет. Только что вышедшая из Божьих рук, она не помнит ничего, что с ней было раньше. Никако-го трансцендентального, райского света в ней не теплится. И томится она здесь не потому, что «звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли», а просто потому, что мир – не слишком уютное место для души, да и сама она уродилась неловкая и несчастливая.
У Вордсворта даже взрослый человек еще сохраняет отблеск Божьего сияния:
О счастье, что в руине нежилой
Еще хранится дух жилого крова,
Что память сохраняет под золой
Живые искорки былого!
У Элиота все прозаичней и безотрадней – так же, как и в его версии «Странствия волхвов», другом стихотворении для той же серии «Ариэль». Какого-нибудь просвета, в который могли бы проникнуть лучи оттуда, здесь нет.
Вот она, прямо из Божьих рук, простая душа,
Является в этот шумный и яркий, яростный мир,
Теплый, холодный, ветреный, влажный или сухой.
Вот она, заблудившись в ножках стула или стола,
Падает, ушибается – и в испуге бежит
К маминым ограждающим коленям и рукам.
Вот она, жадная до игрушек и ласк,
С восхищеньем глядит
На море, на рождественскую елку в огнях,
Вдыхает праздничный запах хвои и соли морской,
Изучает узоры солнечные на полу,
Пляшет вокруг коробки с серебряною тесьмой,
Смешивает сон с явью и правду с мечтой,
Радуется карточным дамам и королям,
Впитывает рассказы о феях и сплетни слуг.
Ноша взросления отягощает ее,
Отягощает и мучает день ото дня,
Месяц за месяцем все больше мучает и тяготит —
Все эти бесконечные «можно» и «нельзя»,
Эти «вряд ли», как на голову холодный душ.
Мука существования и соблазны мечты
Нудят детскую душу скрыться от всех —
На подоконник, где, коленки поджав,
Томом Британники она отгораживается от мира людей.
Вот она, питомица времени, ребячья душа,
Самолюбивая, робкая и невезучая,
Не способная ни ополчиться решительно, ни отступить;
Она пугается всего, не отличая блага от зла,
Страшится кляксу поставить в тетрадь,
Боится призраков и собственной тени своей,
Оставляет после себя разор и груду пыльных бумаг,
Лишь в смертный час обретая желанный покой…
Заметим, что темы бренности как таковой в «Отголосках бессмертия» Вордсворта нет, есть только тема утраченного света и тоски по иному миру. У Элиота же есть неизбежный конец, который замыкает начало – «смертный час», и тем самым его несчастная душа сближается с Душенькой знаменитого латинского стихотворения Animula, vagula, blandula, написанного, как считается, императором Адрианом накануне смерти: «Душенька, беженка, неженка, / дружок и гостья бренности…»[68]
В последней части своего стихотворения Элиот использует форму католической молитвы Богородице (Ave Maria): «Молись за нас грешных ныне и в час нашей смерти», но при этом несколько изменяет ее: «Молись за нас ныне и в час нашего рождения» (в дословном переводе), как бы стирая различие между началом и концом жизни, осеняя тенью безнадежности весь человеческий путь.
Молись за нас, Дева Пречистая, за всех нас —
За Гутьерреса, одержимого скоростью и высотой,
За Будуэна, разорванного бомбой в клочки,
За того, кто успел, не спеша, сколотить капитал,
И за того, кто просто жил как умел,
За Флорет, растерзанную псом в кипарисовой роще;
Молись за нас, грешных и новорождённых.
Концовка стихотворения нарочно затемнена. И дело не только в неизвестных читателю именах и судьбах появляющихся тут персонажей, но и в не названном прямо адресате, к которому поэт обращается с просьбой о молитве: «Pray for Guiterriez, avid of speed and power…» Здесь автор нарочно создает ощущение таинственной двусмысленности – того, что древние называли de tripode dictum, то есть сказанным (с треножника) пифией, чью речь можно толковать и так и этак.
Переводчик, семь раз отмерив и взвесив все «за» и «против», решил все-таки ввести имя святой Девы Марии, которое автор опустил. У каждого языка свой норов.