Генри Лонгфелло (1807–1882) был первым американским поэтом, получившим мировое признание. Достаточно сказать, что в Англии тиражи его книг были больше, чем у находящегося тогда в зените славы поэта-лауреата Альфреда Теннисона. Лонгфелло приветствовали как первого великого поэта Нового Света; в этом были единодушны все: от Букингемского дворца до виднейших литераторов и критиков. Российская академия наук, вслед за другими академиями Европы, присудила американскому поэту звание своего члена-корреспондента. «Песнь о Гайавате» была переведена практически на все европейские языки.

О тогдашней популярности Лонгфелло в Европе свидетельствует, между прочим, такой занятный пример. В романе Жюля Верна «Пять недель на воздушном шаре» (1862) перед собранием Географического общества должен выступить доктор Фергюсон, руководитель будущей смелой экспедиции. Выйдя перед собравшимися, он вместо ожидаемой речи произносит только одно слово: «Excelsior!» И зал взрывается аплодисментами.

Что сие значит? Жюль Верн предполагает, что не только англичане, но и его французские читатели должны мгновенно узнать рефрен романтической баллады Генри Лонгфелло о юноше, идущем в одиночку на штурм альпийской вершины. У него в руках знамя, на котором написан странный девиз: «Excelsior!» Он идет, не слушая предостережений, отвечая на все вопросы одним-единственным словом, означающим: «Вперед и выше!» В конце концов юноша гибнет. Его находят замерзшим, погребенным под снегом, но все еще сжимающим в руках свое знамя со странным девизом.

Такова была известность Лонгфелло в Европе. А у себя на родине он сделался настоящим кумиром. Его стихи читали представители всех слоев американского общества – от рабочих до аристократов, от профессоров до политиков. Нам трудно сегодня этому поверить, но стихи Лонгфелло были такой же частью американского сознания, каким стало кино в эпоху расцвета Голливуда. В ту переломную эпоху, когда воспоминания об американской революции уходили из живой памяти поколений, а трагическая Гражданская война неумолимо приближалась, поэзия Лонгфелло творила национальные мифы, в которых так нуждалась молодая, ищущая свой образ страна. Его стихи дали современникам слова, образы, легенды и героев, объясняющие Америку ей самой и другим странам.

Это не только цикл «Стихи о рабстве», сыгравший важную роль в борьбе за отмену рабства в Америке, но и его знаменитые поэмы «Эванжелина» (1847), «Песнь о Гайавате» (1855). Задачей поэта, несомненно, было создать для Нового Света свой героический эпос, подобный древнегреческому, на котором стоит классическая литература Европы. Об этом говорит уже выбор гекзаметра, размера «Илиады» и «Одиссеи», для первой из этих поэм. А для второй Лонгфелло взял четырехстопный хорей с женскими рифмами – размер карело-финского эпоса «Калевала» (Лонгфелло изучил финский язык и мог читать поэму в оригинале).

Стоит обратить внимание, какие темы выбрал Лонгфелло для своего американского эпоса: не слава и доблесть победителей, а культурное наследие побежденных и лишенных своих земель индейцев («Песнь о Гайавате») или история депортации малого народа – акадцев, предков поныне живущих в Луизиане каджунов («Эванжелина»). Благородство и великодушие, как отмечают биографы, – черта не только поэзии Лонгфелло, но и его личности. Это важно в связи с той наставнической, учительской ролью, которую его поэзия несомненно исполняла в сознании читателей.

Родился Генри Уодсворт Лонгфелло в портовом городе Портленд на северо-западе США, в штате Мэн. Вспоминая через много лет родной город в ностальгическом стихотворении «Моя утраченная юность», он пишет:

Мальчик, выросший у моря, с двенадцати лет сочинял стихи. Он поступил в частный Боудинский колледж, и к моменту его окончания у него уже было напечатано в местной прессе около сорока стихотворений. А дальше случилось то, что можно назвать неслыханной удачей, а еще вернее – чудом: не иначе, какая-то добрая фея наколдовала. Попечители Боудинского колледжа решили открыть новую кафедру – современных языков – и пост профессора этой кафедры предложили своему восемнадцатилетнему выпускнику Генри Лонгфелло – при условии, что он на несколько лет отправится в Европу совершенствоваться в языках.

Итак, в мае 1826 года Лонгфелло ступил на борт корабля, отправляющегося во Францию. И тут с ним произошло еще одно примечательное событие: он перестал писать стихи. Целых одиннадцать лет длился его добровольный пост.

Это были очень важные и плодотворные годы. Лонгфелло не только овладел целым рядом европейских языков, в том числе французским, немецким, испанским, итальянским, а также датским и финским. Он изучал и усваивал опыт европейской поэзии – от Гомера до романтизма, писал статьи и рецензии, а главное, много переводил, и эти переводы в дальнейшем составили несколько солидных томов. Своих стихов он не сочинял, но работа над переводами дала необычайно много для его будущей поэзии. Она и была его настоящей «школой пения» – академией стиха, академией творчества.

Разрешение от долгого поэтического поста произошло в 1837 году после возвращения Лонгфелло из Европы и трагической смерти его жены вследствие неудачных родов. В его первом сборнике «Голоса ночи» было всего девять новых стихотворений и семь, написанных в юности, еще до отплытия в Европу. Бо́льшая часть книги состояла из переводов, в том числе поэмы Хорхе Манрике «Плач по отцу», больших отрывков из «Божественной комедии» Данте и других стихов, переведенных с англосаксонского, французского, немецкого, испанского и датского. Разнообразные ритмы и формы строф, эпиграфы на древнегреческом и сам принцип смешения оригинальных стихов с переводными – все это делало сборник Лонгфелло мало похожим на типичную книгу американского поэта.

Но, наряду с этим «профессорским» колоритом, в книге была и приманка для самой широкой публики – несколько мгновенно сделавшихся сверхпопулярными стихотворений Лонгфелло, в том числе и в особенности «Псалом жизни». Его декламировали на литературных вечерах и в семейных гостиных, помещали во все антологии поэзии, переводили на разные языки, в том числе на русский (и неоднократно). Хотя, на сегодняшний взгляд, этот самый «Псалом…» не более, чем набор банальностей, и он никак не может быть отнесен к лучшим стихотворениям поэта.

Впрочем, надо учесть и разницу эпох – тогдашней и нашей, сегодняшней. Чтобы вернее воспринять поэзию Лонгфелло, современному читателю необходимо сделать некоторую «мысленную поправку» (adjustment) вроде той, которую мы делаем, читая, например, Эсхила, Чосера или Рабле – или (страшно сказать!) самого Пушкина. В случае столь близких нам авторов сделать эту поправку бывает особенно трудно, и все же принять ее в расчет нужно; ведь время ускоряется и разница между читателями эпохи постмодерна и XIX века не меньше, чем у читателей XIX века и, скажем, раннего Ренессанса.

Успех первого сборника Генри Лонгфелло был подкреплен следующими публикациями; его популярность росла – и за какие-то десять или двадцать лет превратилась в славу, которую можно назвать беспрецедентной в американской литературе.

Много времени и сил поэт уделял поэтическому переводу. Его великим свершением стала, может быть, лучшая на английском языке версия «Божественной комедии» Данте, над которой он работал более десяти лет. У Лонгфелло есть сонет «Сломанное весло», написанный по завершении этого перевода. Поэт, бродя по берегу Лапландии, находит сломанное весло с вырезанной на нем надписью: «Тебя я часто клял, но не бросал». Слова, которые в точности выражали чувство опустошения, знакомое каждому, закончившему большой труд:

Неправда ли, здесь тот вздох освобождения, который вырвался у Пушкина в стихах на окончание «Евгения Онегина»?

Лонгфелловский перевод «Божественной комедии» сделан белым пятистопным ямбом без рифм. Но интонации и движение стиха так замечательно переданы, что мы, читая, вскоре забываем об этой нехватке. Между прочим, без рифм впоследствии переводил и Эзра Паунд – второй после Лонгфелло американский поэт, уделявший большое внимание поэтическому переводу. Эзра Паунд был внучатым племянником Генри Лонгфелло, о чем он, один из вождей американского модернизма, не любил упоминать.

Модернисты и стали новым поколением, свергнувшим с пьедестала кумиров прошлого века. С этого момента репутация Лонгфелло стремительно покатилась вниз. Он стал «неактуален» – в отличие, скажем, от Эмили Дикинсон и Уолта Уитмена. К концу XX века в антологиях американской поэзии он занимает уже более чем скромное место.

Но в последнее время, особенно после 2007 года – двухсотлетнего юбилея поэта, ситуация стала ощутимо меняться. Взгляд на Лонгфелло как на траченного молью викторианца постепенно уходит в прошлое. Важнейшую роль в его «воскрешении» сыграли статьи поэта и авторитетного критика Дейна Джойа. Десятками тысяч экземпляров расходятся новые издания стихов Лонгфелло, все чаще появляются ученые статьи, посвященные его творчеству. К юбилею поэта почтовое ведомство США выпустило уже вторую мемориальную марку с его портретом; прежде такой чести удостаивался из писателей только Герман Мелвилл. Сбылось его стихотворение:

Иные спросят: что может дать этот старомодный «поэт-профессор» человеку XXI века и как нам сегодня читать Лонгфелло? Я думаю, что читать его следует так, как читают классиков ушедших эпох – Эсхила, Данте и Александра Поупа, то есть во временно́й перспективе. Тогда все случайное уходит на задний план, а вперед выступает то, что не может устареть. И мы снова ощутим и гармонию стихов, и ту душевную гармонию, которой так не хватает современному человеку, но по которой он не перестает тосковать и томиться.