Там кто-то пел на берегу морском.

Был голос гениальнее валов;

Вода, которой бог не дал ума,

Могла лишь мучиться, давясь словами

Без смысла – и стенаньем оглашать

Пространство безответное, маша,

Как пугало, пустыми рукавами.

Волна шумела, женский голос пел;

Но шум и песня жили неслиянно,

Звучало в пенье эхо океана —

Гудящий ветр, кипящая волна —

Но это все-таки была она,

А не пустое эхо океана.

Она была твореньем и творцом.

Пусть океан с трагическим лицом

Рвал в клочья страсть – все это было фоном

Для песни той, в которой каждый звук

Принадлежал лишь ей. Чей это дух

Возговорил, мы спрашивали хором,

Внимая, как пророчествует дух.

Будь это только голос многих вод,

И туч, и гулкой скважины ветров,

И островов коралловых, стеной

Прибоя огражденных, – это был бы

Лишь монотонный бессловесный шум

Иль судорожный вздох – далекий отзвук

Далеких бездн; но это был не просто

Поющий голос, женский иль мужской,

На фоне неосмысленного рева

Стихий и театральной перспективы

Волн, уходящих вдаль, и туч гористых:

Нет, этот голос проводил черту

Меж небом и водой, он вымерял

Земного одиночества предел,

Он был единственным творцом всего,

Что было в мире. Даже океан,

Чем бы он ни был, обретал себя

В звучащей песне. И, смотря ей вслед,

Шагающей вдоль берега вдали,

Мы знали, что иного мира нет,

Чем тот, что в этот час она творит.

Рамон Фернандес, почему, ответь,

Когда замолкло пенье и назад

Мы повернули к пристани, огни

Рыбацких лодок в сумраке ночном,

Качаясь на зыбучих якорях,

Преобразили ночь, разбив залив

На зоны блеска и дорожки тьмы,

И глубже стала тьма, светлее свет.

О этот зуд гармонии, Рамон!

Блаженный зуд выстраивать в слова

Язык соленых звезд и тусклых волн —

И нашим смутным бедам придавать

Хоть призрачный, но звучный лад и строй.