Николай Гумилев в своей установочной статье о принципах художественного перевода стихов требовал соблюдения девяти правил, в том числе: числа строк, размера, чередования рифм и так далее. «Таковы девять заповедей для переводчика; так как их на одну меньше, чем Моисеевых, я надеюсь, что они будут лучше исполняться».

Безусловно, переводчику полезно знать арифметику; однако этого слишком мало, нужна высшая математика, дифференциальное и интегральное исчисление (то, что зовется математическим анализом). Аналогом «матанализа» в поэзии является мотивный анализ стихотворения. В хорошем стихотворении обязательно присутствует не меньше двух различных мотивов; их соотношением, взаимодействием и соответствующим приростом смысла определяется неповторимость, сила и красота произведения.

Я бы хотел проиллюстрировать это на примере стихотворения Фроста «Дрова» («The Wood-Pile»). Автор, бродя по лесу, натыкается на поленницу дров, заготовленных, по-видимому, много лет назад. Это наводит его на раздумья о том, кто и почему оставил ее догнивать в лесу. Наверное, тот, кто «все время движется к новым целям» и не дорожит тем, что уже сделано. Этот оптимистический вывод автора, если не при первом, то при втором чтении неминуемо вызывает вопрос: а может быть, с тем человеком что-то случилось? Может быть, он умер? Может быть, поленница, дотлевающая в лесу, завещание мертвеца?

Это заставляет нас вспомнить птичку, которая привела рассказчика к дровам. Постепенно приходит уверенность, что это – не случайная деталь, а второй мотив стихотворения. В самом деле, почему она не улетает в сторону, а как бы подманивает человека?

Несмотря на шутливый тон рассказа, подчеркивающего «тщеславие» и «мнительность» глупой птички, в нас вселяется смутная тревога. На память приходят все дурные приметы, связанные с птицами, – остатки древних представлений о воплощении духов умерших в птиц. Наконец, вспоминается то место Вергилиевой «Энеиды», где две голубки ведут героя в подземное царство:

Если почти полная тождественность поведения голубок и «маленькой птички» Фроста не убеждает вас, что она заманивает автора в царство мертвых, вспомните другое стихотворение Фроста, «Войди!» (это стихотворение И. Бродский анализирует в своей статье «Скорбь и разум»):

Многие стихотворения Фроста «случаются» на опушке, на границе леса и поля, леса и дороги, включая самое знаменитое «Остановившись на опушке в снежных сумерках». Во всех случаях лес и страшит, и манит: «Лес чуден, темен и глубок…» («The woods are lovely, dark and deep…»). Слово «lovely» («чудный», «восхитительный») не должно смущать, соблазн смерти – старая романтическая традиция; сравните в «Оде соловью» Китса: «Now more than ever seems it rich to die…»

На опушке – между дорогой и лесом – начинается поэма Данте: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины».

Экспозиция «Дров», по существу, та же. Рассказчик бредет среди деревьев по замерзшему болоту (вспомните замерзшее озеро на самом дне дантовского ада), останавливается, колеблется, повернуть ли ему назад, но все-таки идет дальше – и в конце концов оказывается в далеком от дома, незнакомом месте. И птичка, которая уводит его в глубину леса, в другой мир, явно подражает голубкам Вергилия.

Таким образом, стихотворение Фроста оказывается с двойным дном. На поверхности – реалистическое стихотворение о лесорубе, полное американского упорства и энтузиазма («новые цели»!). Для немногих, смотрящих глубже, – стихи о смерти, об одиночестве человека и тщете его усилий. Самое большее, чего он может достигнуть в этом мире, это подать знак другому человеку – оставленной им на земле «поленницей» своих трудов, – впрочем, тоже обреченных истлеть, согревая холодное болото.