Как известно, поэзию Роберта Фроста признали сначала в Англии и только потом в Америке. Так что интуиция его не подвела, когда 1912 году он решил вместе семьей переехать из Новой Англии в старую – чтобы сменить обстановку и глотнуть другого воздуха. Именно здесь, в Лондоне, уже в следующем году у тридцатисемилетнего Фроста вышла его первая книга «Прощание с юностью», состоявшая из давно написанных стихов, наполовину – еще до 1900 года.

Интересно, что в этой книге к названиям стихов он добавил развернутые подзаголовки, например, такие: «Юноша убежден, что скорее станет самим собой, если забудет о мире»; «Он не боится, что его не поймут»; «Он лелеет свое осеннее настроение» и так далее.

Юрий Здоровов, составитель и комментатор самого полного на сегодня русского издания поэзии Фроста[11], называет эти подзаголовки «ироническими». А я бы скорее назвал их стилизованными. Здесь Фрост подключается к давней английской традиции, истоки которой как минимум в XVI веке, а последний пример, который был тогда «на слуху», – сборник стихов Уильяма Йейтса «Ветер в камышах» (1899) с подобными же развернутыми названиями.

В свою очередь, и Йейтс стилизует эти заголовки под образец, привлекший его в старой английской традиции, а именно стихи Томаса Уайета (1503–1542). Впервые они были напечатаны в сборнике лирики первой половины XVI века «Песни и сонеты», так называемом «Сборнике Тоттела» (1557). И хотя озаглавлены они были, по-видимому, не автором, а составителем, названия прижились и вплоть до середины XX века печатались только так. Сравните:

Томас Уайет (1557).

«Влюбленный сравнивает себя с галерным рабом, а даму со звездой»; «Он сознает, что доверился опрометчиво»; «Влюбленный сетует, что подобное не излечивается подобным»; «Он восхваляет прекрасную ручку своей дамы».

Уильям Йейтс (1899).

«Влюбленный рассказывает о розе, цветущей в его сердце»; «Он вспоминает забытую красоту»; «Он скорбит о перемене, случившейся с ним и его любимой, и ждет конца света»; «Он мечтает о парче небес».

Роберт Фрост в своей первой книге следует за ними. Я думаю, что у него эти заголовки исполняют примерно ту же функцию, что и у Йейтса, – определенного отстранения автора от лирического героя, который уже успел измениться и смотрит на себя самого с некоторым покровительственным сочувствием. Не зря Фрост называет его «юношей»; он сам в это время уже давно не юноша, ему 38 лет. Так что очень точно и проницательно Ю. Здоровов перевел название книги Фроста (цитату из стихов Лонгфелло, непонятную вне контекста) как «Прощание с юностью». Именно так!

Перепечатывая свою первую книгу в США через два года, он эти заголовки снял, потому что учитывал другого читателя и другую традицию.

Трехлетнее пребывание в Англии стало поворотным пунктом жизни Фроста. Там он нашел единомышленников, там обрел настоящего друга, писателя и поэта Эдварда Томаса, почти своего ровесника. Особенно сблизил их год, проведенный в своего роде «литературной колонии» в деревне Даймок, на границе Глостершира и Шропшира. Поселившихся там в 1911–1915 годах поэтов называют «даймокскими поэтами»; среди них были Руперт Брук, Уильям Гибсон и Джон Дринкуотер – все они печатались в альманахе «Георгианская поэзия» и составляли часть более широкого круга т. н. «поэтов-георгианцев».

Дом, в котором поселился Фрост с семьей, «Литтл Иденс», сохранился в прежнем виде. Вокруг – поля и леса необычайной красоты, настоящий заповедник диких нарциссов и других цветов. Они с Эдвардом Томасом жили по соседству и часто гуляли вместе по этим окрестным лугам и рощам, «ботанизировали». Эдвард знал все названия растений и заразил своим увлечением Фроста. С этими прогулками связано одно из хрестоматийных стихотворений Фроста «Другая дорога» («The Road Not Taken»).

Эдвард, хотя и заядлый ходок, много путешествовавший пешком (и описавший эти путешествия по Англии в своих книгах), отличался какой-то нерешительностью в выборе дороги и часто бранил себя, что свернул не туда, что надо было свернуть в другую сторону и тогда бы они нашли место, где цветов больше. Фрост, воспитанный в пуританском духе и часто слышавший от матери правило: «Пахарь не оборачивается назад», подтрунивал над ним. Тогда же он набросал стихотворение, которое закончил, уже вернувшись в Америку[12], и послал его другу как шутку.

Эдвард Томас, однако, принял его всерьез. Шла война. Томас по своему возрасту и многосемейности (трое детей) не подлежал призыву в армию и мог вступить в нее только добровольцем. Идти ему не хотелось. Он ненавидел всякое насилие; к тому же армия, война – это всегда толпы людей, а Томас любил одиночество. Несколько месяцев он колебался, и стихотворение Фроста роковым образом повлияло на его решение. Он пошел добровольцем на войну и через полтора года погиб в сражении под Аррасом во Франции.

Как в древнегреческой трагедии, невнятное предсказание сбылось с ужасающей точностью.

Двумя годами позже Фрост посвятил своему другу стихотворение, где обозначает его имя лишь инициалами: «To E. T.». Начинается оно так:

Как достоверны первые две строки! Любители поэзии знают, что лучшая поза для чтения стихов – именно лежа на спине: лишь в этом положении можно полностью забыться и перенестись в мир, созданный поэтом.

А какой потрясающий образ в двух последних строках! Раскрытая книга, как птица, трепещущая крыльями, – простая метафора, но «голубь на кладбищенской плите» – символ, бесконечно расширяющий перспективу стихотворения. Голубь – дух, а могильная плита, хранящая память о поэте, – не только книга, но и друг поэта, читающий ее в эту минуту. Образ, как будто взятый из поэзии барокко и доказывающий, на мой взгляд, как чутко Фрост читал английских поэтов-метафизиков.

Вот стихотворение Фроста целиком.

В Англии написано и одно из самых знаменитых стихотворений Фроста «Березы». Поэт, гуляя по лесу, видит согнутые почти до земли березки и вспоминает, как он в детстве «катался на деревьях», – так называлась эта забава, когда мальчишка карабкается на молодую березу до самого верха, пока она не поддастся его весу, – и тогда, наклонившись, плавно спустит его на землю.

Вот концовка этого стихотворения в замечательном переводе Андрея Сергеева:

Ровное течение стихотворения в первой части дважды прерывается образами такой яркости и неожиданности, что они, как вспышка ракеты, еще долго не гаснут и освещают все соседние строки.

И еще:

Такие яркие и запоминающиеся сравнения, подобные драгоценным инкрустациям, мы встречаем, например, в шекспировских трагедиях, у Мильтона, и иногда – у подражавших им романтиков. Фрост вводит их в свои отнюдь не героические сюжеты, где они вдвойне неожиданны и очень эффектны.

Есть и нечто таинственное в поэзии Фроста. За простым, прозаическим сюжетом скрывается многозначное, многослойное содержание. Раньше я воспринимал «Березы» как метафору творчества. Тяга высоты, карабканье на самую верхушку дерева – творческий порыв, но возвращение на землю неизбежно, и обе эти фазы желанны, потому что все время дышать воздухом высоты невозможно. «Прекрасно уходить и возвращаться…»

Но недавно я почувствовал и еще один возможный смысл. Береза – это юная девушка, а своеволие мальчишки, который хочет «кататься на березах», – это то, что раз и навсегда меняет ее судьбу. Многозначительна фраза: «А раз согнувшись, березы никогда не распрямятся…» И мы слышим вздох поэта о роковой природе любви, которая творит и губит, о юности, которая уходит безвозвратно.

И мне вспомнилось другое знаменитое стихотворение Фроста: «Nothing gold can stay» («Все золотое не вечно»). Это тоже стихотворение о юности, о той самой «свежести чувств» (А. Ахматова), которая неизбежно уходит.

Может быть, я и «вчитал» в «Березы» этот смысл, а может быть, и нет. Как-то раз Фрост сказал о «Другой дороге»: «Это непростое стихотворение, очень непростое» («It’s a tricky poem, very tricky»). То же самое он мог бы сказать и о «Березах».

Итак, по крайней мере, два из самых известных, хрестоматийных стихотворений Фроста были написаны в Англии: «Другая дорога» и «Березы». В них появилось какое-то новое качество, которых раньше у Фроста не было, они обозначили новую ступень в развитии его поэзии. Вот еще одно подтверждение мысли Николая Оцупа (из его воспоминаний о Гумилеве) о «благотворной роли временной разлуки с родиной для национального поэта».

Через год после первой книги «The Boy’s Will» («Прощание с юностью»), в Лондоне тем же издателем была опубликована вторая книга Фроста «К северу от Бостона». Она включала 17 стихотворений, по преимуществу повествовательных и драматических – то есть написанных в радикально ином жанре, чем лирика первой книги. Их жанр неторопливого рассказа и немногословного диалога напоминает о «Лирических балладах» и поэмах Вордсворта, в которых он описывает «честных простолюдинов», их терпение, упорство и неизменное чувство собственного достоинства. Такие стихи Фроста, как «Смерть батрака» и «Правила хорошего тона» («The Code»), можно сравнить, например, с балладой Вордсворта «Решимость и независимость» («Resolution and Independence»). Разумеется, в стихах Фроста старые поэтические темы и предметы предстают без тени сентиментальности, в совершенно другом, современном восприятии и преломлении.

Книга Фроста была подготовлена в Англии, и там же были написаны пять из включенных в нее семнадцати стихотворений, в том числе такие знаменитые стихи, как «Домашнее кладбище» и «Пастбище», ставшее вступлением к сборнику. Книга имела значительный успех в Лондоне и была сразу же переиздана в Бостоне, почти одновременно с возвращением Фроста в Америку, где его карьера наконец-то двинулась вперед. Должно быть, еще в Англии поэт задумался о том, каким образом он, со своим «старомодным» вкусом, с «головой, повернутой назад», впишется в американский литературный пейзаж, и продумал в основных чертах свою стратегию и поэтическую маску.