Говоря о влиянии Шекспира, мы говорим не о конкретных параллелях, которые могут быть и случайными, а о сходстве самих «орудийных средств» (термин Мандельштама), то есть поэтических приемов, которыми Эмили Дикинсон воздействует на читателя. Это, прежде всего, сквозная метафоричность, персонификация, олицетворение и антитеза. Макбет говорит: «В моем мозгу гнездятся скорпионы!» (метафора); «…В такую ночь, когда лишь Колдовство / Приносит жертвы мертвенной Гекате / И древнее Убийство, пробудясь / От воя волчьего, крадется тихо…» (персонификация); и дальше, в том же монологе: «О Земля, / Надежно укрепленная твердыня! / Смягчи мои шаги, чтоб в тишине / Их звук предательский меня не выдал…» (олицетворение).
Наконец, антитеза, то есть противопоставление, – часто дающееся у Шекспира в одной строке. У Дикинсон это тоже любимый прием, пружина сюжета. Посмотрим, например, на только что процитированное стихотворение: Драма – Быт, Сцена – Партер, Гамлет – без Шекспира, Сердце – Театр и т. п.
Что касается персонификации и олицетворения, то они играют совершенно выдающуюся роль в стихах Дикинсон. В сущности, ее знаменитые заглавные буквы объясняются тем, что любой предмет у нее – Ветер, Снег, Солнце, Кораблик – олицетворен или готов к этому, а всякая абстракция – Смерь, Время, Бессмертие – персонифицирована и просится в список действующих лиц.
К любимым приемам Дикинсон можно отнести и гиперболу. Например, в том стихотворении, где душа поэтессы избирает своего собеседника и запирает дверь перед всеми остальными, ей сразу представляются Императоры (во множественном числе), униженно умоляющие их впустить:
Пусть Колесницы – перед Окнами —
Томят Коней —
Пусть на колени – Императоры —
Встают пред ней!
Разве это преувеличение не того же типа, что слова Гамлета над гробом Офелии: «Я любил ее, как двадцать тысяч братьев»?
Эти риторические приемы – и еще сжатость фразы, соседство абстрактного с конкретным, бытовым, нетривиальная лексика – общие у Эмили Дикинсон с Шекспиром, хотя, казалось бы, цели у них совсем разные.
Стоит напомнить, что стиль Шекспира во многом обусловлен театральной практикой его времени. Тогда зрители ходили «слушать пьесу», а не «смотреть». Сила, звучность и экспрессивность речи определяли впечатление от спектакля. А публика была смешанная, но не такая уж неподготовленная, как нам кажется. Англичане того времени регулярно слушали проповеди, читали торжественные прокламации властей. Риторику, то есть искусство говорить убедительно, изучали в начальной школе. Умение читать и писать стихи было частью образования джентльмена, но оно распространялось и на низшие слои общества. Язык еще не застыл окончательно, поэты и драматурги постоянно с ним экспериментировали.
Публике Шекспира нравилось, что сценическая речь, доставляя удовольствие своей звучностью и складностью, в то же время не «текла сама в рот», а требовала встречного усилия для понимания. Такова и речь Эмили Дикинсон. Она рассчитывает на интеллектуальное удовольствие читателя – удовольствие от понимания. Она делает драматические остановки внутри строки, готовит новую фразу – и, наконец, поражает внезапным поворотом, неожиданным образом или словом. Она разыгрывает свое стихотворение как мини-пьесу. Вот пример.
Два раза я теряла все —
Вот так же, как теперь,
Два раза – нищей и босой —
Стучала в Божью дверь.
И дважды – с Неба – мой урон
Был возмещен сполна.
Грабитель мой! – Банкир – Отец! —
Я вновь разорена.
Ясно, что восклицание «Отец!» должно произноситься совсем с другой интонацией, чем «Грабитель» и «Банкир». Тут автор одновременно и режиссер, и актер.