Когда-то Борис Пастернак, читая Китса и Суинберна, ощутил в них какое-то неясное ему общее основание. Вот как сам он пишет об этом во внутренней рецензии 1943 года (назы-вая себя, как это принято в ученых статьях, во множественном числе): «Мера нашего восхищенья не покрывалась их собственною притягательностью. За их действием нам мерещился тот же тайный и повторяющийся придаток. Долго мы относили это явление к обаянию самой английской речи и преимуществам, которые она открывает для английской лирической формы. Мы ошибались. Таинственный придаток, сообщающий дополнительное очарование каждой английской строчке, есть незримое присутствие Шекспира и его влияния в целом множестве наиболее действенных и типических английских приемов и оборотов»[8].

Это, очевидно, относится и к стихам Эмили Дикинсон. Учеба у Шекспира была решающим фактором ее поэтического роста. Подтверждение тому находим в многочисленных цитатах из ее писем, начиная со знаменитого восклицания: «Зачем нужны другие книги, когда есть Шекспир?» – и кончая многозначительной фразой: «Тот обрел свое будущее, кто нашел Шекспира» (письмо к Франклину Санборну 1873 года). В стихах Дикинсон постоянно присутствуют шекспировская афористичность, парадоксальность, театральность. Ее артистизм и природный темперамент требуют выхода, и она разыгрывает перед нами почти комедийные сценки, в которых играет роль, например, Виолы:

А здесь можно услышать голос Катарины из «Укрощения строптивой» или Беатриче из «Много шума»:

В нежности и страстности ее любовной лирики тех лет отзываются трагические героини Шекспира Джульетта и Корделия. А в более поздних стихах она сдерживает жестикуляцию стиха. Балаганному театру мира она противопоставляет сокровенный театр сердца.