Мне кажется, что в Эмили Дикинсон осуществился синтез почти всего, что я люблю в английской поэзии: метафизичность Донна, дурачества Эдварда Лира, сердцеведение Шекспира и жажду бессмертия Китса. Непреднамеренность, непринужденность – и математическую безукоризненность формулировок.

Похожей русской поэтессы нет. Иногда в качестве таковой называют Марину Цветаеву. Так может показаться из-за ее знаменитых тире, например. Но, по сути, сходства не слишком много. Это совершенно другой театр, с другим режиссером и другими предполагаемыми зрителями. Одна (если взять чужое сравнение) пишет так, как будто на нее смотрит мужчина, а другая – как будто на нее смотрит Бог.

И все же, при всей их разнице, в чем-то они схожи. Во-первых, в страстности, в силе темперамента: у Дикинсон – сдерживаемого, у Цветаевой – нарочно распаляемого. И еще в складе мышления «от обратного», в упрямстве противостояния миру. Из-за этого случаются удивительные совпадения. Например: