Первый секретарь окружного комитета партии встал из-за стола и рассеянно посмотрел в открытое окно. За окном маленькая верба роняла листья, ветер подхватывал их, и двор наполнялся похожими на вздохи шорохами. День угасал, по небу тянулись похожие на паутину облака, они редели и переливались. С улицы донесся грохот барабана. Неподалеку играл военный оркестр, — и секретарь вспомнил, что сегодня суббота, и он обещал жене поужинать с ней в парке в летнем ресторане.

Вернувшись к письменному столу, он недовольно посмотрел на пришедшую из округа сводку, в селе Сврачево вспахали только двадцатую часть отведенных под пахоту земель. В списке за Сврачевом следовало еще три села. Их поля пустели, потонув в сумеречных осенних снах. Отвечал за этот район инструктор Ивко Младенов, бывший комсомольский работник. Секретарю захотелось тотчас отправиться в Сврачево, вызвать к себе этого мальчишку и хорошенько его отчитать, напомнив, что ему еще придется отвечать на бюро за свою халатность.

Секретарь стал нервно листать бумаги. Перед ним на столе в керамической вазочке стоял букет осенних астр. Закурив сигарету и прищурив глаза — большие, красивые и непроницаемые, он еще раз вгляделся в злополучное слово «Сврачево» и решил: надо немедленно отправляться!

В дверь постучали, настойчиво и резко.

— Да-да! — крикнул секретарь. В комнату вошел молодой парень, худой и длинный, как жердь. Он сдержанно поздоровался и встал неподалеку от двери. Секретарь с удивлением узнал в нем Ивко Младенова. Уж не по щучьему ли велению явился инструктор? Парень сделал несколько шагов, остановился и мрачно посмотрел на секретаря. На нем был новый пиджак, в руках он держал зеленую тирольскую шляпу, украшенную петушиным пером. Секретарь окинул взглядом его франтовской наряд, сверкающие ботинки и указал на стул. Младенов сел, положив шляпу на колени. Секретарь помолчал, потом стукнул карандашом по сводке.

— Что же это такое, молодой человек?! Села твоего района плетутся в хвосте, запаздывают с севом. Машин нет или, может, люди разбрелись по ярмаркам?.. Или еще какая причина?

Ивко искоса посмотрел на секретаря, потом перевел взгляд на самоуверенно торчащее петушиное перо. Оконные стекла позванивали от ударов барабана, во время коротких пауз слышался напевный крик мороженщика, расхваливающего свой товар. Ивко Младенов заерзал на стуле.

— Машины-то есть, — с достоинством сказал он, — только больно много на меня свалилось неотложных дел. Ремонт школы, завмаг проворовался, силосование срывается…

— И все же, — резко прервал его секретарь, — земля не может оставаться незасеянной. У вас просто плохая организация!

Он снова пристально взглянул на инструктора — неопытный парень, может быть, поторопились с его переводом на партийную работу? И вдруг секретарь вспомнил, как волновался этот самый парень, когда говорили о его переводе в комитет, какой гордостью сияли его глаза. Тогда секретарь не стал его успокаивать — пусть поволнуется, не поспит несколько ночей, так и должно быть, порог партии следует переступать с трепетом. Это воспоминание смягчило сердце секретаря, и он по-отцовски произнес:

— Всегда надо собственным умом определять самое главное, и на него делать упор. Ты не думаешь о том, что из-за тебя снизятся показатели всего округа?

— Думаю, — ответил Ивко и поправил галстук. Пальцы у него были худые, длинные и в чернилах, как у школьника. — Думаю, только от этого не легче. Люди подводят, втирают очки…

— Втирают! — воскликнул секретарь. — А может быть, ты просто не знаешь деревни? Ты сам-то пахал когда-нибудь, сеял?

Ивко приподнял тонкие брови и горько усмехнулся с видом незаслуженно обиженного человека.

— Я изучал сельскохозяйственные науки в училище, — вежливо ответил он, — знаю, сколько белков содержится в килограмме ячменя, знаю, какой прирост должен давать за сутки теленок…

Секретарь молча смотрел на паренька, которого государство с такой материнской заботливостью посылало учиться и в училище, и на курсы. Потом он откинулся на спинку стула, и на его губах появилась мудрая, немного грустная улыбка.

— Счастливый ты человек, братец, — произнес он, — а мне вот вспоминалось былое. Лет пятнадцать назад мы не были людьми учеными, а нам вверяли большие государственные дела… Да, что и говорить, трудновато приходилось…

Парень повернул свое худое, заострившееся лицо к окну, и, глядя на белую пряжу редких облаков, произнес, страдальчески морща лоб:

— Мы отвечаем за животноводство, за полевые работы, культмассовые мероприятия, за образование и еще бог знает за что, а у вас была одна забота — создавать кооперативные хозяйства. Мы завалены работой, а вы…

Стул заскрипел, секретарь всем корпусом повернулся к инструктору — давно с ним так дерзко не разговаривали. Сердце его сжалось от боли и обиды — обиды за свое поколение, которое не щадило сил, если надо было, жертвовало жизнью в тяжелые дни первой пятилетки. К тому же Ивко ловчил — хотел замазать свои ошибки, выйти сухим из воды.

Секретарь открыл было рот, чтобы отругать зарвавшегося юнца, но вдруг почувствовал себя таким старым, таким умудренным рядом с этим парнем, что замолчал и дрожащими руками стал перебирать лежащие на столе бумаги. В кабинете воцарилось неловкое молчание. Воздух за окном был исполнен голосами, звуками шагов, казалось, весь город вышел на улицу. Зазвонил телефон. Секретарь поднял трубку и услышал голос жены.

— Иду, — сказал он, — через несколько минут буду в парке. — Нет, не опоздаю…

Он повесил трубку, мельком взглянул на инструктора и удивился: парень строго смотрел ему в глаза, и секретарь почувствовал, что тот не хитрит, а искренне уверен в том, что никто не загружен, как он. Взгляд секретаря посветлел, на его сухих губах появилось подобие улыбки.

— По-твоему основать кооператив не бог весть какая трудность? Да?

Ивко Младенов храбро кивнул. Секретарь покачал головой и, вспомнив что-то, улыбнулся грустно и немного насмешливо.

— Я знаю одного человека, который в то время был инструктором, таким же молодым, как ты. Только он носил кепку, а вместо пера — цветочек. Перед тем как стать инструктором, он был сапожником. После Девятого сентября он пошел работать в околийский комитет, а там — по деревням, в старой одежонке, со справкой об окончании трех классов.

Секретарь закурил. Ивко не стал задавать вопросов, он слышал, что секретарь молчалив, скрытен, скуп на излияния, на совещаниях говорит мало, только о работе, никогда никому не рассказывает ни о себе, ни о своих близких…

— Район этого инструктора походил на твой, — продолжал ровным голосом секретарь, — был богат пахотными землями, дубовыми лесами и пастбищами. Большинство крестьян были зажиточными, предприимчивыми, знали толк в земледелии, кроме того занимались и бочарным делом. Они стояли за свой, личный интерес, били детей за сломанное тесло, из-за кривого гвоздя враждовали годами. Среди них-то и начал работать инструктор — без клочка собственной земли, без крыши над головой, уверенный в себе, решивший доказать людям, на что он способен, убежденный, что нет ничего легче, как основать кооператив. Он воображал, будто поговорит с людьми, и те тотчас поймут, в какой темноте они жили… И уверяю тебя, этот инструктор никогда не заботился о личных удобствах. Чтобы не зависеть от других, он привез с собой торбу с черствым хлебом — ел его, размачивая в воде. К этому он привык в тюрьме. А дела шли плохо. Чтобы заслужить расположение крестьян, узнать их ближе, он стал работать с ними в поле, и хотя руки его привыкли к труду — ведь он был сапожником, он уставал до изнеможения. И все же он устоял, стал крепким, как ремень из дубленой кожи, привык к мотыге. Сердца людей начали раскрываться, и кооператив был создан. Но наиболее зажиточные крестьяне остались в стороне, заботились о своем добре, важничая и насмехаясь. Главарем среди них был Лишко, мужик расторопный, середняк, одаренный талантом земледельца. Все равнялись по нему — начнет сеять, сеют и другие, отправиться жать — за ним все село. Нрав у него был крутой, независимый, на инструктора он смотрел свысока, насмешливо спрашивал:

— Эй, парень, как твоя артель? Останется у вас только дырка от бублика, так и знай… А меня и не пытайся агитировать, не сяду за один стол с батраками…

Однажды во время молотьбы инструктор узнал, что Лишко нагрузил на свою телегу мешки с зерном и вместо того чтобы сдать государству, повез в город. Его примеру последовали другие два крестьянина. Инструктор всполошился — оставь он этот случай безнаказанным, все единоличники поднимут головы. Запряг он тогда телегу и погнал лошадей…

Секретарь на мгновение замолчал, на его губах появилась насмешливая и в то же время снисходительная улыбка. Ивко Младенов смущенно мял шляпу. Комната погрузилась в мягкий полумрак, за окном отрывисто позвякивали цимбалы, и этот звук напоминал бряцания телеги, несущейся по каменистой дороге. Секретарь продолжил рассказ, сдвинув брови и крутя в пальцах сигарету:

— Инструктор догнал Лишко, приказал вернуться, но тот в ответ смерил его ненавидящим взглядом и скверно выругался. Кончилось тем, что они взяли друг друга за грудки и, перелетев через телеги, сцепились не на жизнь, а на смерть. Что-то больно ударило инструктора по голове, он напрягся и замер на свежевспаханной земле. Кто знает, может, суждено ему было умереть на этой земле. Но голова у него оказалась крепкой, вскоре он очнулся и открыл глаза. Над ним склонился Лишко и смачивал ему лоб водой. «Вот ведь что получилось, парень, — произнес он. Скверное дело. Вставай, вставай, сынок, не пугай меня!»

Инструктор приподнялся, а Лишко вынул кисет и посыпал рану крепким табаком. Потом скрутил цигарку и отвез зерно на государственный склад. Через неделю Лишко вступил в кооператив. Вот так инструктор учился жить, иногда он ошибался и тогда его ругали, требовали точного отчета. А если случалось ему отличиться, никто дружески не хлопал его по плечу — партийный работник обязан отдавать все силы…

Пять лет пролетели как пять дней, ведь инструктор делил с крестьянами и их заботы, и их радости. Честные люди полюбили его, враги смотрели на него побелевшими от ненависти глазами. Время было такое, требования к коммунистам утроились. Как-то ему поручили встретиться с Марой, председателем одного из сельсоветов. Это была женщина средних лет, преданный делу товарищ, но с крутым нравом. Она была единственной женщиной в околии, занимавшей такой ответственный пост, душой болела за село, знала свое дело, и потому пользовалась большим уважением. Инструктора привела к ней одна деликатная и запутанная история. Из села, где председательствовала Мара, пришло анонимное письмо. Автор писал, что председатель не терпит возражений, прибегает к угрозам, а случается — и к кулакам. Инструктор застал ее в сельсовете — она сидела за столом, пожелтевшая, усталая, ее лоб пересекали морщины — след нескончаемых забот. Женщина прочла письмо и засмеялась отрывисто и злобно.

— Когда на дело партии посягают грязные людишки, пощады от меня не жди — процедила она. — Один кулацкий прихвостень из верхней слободы выкрутил винты у насоса. Вот я и дала ему хорошенько, чтобы знал, как вставлять палки в колеса истории… Таких бить мало, — сказала она и похлопала по внутреннему карману платья, фасоном напоминавшего крестьянский сарафан, — там лежал револьвер. Инструктор понял, что Мара и в самом деле готова стрелять…

— Так не поступают, — вздохнул инструктор, — ты должна была сообщить нам. Мы передали бы его милиции.

— Еще чего! — она покачала головой. — На месте такие вопросы легче решать. И провинившийся поймет, что к чему, и другим неповадно будет…

— Ты сколько классов закончила, Мара? — поинтересовался инструктор.

— Не больно-то много, — гордо ответила она, — окончила начальную школу, и меня послали пасти хозяйских коров. Выросла сама по себе, проживу и дальше без разных учений…

Никогда еще инструктор не чувствовал себя таким подавленным, обескураженным и даже испуганным. Впервые он всем своим существом понял, что эта женщина, да и сам он, — отсталые люди, что они могут умереть за партию, но образования у них хватит лишь на то, чтобы поставить подпись да прочесть газету. Невежество застилает им глаза, и потому они делают ошибки. В ту ночь горькие мысли не дали инструктору заснуть…

Секретарь встал, мерными тяжелыми шагами походил по комнате и остановился перед окном. Ветер сметал листья в темном дворе — Ивко Младенову казалось, что он шепчет что-то непонятное, жалуясь самому себе. В парке между вязами были перекинуты гирлянды электрических лампочек, и парк напоминал корабль, на котором царит праздничное веселье. Ивко смотрел на крупную фигуру секретаря и чувствовал себя маленьким, неопытным и неизвестно почему — виноватым. Он нервно крутил в руках шляпу — какое глупое перо, и какое нахальное! Секретарь продолжил неохотно, словно ни к кому не обращаясь:

— Оказывается, партия думала обо всем этом. Инструктор окончил вечернюю школу, подружился с книгами. Он читал в столовой, читал по ночам, читал в автобусе. Учится он и по сей день. Волосы его седые, а он — студент-заочник, все боится, что мало знает, что может не оправдать доверия партии…

Зазвонил телефон. Секретарь поднял трубку, и инструктор услышал, как он сказал:

— Нет, не забыл… Да, случилось очень важное… Вынужден был задержаться… Сейчас иду. Хорошо, в парке…

Молодой инструктор встал. Секретарь смотрел на него пристально, вопрошающе. Затем он положил руку на плечо Ивко.

— Когда вернешься в свой район, — сказал он, глядя в глаза парню, — найди Лико Добрева, председателя сельсовета. Скажи ему: «Лишко, секретарь передает тебе привет и велит поторопиться с пахотой». Навести и Мару, секретаря общинного партийного комитета. У нее крутой нрав, в этом она не изменилась. Но теперь стала рассудительней, образованной… И почаще встречайся с людьми, помогай им в поле, научись быть с ними рядом в трудные дни…

Они пожали друг другу руки, Ивко повернулся на каблуках и зашагал к двери. Но перед тем как выйти, он бросил на секретаря застенчивый, восхищенный и преданный взгляд. Ему захотелось сказать, что он сейчас же отправится в Сврачево, что ему можно верить, хотя он иногда и ошибается. Но из его горла вырвался только тонкий смешной звук, напоминающий первый крик молодого петушка. Инструктор сконфуженно вышел, плотно закрыв за собой дверь.

Секретарь пригладил седеющие волосы и взглянул на вазу с астрами. Затем он оторвал небольшой цветочек, прикрепил его к кепке и, выйдя из кабинета, проворно сбежал по лестнице.