Сайда лежала на спине и смотрела в окно. Облака, отлитые из искрящегося золота, плавились в густых клубах дыма. Осень вертела колесо своей прялки, наматывая последнюю желтую нить. Пожелтели тропинки от опавшей листвы, пожелтели холмы. Эта мягкая желтизна проникала в комнатку, навевала дрему. Стоило Сайде закрыть глаза, и перед ней возникло поле. Подкрался сон, мысли стали дробиться, и поле плыло, подняв белые паруса облаков. Она слышала его голос, оно тихим наставительным шепотом читало что-то из ее тетради звеньевой. Потом ей приснилось, что она едет на телеге, и все слушает этот разумный голос, а сзади постукивает неплотно пригнанная доска… Сайда открыла глаза, никакой доски не было, просто кто-то стучал в окно. Это была Кацарка, самая маленькая женщина в их селе. Поднявшись на цыпочки, она стучала палкой по оконной раме. Войдя в комнату, Кацарка в изнеможении грохнулась на стул, словно пришла из-за тридевять земель.

— Все кончено, Сайда, — со вздохом сказала она.

— Что кончено? — не поняла Сайда.

— Все кончено с нашим званием! Столько труда — и все понапрасну.

Кацарка с удовольствием наблюдала за растерянностью звеньевой.

— Что посеешь, то и пожнешь, — так, кажется, говорят. Только мы посеяли отборное зерно, а жать будем сорняки.

— Перестань причитать, говори толком.

— Скажу, коли хочешь. Срезались мы. Пенка украла кошелек с деньгами. Сама видела!

Кацарка замолчала, ее глаза злорадно блеснули.

— Какой еще кошелек? — спросила Сайда, приподнявшись на кровати. Кацарка рассказала все, как было. Пенка сунула чужой кошелек за пазуху, озираясь, как лисица, держащая в зубах петуха. А Кацарка из любви к истине раскричалась во все горло. Кошелек извлекли на белый свет — в нем оказалось десять левов.

— Ты сначала должна была мне сказать, — Сайда с ненавистью взглянула на сидящую напротив нее бабу — со своей палкой та походила на ночного сторожа. — Брось палку, — глухо сказала она.

Кацарка глупо замигала глазами.

— Какую палку?

— Да ту, что у тебя в руках.

Кацарка встала и, ступая на цыпочки, отнесла палку в угол. Потом снова села, скрестила руки на коленях и посмотрела на Сайду глазами невинного ягненка.

— Кто об этом знает?

Кацарка помялась, потом назвала несколько имен. Сайда сокрушенно покачала головой — похоже, все звено было при этом… Когда-то, еще в молодые годы, Пенка, красивая, бойкая девка, отбила у Кацарки жениха. Обе давно вышли замуж, дети у обеих были взрослые, но старая вражда все еще кипела, как на горячих углях.

Сайда сжала губы, ее осунувшееся, измученное лицо помрачнело. Она решила идти в правление. Выйдя из дома, женщины почти бегом направились к центру села. Кацарка не отставала ни на шаг, со стороны казалось, будто они пустились наперегонки.

Село походило на городок. Витрины магазинов были огромные, что целый овин. Посреди сквера бил фонтан с бронзовой фигуркой мальчика, позеленевшего от холода. Вокруг села поднимались холмы. Люди победили скалы, повсюду на каменистых склонах веерообразно тянулись зеленые насаждения. Перед правлением кооператива Сайда увидела машину окружного комитета партии и возле нее — Эльзу. Эльза была в своем неизменном костюме и мужском свитере. И держалась она по-мужски, небрежно засунув руки в карманы пиджака. Сайда бросилась к ней, как готовый расплакаться ребенок — к матери. Эльза обернулась, и Сайда уже не в первый раз отметила, что лицо этой женщины напоминает ей лик Иоанна Крестителя с иконы, висящей над входом в церковь — те же грустные еврейские глаза, тот же длинный нос. Эльза улыбнулась приветливо и гордо — звеньевая была ее открытием. Подбежавшая Кацарка срывающимся от волнения голосом крикнула:

— Посмешищем мы стали, товарищ секретарь!

Сайда зло взглянула на нее и знаком велела отойти. Когда она подходила к Эльзе, от волнения у нее подгибались колени. Они вошли в здание правления, отыскали свободную комнату и сели рядышком — коленки к коленкам. За дверью стрекотала пишущая машинка. Сайда собралась с духом и в нескольких словах рассказала о несчастье, обрушившемся на ее звено. Кончив, она судорожно глотнула воздух и посмотрела на Эльзу в надежде, что та ее утешит, даст верный совет. Но Эльза молчала.

— Что ж ты думаешь делать? — спросила наконец она, ее веки нервно вздрагивали.

— Буду спасать то, что осталось.

— А что потеряно?

— Пока ничего, вот только звание…

— Человек важнее звания.

— Не желаю терпеть в своем звене эту чуму, — раздраженно сказала Сайда. — Выгоним воровку, и все станет на свои места. В каждом стаде есть паршивая овца.

— У вас не стадо, а звено. Звено, у которого учатся.

— И будут учиться, — Сайда стукнула ладонью по столу.

Эльза посмотрела на ее руку.

— Наверно, одна решила?

Сайда подозрительно взглянула на сидящую рядом женщину. Ее руки покоились на коленях. Смуглое лицо и страдальческие глаза Эльзы снова напомнили звеньевой старую икону. Но голос секретаря звучал твердо.

— Оставишь Пенку в звене. Поговоришь с ней…

Сайда ответила упрямым молчанием.

— Тем самым вы покажете всему селу, что вы настоящие люди… В этом по сути дела и заключается право носить звание звена коммунистического труда.

Эльза продолжала говорить в том же духе. Сайда слушала ее с глубоким разочарованием. Ведь совсем недавно она бросилась к этой женщине, ища спасения, была готова принять за истину каждое ее слово. А эти городские разглагольствования делу не помогут. И Сайда во второй раз за этот день услышала голос, который она безошибочно отличала от всех других голосов — голос поля, хрипливый, глухой, похожий на голос человека, брошенного всеми среди ненастья… Она пристально и испытующе посмотрела на Эльзу — эта женщина никогда на слышала этого голоса, она кроила жизнь людей, размечивая карандашом на бумаге — как скроила так и будет.

— Может быть, это и суть, — холодно возразила Сайда, — но мы работали от темна до темна. Бабы надрывались на прополке, посадке, поливке. С утра до вечера только и разговор, что о звании. Это нам и силы давало.

Эльза поднялась, резко и легко, как на пружине.

— Вы покажете себя по-настоящему сильными, если оставите Пенку в звене. Я верую в тебя, ты коммунистка, поступай так, как подсказывает совесть.

И она с грустной улыбкой пошла к дверям. Сайда проводила ее до крыльца, неодобрительно поглядывая на ее стоптанные каблуки. Расстались они холодно.

Сайда потопталась в коридоре и после минутного колебания вошла в кабинет секретаря парторганизации. Она хорошо знала его нрав и потому решила сразу перейти в наступление. Она обрушилась на Пенку, заявив, что выгонит ее из звена, что не справедливо всем расплачиваться за поступок одного. Сайда говорила и смотрела в светлые, почти прозрачные глаза секретаря, ей хотелось внушить ему, что это единственный выход, что она обязана так поступить ради других, ради членов своего звена. Секретарь слушал молча. У него было интеллигентное лицо и пальцы музыканта, которыми он наверно перебирал стоящие на столе предметы. Но он умел пристально и спокойно смотреть в глаза людям. Сайда боялась его прямоты и скрывала свой страх, стараясь держаться резче и холоднее, чем он.

— Вот так обстоят дела. И я приму меры.

— Все вместе решите, какие следует принять меры. Дело касается лучшего звена. Чести села.

— Я отвечаю за это звено. Мое слово решающее.

— Решающее слово скажет партия. — Глаза секретаря излучали голубое сияние. — Только ты сама виновата в случившемся. Была невнимательна к людям, не воспитывала их.

Сайда посмотрела на него с возмущением. Она хотела было возразить, что с утра до позднего вечера она была с бабами в поле, жила их заботами, не спала ночами, но смолчала — в этом человеке есть что-то от Эльзы, он не поймет, что сердце у нее разрывается от стыда и страха, что бабы не простят, если она отнимет у них их большую надежду, заставит расплачиваться за чужую вину. Она поджала губы и молча вышла. Ей хотелось плакать, потому что секретарь нравился ей. Она никому об этом не говорила, боясь признаться даже самой себе. Она всегда мечтала вот о таком муже, как он, подтянутом, ладном, немного суровом. Ее муж был плотником, и душа у него была такая же мягкая, как липа, которую он постоянно стругал и сверлил.

Она вытерла ладонью повлажневшие глаза и решительно открыла другую дверь. Через минуту она уже стояла под живым, веселым, немного лукавым взглядом председателя кооператива Кушева.

Они прекрасно понимали друг друга, оба были сельской закваски, с детства дружили, вместе кончали школу в городе, да и жили по соседству. С ним она чувствовала себя свободно. Он слушал ее, напряженно сдвинув густые черные брови. Страх, что прославленное на всю страну звено опозорится, заставил его встать из-за стола. Он заходил взад и вперед по комнате. Это звено было его гордостью, его славой, его радостью. Он даже выделил деньги на то, чтобы все бабы этого звена купили для себя одной и той же материи на платья. И теперь звено походило на стаю птиц с одинаковым оперением, на птиц, которые разносят славу его кооператива по селам и городам. Никаких поблажек!.. Она вправе выгнать Пенку из звена, она даже обязана это сделать в назидание другим.

— А секретарь и Эльза чего только мне не наговорили! — возмутилась Сайда, в этот миг ненавидя их обоих. Кушев побагровел — он воспринял все это как личную обиду.

— Они ни копали, ни пахали. — Толстая кожа у него на лбу собралась в складки. — Я тебе всегда советовал держаться подальше от Эльзы.

Он ничего подобного не говорил, но Сайда не стала возражать. Может, он и прав, у него глаз острый, умеет оценивать людей, как купец — товар. Кушев снова сел за стол, вытащил бумаги, и они вместе на скорую руку подсчитали дополнительный доход, который должны были получить члены звена. Кроме того, поездка в Софию, остановка на несколько дней в лучшем столичном отеле. Снимок в газете, которая зашелестит, натянется, как парус при попутном ветре. Так неужели от всего этого следует отказаться?

— Так-то! — Кушев решительно захлопнул папку и взглянул на звеньевую возбужденно блестевшими глазами. Она поняла его, они оба думали об одном и том же — выгнать Пенку из звена, получить звание, стать первым в округе.

Кушев многозначительно поднял палец и добавил:

— Ответственность беру на себя.

Вскоре Сайда уже шагала прямой тропинкой к огородам. Тропинка была мягкой, испещренной бесчисленными следами овечьих копыт. За огородами начинались пастбища, все еще ярко-зеленые, а за ним поднимались горы — перевалило за полдень, и их лиловатая тень покрывала всю долину. Сайда шла медленным размеренным шагом, как чабан, у которого в отаре нет паршивой овцы… Все пойдет по-старому. Каждый должен сам отвечать за свои поступки, так даже в законах пишется. Сайда остановилась и села на срубленное дерево, сорвала тронутый заморозками цветок, вдохнула его горьковатый аромат и прислушалась. Поле было безмолвно, словно мертвое. Холмы и леса погрузились в тень. Солнечный луч, пробившись сквозь облака, упал на тополя, и они зажглись, как свечи по ушедшему счастью. Сайда охватила руками колени и засмотрелась на скорбную красоту долины. И тут она увидела баб. Они шли в ее сторону. Она услышала их голоса, суровые, резкие, как на суде. Бабы шли гурьбой, как конвой, окружив Пенку. Даже издали было видно, что той приходится туго. Но она по привычке высоко держала свою красивую грешную голову, всеми силами стараясь показать, что случившееся — ее личное дело. От группы отделилась Кацарка и быстро, словно мяч, подкатилась к Сайде. Она посмотрела на нее круглыми, негодующими и недоумевающими глазами, открыла было рот, собираясь что-то сказать, но Сайда отвернулась и уставилась на баб, она чувствовала, как бешено, словно извещающий о беде колокол, бьется ее сердце, и вдруг поняла, что Пенка останется в звене, что ей, Сайде, она дорога так же, как все остальные. Приближавшиеся бабы напоминали стаю птиц одинакового оперения, которая старалась поддержать свою ослабевшую подругу, чтобы та не упала, чтобы вынесла долгий и трудный перелет.