Сверху, из окна шестого этажа, лучше всего было наблюдать, как приходит весна. В этот год, последний для него в Софии, весна наступала медленно, она прикасалась к сливам, и те вспыхивали одна за другой бледными огоньками цветов. Студент только что сдал государственный экзамен по литературе. Он все еще не мог успокоиться и ходил взад и вперед по комнате размеренным шагом. В такие отшельнические часы он часто бросал взгляд в окно. Иногда шел дождь, небо прижималось к земле, и комната наполнялась дремлющим желтым светом. Студент бросался на кровать и, уткнувшись лицом в жесткую деревенскую подушку, принимался мечтать. Он растворялся в этой головокружительной тишине, которая напоминала тишину вечернего леса, где нежная листва едва распустилась, а тропинки оголились, чтобы их могли видеть влюбленные. Он мысленно брел по такой тропинке, и ему было все равно куда она ведет. Лишь бы он шел не один. Странным бывает одиночество для некоторых людей, особенно если они заперты в четырех стенах. Студент вырос в деревне, неподалеку от их дома простирался вот такой лес, в котором таилась скорбная тишина.

Комната на шестом этаже была маленькой, со скошенным потолком. На кровати лежала кошма, которая пахла детством. Под столом стоял ободранный, видавший виды чемодан, — он успел послужить обоим его братьям. В углу тускло поблескивала печка, в эти теплые весенние дни она казалась старой, ненужной вещью. Да, в этой комнате не было ничего интересного кроме окна. Из него студент мог видеть не только город и горы, но и полоску горизонта, словно выкованную из меди. Эта полоска была его личным открытием. Все могли видеть — и, вероятно, видели — улицы, дома и горы, а этот кусочек горизонта принадлежал только ему. Он вглядывался в него до тех пор, пока не начинали слезиться глаза. Иногда горизонт казался таким отдаленным, таким «пустым», что он отворачивался. Это случалось в те вечера, когда свидание было «несчастным». Если же студент чувствовал себя счастливым, он забывал о горизонте, взгляд ему застилал ее образ, а сердце заполняла любовь. Он принимался рассматривать свое лицо в маленькое зеркальце. От деда-крестьянина он унаследовал широкие скулы и большие сильные руки пахаря. Густые брови чертили свою упрямую линию, а голубые глаза глядели пытливо. Не очень-то красивое лицо. Студент спрашивал себя, чем заслужил он нежность этой девушки, и тотчас находил утешительное объяснение: иногда больше всех получает как раз тот, кто этого не заслуживает. Трое добивались ее благосклонности — острили, звенели шпагами, выслеживали друг друга. Выиграл он — четвертый. Но, насколько выиграл, покажет будущее. А будущее уже становилось настоящим. Через два дня студент покинет город, чтобы стать учителем сельской школы. Старый учитель был болен, и необходимо было поторопиться с отъездом. Он будет жить в маленькой комнате, где ее пианино даже негде поставить.

Он нарочно медленно, аккуратно упаковал книги и учебники — чтобы как-то убить время. Сегодня вечером они встретятся у нее дома. Студент не любил такие встречи на глазах у людей. Он садился на свое обычное место возле столика с альбомами и принимался рассматривать снимки — спокойный, немного усталый человек, листающий страницы старого семейного альбома. А, в сущности, это были часы испытания. Она делала вид, будто равнодушна к нему, и почти не замечала его. Так уж она была воспитана. От этого он чувствовал неловкость и смущение. Его душила непонятная тоска, а надежда стать когда-нибудь великим поэтом — что было для него смыслом жизни, — исчезала… В этот вечер им необходимо было побыть вдвоем, столько слов еще не сказано. А время уже наступило. Студент вымылся над чугунной раковиной, побрился и старательно, не торопясь, выгладил брюки, доставшиеся ему в наследство от старшего брата. Затем он снова подошел к окну и окинул взглядом город. Кроны каштанов казались спустившимися на землю зелеными облаками. Уличный булыжник, отполированный колесами троллейбусов, казался отлитым из железа. Он по нескольку раз в день ходил по этой железной дороге, это была его дорога. И горы принадлежали ему. Сияние заснеженных вершин проникало по ночам в его комнату, наполняя ее призрачными сугробами. Он отыскал глазами свой кусочек горизонта, красный от заката. Диск заходящего солнца был таким багряным и круглым, что ему захотелось ударить в него, как в гонг…

Студент вышел из дома задолго до условленного часа — видно, многие люди в этот вечер вышли раньше времени. Он свернул в аллею, по обе стороны от него призрачно белели стволы осин, от листьев шел слабый аромат — ведь деревья росли не в лесу, а в парке. Показался месяц, похожий на сломанное кольцо, откуда-то близко, словно из зарослей кустарника доносился бодрый голос лоточника, торгующего печеными зернами кукурузы. Подходил тот вечерний час, когда сердце раскрывается, как венчик цветка… Будь они вдвоем, он смог бы столько ей рассказать: о том, как майский жук с лету ударил его по лбу, о селе, где много майских жуков и настоящий лес. Он прочел бы ей свое новое стихотворение об одиночестве — предвестнике страшных человеческих мук. Если она откажется ехать с ним в село, он будет обречен на одиночество и муки.

В квартире ее, как всегда, пахло жареным, на вешалке висели дорогие пальто. Студент питался в столовой и всегда был голоден. Свой потертый плащ он повесил подальше от этих пальто — символов благополучия и самостоятельности. В прихожую вышла ее мать, рассеянная, всегда грустная женщина, даже ее волосы были выкрашены в грустный лиловатый цвет. Она так вяло подала ему руку, так небрежно кивнула, что он смешался и вошел в комнату побледневший, с напряженным взглядом. На «его» месте сидел щуплый юнец и показывал фокусы на картах. Постоянная компания. Опасения внушал ему лишь один мужчина — высокий, немного сутулый, в мрачно поблескивающих очках. Студент уже несколько раз встречался с ним в этом доме. Его раздражал тот спокойный властный тон, которым тот обращался к ней. Этот мужчина был археологом, доктором исторических наук, его белое, немного курносое лицо напоминало ему статую с отбитым носом. Вот вошла она, взглянула на него, и глаза ее заблестели. У студента от счастья закружилась голова, он сел в угол и стал за ней наблюдать. Девушка сновала между гостями, легко ступая по ковру, в ее движениях была скрытая, тайная ласка, и он чувствовал, что эта ласка предназначена ему… Нарядное платье лимонного цвета, волосы уложены в прическу, брови подведены. Он больше любил когда она, бледная от усталости, вставала из-за пианино, тогда волосы ее были растрепаны, а тонкие брови казались совсем детскими. В такие минуты он был нужен ей, как садовник — поникшему цветку… Сейчас она цвела, и восхищенные взгляды были для нее солнцем. Погасили люстру, оставив только свет настольной лампы, и комната с ее стеллажами, фикусом и большим старым буфетом, напоминавшим готический собор, стала походить на оперную сцену. Студент оцепенел от боли, часы ритмично отбивали время, с каждым часом близилось одиночество. Археолог танцевал с ней, кончив, он задержал ее руку в своей. Фокусник бросил карты, и стал застегивать пуговицы пиджака, собираясь ее пригласить. Тогда студент встал и решительно шагнул в ее сторону. Не говоря ни слова, он обнял ее за талию, и только когда она рассмеялась, понял, что топчется на одном месте. Магнитофонные катушки вертелись, наполняя комнату сумасшедшими ритмами. Лавируя между танцующими, студент увел ее в дальний конец комнаты. Здесь, в спасительном закоулке, они могли побыть наедине. Он так сильно сжал ее руку, что она охнула, потом неловко, чувствуя дрожь в коленях, в каком-то отчаянии прижал ее к себе. После секундного колебания (оно болью отозвалось в нем) ее рука, скользнув по плечу, обняла его за шею. Он увидел совсем близко ее большие глаза, отразившие его порыв, увидел губы, улыбающиеся нежно и загадочно. Целуя эти улыбающиеся губы, он почувствовал, что за ними наблюдают. Это была ее мать. Она прошла мимо, спокойная и равнодушная, порылась в буфете и исчезла, как тень. Студент сел на «свой» стул и вновь увидел женщину с лиловатыми волосами. Он представил ее рядом со своей матерью, посреди деревенского двора, криво усмехнулся и в сердцах захлопнул альбом.

Уходил он последним — все ждал чего-то, что вернуло бы ему надежду. Одевшись, студент обнаружил, что остался один в просторной прихожей, а перед ним стоит ее мать. Его неприятно удивило, что она вышла его проводить. Он хотел было сухо попрощаться, но она остановила его властным жестом. Глаза ее глядели на него с напряженным интересом.

— Вы уезжаете? — спросила она, не называя его имени — она никогда не обращалась к нему по имени. Он кивнул и взялся за дверную ручку.

— Подождите минутку… Вы уезжаете в деревню?

— В деревню.

Они помолчали. Раздались легкие, до боли знакомые шаги и замерли у двери. Она стояла в комнате по ту сторону двери и подслушивала.

— В деревню, — повторил он.

Мать взглянула на него зорко, испытующе. Сейчас она была похожа на притаившуюся хищную птицу.

— Так и должно быть… вы стипендиат. Выросли в деревне. Моя дочь знает деревню только по рассказам.

Он опять хотел было взяться за ручку.

— Она не должна расставаться с пианино — быстро добавила мать. — Музыка для нее важнее всего…

Она понизила голос:

— Я знаю ее лучше всех.

Да, конечно, матери должны лучше всех знать своих дочерей. К тому же есть доктор исторических наук… Студент опустил голову, у него пропал голос, не было сил собраться с мыслями. Да и кому нужны были его мысли, мечты и доводы? Он с удивлением проследил за тем, как мать протянула руку и тонкими пальцами с острыми ногтями извлекла торчавшую из его кармана бечевку. Она аккуратно скрутила ее и положила обратно. Студент залился краской — он сам не заметил, как во время сборов сунул в карман эту злополучную бечевку. В небрежном жесте женщины он почувствовал и жалость, и стремление утешить. Ему пора было уходить. Он поднял глаза — она и в самом деле смотрела на него с состраданием, затем мягко, почти доброжелательно произнесла:

— Не мучьте себя. Лучше сейчас, пока не поздно. У вас, молодой человек, впереди еще целая жизнь…

Она опять не назвала его по имени — для нее он был просто молодым человеком, деревенским парнем, странником, случайно постучавшим в их дверь. Она вяло подала ему белую руку. Птица заклевала свою жертву и теперь могла спокойно спать. Он сделал вид, что не видит протянутой руки, кивнул на прощание и быстро захлопнул за собой дверь.

Вернувшись к себе, он принялся ходить взад и вперед по комнате — три шага вперед, три назад. Так он когда-то заучивал самые сложные уроки. Сейчас он тоже получил урок — последний в этом городе… Он порылся в чемодане, вытащил связку писем. Он жег их медленно, одно за другим, вспоминая когда точно, после каких встреч, они были получены. Письма были написаны на добротной плотной бумаге плохим почерком. Вот это письмо он получил после того, как она сказала, что поедет с ним в село… В нем даже были стихи старого русского поэта… А это она прислала после размолвки — сообщала, что между ними все кончено. На следующий день она сама пришла к нему — сюда, на шестой этаж… Письма вспыхивали, и он пристально смотрел, как они корчатся и чернеют от боли. Потом он быстро закрыл чемодан и как был, одетый, лег на кровать. Было очень тихо, ночные звуки не долетали до шестого этажа. Прошел небольшой дождь. Студент приподнялся, посмотрел в окно — молния светлой бороздой прорезала тучу. Запахло мокрым асфальтом. При свете молнии крыши всплывали из мрака и казались алмазно-синими, нереальными, созданными прикосновением волшебной палочки. Вдыхая запахи огромного города, студент вспомнил мокрые скверы и улицы, по которым они когда-то бродили, и, обессилев, прижался к оконной раме. Ему казалось, что вместо сердца в его груди, нарывая, пульсирует рана.

Утром он встал чуть свет, перевязал чемодан бечевкой, которая лежала в кармане плаща и почувствовал, что не может больше ни часу оставаться в этой комнате, в этом городе. Он решил уехать, не простившись, но по дороге на вокзал не выдержал, зашел в телефонную будку и застывшими пальцами набрал номер. Сказал только, что через час уезжает и что ей лучше всего забыть о нем. Не дожидаясь ответа, повесил трубку, поднял чемодан и пакет с книгами и пошел по улице, ничего не видя перед собой. Нужно бы позвонить друзьям — вечером хотели устроить прощальный ужин… Но зачем посвящать других в свои личные дела… Лучше уехать, сразу, порвать со всем, постараться обо всем забыть… Он шел по улице, проклиная себя за глупый малодушный звонок, и вдруг понял: он всю ночь ждал, что вот на лестнице послышатся ее легкие шаги, затем прерывистое дыхание за дверью и робкий стук. Его душила боль, он вошел в здание вокзала бледный, с горько стиснутыми губами. Вспомнил, что забыл в комнате старые ботинки и алюминиевую кружку — мать спросит о них. Ничего, пусть спрашивает… Войдя в купе, он положил багаж на полку. В коридоре была толкотня. Тоже толкаясь, он протиснулся к окну, вцепился в раму и стал смотреть на перрон. Люди бежали по перрону, суетливо прощались — пестрые клубки чужих людей. Стрелка больших часов торопилась отметить конец его ожиданий. Двери с треском закрылись, и этот треск поразил его, как гром. Через три минуты поезд тронется. Ну и пусть трогается, пусть все летит к чертям… И тут он увидел ее. Она бежала к окну, словно он был единственным в этом поезде, остановилась, испуганно протянула к нему руки, будто была его невестой. В невероятном волнении он высунулся из окна и сжал ее ладони, почувствовал одновременно их хрупкость и силу. Это были руки пианистки. Кто-то строго распорядился, чтобы провожающие отошли от вагонов. Она не отошла и так смотрела на него, что он чуть не соскочил с поезда.

— Там есть музыкальная школа! — крикнул он, словно сделал открытие. А ведь они столько раз говорили о том, что она сможет там работать. Она кивнула и что-то произнесла дрожащими губами. Она была в будничном ситцевом платьице, волосы ее были растрепаны, светлые тонкие брови казались совсем детскими…

Он почувствовал слабость, ему не хватало воздуха.

— До свидания! — говорила она, всхлипывая, и шла рядом с поездом. Потом стала отставать, и наконец осталась где-то позади, с зимними и летними вечерами, со скверами и улицами, с вместе пережитыми свиданиями. И только тогда он отчаянно замахал руками и крикнул срывающимся голосом:

— До свидания… Жду тебя… До скорой встречи…

А где-то внутри безмерно грустный, тихий голос произнес: «А может быть, и прощай…» Высунувшись из окна, он жадно, не отрываясь, смотрел назад, пока вокзал совсем не скрылся из вида вместе с людьми и сложным переплетением рельсов. Последней исчезла неподвижно стоящая девушка… И тогда перед ним возник горизонт, вероятно, тот же самый, что был виден из окна комнаты на шестом этаже, прозрачный, словно расплавленное стекло. И горизонт этот совсем не был пуст, как это казалось издали; появились дома, заборы, поля, фабрики — все созданное руками людей, ставшее смыслом их жизни. Студент глубоко вздохнул и взглянул на солнце, которое собиралось с силами, чтобы подняться над землей.