Это был обыкновенный холм, каких много на нашей земле: достаточно широкий, чтобы защитить село от ветров, и в то же время достаточно высокий. С его гребня были видны деревенские дома и улицы с копьями тополей, охраняющими мир и спокойствие, была видна равнина — засеянные пшеницей поля, издали похожие на зеленый мох, сливались с лесами, а леса — с бесконечностью. И такой ровной была эта земля, таким чистым небосклон, что плывущие облака казались кораблями в море. С холма можно было наблюдать за их причудливыми очертаниями, за их игрой до тех пор, пока они не растворялись в нежную дымку. Легко дышалось на этом холме, поросшем сиренью и колючим кустарником. Наверху находилось пастбище, ниже — прилепившиеся к скалам кошары.

Кооперативное стадо пасли муж и жена — горцы, ничем особенно не примечательные и удивительно похожие друг на друга. По крайней мере так считали местные крестьяне, чьи предки давно пустили могучие корни на этой равнине. Впрочем, крестьян мало интересовала эта семья, три года назад спустившаяся из мрачного и дикого горного ущелья.

Тень этого ущелья все еще лежала на их лицах — и муж, и жена были небольшого роста, тщедушные, с заостренными, словно выточенными из кремня, чертами. Говор у них был своеобразный, с характерным твердым произношением; одежда — из толстой грубошерстной ткани, что как нельзя лучше подходило к их суровой жизни чабанов. Люди редко вспоминали о них — может быть, оттого, что сами горцы были замкнуты, молчаливы, да и кошары находились далеко от села. Впрочем, живи они в селе, все равно не вызвали бы пересудов, не возбудили бы таинственного любопытства, которым сельская молва окружает некоторых людей. О них знали только то, что они пришлые, что женщина страдает каким-то недугом, и что двадцать лет назад, еще при фашизме, во время облавы погиб их единственный ребенок — девочка. Знали также, что горцы помогали партизанам. Изредка видели, как они с перекинутыми за плечо котомками, молчаливые, безразличные, с опущенными головами, шли за стадом — словно считали камни на дороге. Их тихие бесшумные шаги напоминали шаги полевых мышей. Два раза им выдавали большие премии, но внешне их жизнь не изменилась. Ходили они все в той же одежде, в котомках лежал все тот же кисловатый хлеб и бутылка, в которой булькало какое-то странное зеленоватое зелье. Это зелье было единственной связанной с ними тайной. Однажды видели, как чабан при лунном свете собирал какие-то травы, но не решились спросить, зачем они ему. Так и жили эти горцы где-то рядом — видимые и невидимые одновременно, щуплые, низкорослые, без возраста и даже без имени. Никто не мог запомнить, как их зовут — ох уж эти сложные имена горян, просто не выговоришь — поэтому звали их просто горцами и произносили это слово небрежно и добродушно, как и подобает жителям зажиточного равнинного села. И, наверно, так бы и остались они безымянными, не будь этой ночи.

Село спало на жесткой ладони равнины, а холм походил на дремлющую овцу, уткнувшуюся мордой в траву. После полуночи (некоторые потом утверждали, что точно в полночь) хлынул ливень, хлынул внезапно и совсем не был похож на теплый майский дождь, которого жаждали и земля, и люди. Разразилась гроза. От рева ветра и раскатов грома в окнах дрожали стекла. Казалось, будто кто-то костлявыми кулаками барабанит в ворота. На землю обрушилось столько воды, что воздух наполнился страшным клокотаньем. Люди просыпались, зажигали свет. Ничего страшного им не угрожало — дома были крепкими, как крепости, постели — теплыми. Но упаси господь оказаться такой ночью в дороге. Потом, как и полагается, ливень сменился обычным дождем, крупные капли стучали по стеклам, как просяные зерна, ночь наполнилась шумом стекающей воды. Облака пожелтели, стали походить на клубы порохового дыма и потянулись на восток — верный признак того, что погода поправится. Светлое и чистое утро озарило крыши, и казалось, что под этими красными черепичными крышами живут только счастливые люди. И вот тогда кто-то принес страшную весть: наверху, на холме от загонов ничего не осталось, вода унесла овец, погибли чабаны. Весть была страшной и тревожной. Село гордилось своей отарой, своей сыроварней — только не в гордости дело, не в том, что все это приносило доход! Ведь речь шла о человеческих жизнях. Председатель кооператива вызвал машину. Люди — кто на телеге, кто на грузовике, а кто и на велосипеде, — молчаливые, с замкнутыми лицами, устремились к холму. Он зеленел вдали, сияя посвежевшей зеленой листвой. Приблизившись, люди увидели, что от загонов и в самом деле не осталось ни соломинки. Исполненные тягостного предчувствия, крестьяне, обгоняя друг друга, бросились в гору. Впереди уверенной партизанской поступью шел председатель. Печальным было это шествие среди цветущей сирени и птичьего щебетанья. Люди приготовились к самому страшному и присмирели: разве остановишь разбушевавшуюся стихию?

Они вышли на поляну и остановились, как вкопанные — под голыми желтыми скалами, напоминавшими вырытые кости, на месте загона сгрудилась отара. Горцы были здесь же, целые и невредимые. Крестьяне бросились к ним, окружили. Они с удивлением смотрели на этих людей, мокрых, измученных, в кровавых ссадинах, с ввалившимися глазами. Их одежда была изодрана в клочья, словно им пришлось всю ночь сражаться с чудовищами. Чабан коротко на своем странном наречии рассказал, как вода увлекла за собой загоны и овец с ягнятами.

— Ягнята так жалобно блеяли, что сердце разрывалось, — откликнулась его жена и взялась за сердце. Чабан продолжил рассказывать, с каким трудом им удалось успокоить отару и загнать овец в тесные пещеры. Острые скалы рвали одежду. Потом струи воды стали проникать сквозь трещины в пещеры, и тогда горцы снова вывели отару и укрыли ее за скалами — там по крайней мере был заслон.

— Мы зажгли фонари, — сказала женщина, чтобы им не так страшно было, они ведь все понимают — и доброе слово, и ласку, как дети…

У ног женщины крутились ягнята, тыкались мордочками ей в колени, от их шерсти шел пар. Она протянула руку, взяла одного из них, положила в подол и погладила большой исцарапанной рукой. Ягненок вздохнул, как ребенок, выслушавший страшную сказку и успокоился у нее на коленях. Люди засуетились, делать им здесь было нечего — стадо спасено, горцы живы, для новых загонов найдутся и камни, и жерди, и солома. Председатель подошел к горцу, снял с себя добротный городской пиджак и накинул его на голые плечи чабана. А женщины впервые пристально поглядели на горянку и увидели, что она молода, красива, что глаза у нее черные и блестящие, что есть в ней что-то особенное, чего они до сих пор не приметили. Они сосредоточенно молчали, силясь подыскать самые верные слова, чтобы выразить все то, что им довелось почувствовать здесь, на этом холме.