Автомобиль был старый, с разбитым кузовом, слепым на одну фару. Но секретарь райкома предпочитала на нем объезжать район — этот одноглазый ветеран напоминал ей о далеких годах коллективизации, когда она дремала в кабине, закутавшись в шоферскую куртку. Дело было не только в привычке. Старый газик геройски преодолевал трудности проселочных дорог, легко взбирался на кручи — серый, ободранный, настоящая черепаха.
Секретарь взглянула налево — созревала пшеница и отдельные участки желтели, как отмели среди бескрайнего зеленого моря. Она знала эти поля еще с тех времен, когда они походили на залатанную юбку батрачки. Справа шумела река, некогда тихая, тенистая. Сейчас и она, и оросительные каналы отражали яркий свет летнего дня, слепили сухие усталые глаза. Спинка сиденья нагрелась, и секретарь старалась к ней не прикасаться. Пахло бензином и еще каким-то особым запахом, сопутствующим жатве. На повороте солнце осветило затылок шофера — волосы у него были седые. «Когда ж это он успел поседеть?» — удивленно подумала секретарь. Шофер недовольно пробурчал:
— Опять затарахтел… как молотилка.
Секретарь уселась поудобнее, сиденье скрипнуло. Она оперлась щекой о ладонь и закрыла глаза.
Час назад кончилось совещание, за которое она была ответственна. Прошло оно вяло, неинтересно. А ведь секретарь готовилась к нему больше месяца. Доклад выслушали с безучастными лицами. Зачитывая его, она старалась не смотреть в зал — здесь, под взглядом сотен глаз, она чувствовала, что ее доклад — костер, который не горит, а тлеет. Первый секретарь окружного комитета подошел к ней во время перерыва и сказал:
— Нам нужно встретиться, Петра… поговорить.
«Петра»… До последнего времени он называл ее Петричкой. Она ответила ему холодно:
— Я сама уже несколько дней тебя разыскиваю. Ухожу с партийной работы. Есть серьезные причины.
Пятнадцать лет они жили одними заботами, одними радостями. Не спали во время очередных кампаний, без слов понимали друг друга. Их связывала та крепкая, глубокая любовь, которая свойственна людям, посвятившим жизнь великому делу. Но сейчас первый секретарь все выше поднимал брови и даже разводил руками. Он был безукоризненно одет, в белой рубашке, тщательно выбрит. Глаза его были холодны и прозрачны, как горная река.
— Какие причины?
Их окружили люди, и она отошла. «Причины? Устала, хочу отдохнуть — хотя бы год. Нет вдохновения, не по душе больше партийная работа. Работаю с первых дней народной власти, а до этого гоняли из села в село. Сначала били словами, потом прибегали к орудиям пыток, созданным специально для коммунистов. Сломали руку. Молода была — все выдержала, а сейчас тяжело переносится даже усталость. Да, пошлю письмо — есть вещи, о которых писать легче, чем говорить…»
Шофер нажал босой ступней на педаль акселератора. Машина была для него вторым домом. Его майка вылиняла от пота. Петра отвела взгляд — ей стало неприятно, что он так себя запустил. И машина старый драндулет, да и сама она… Боже, какая жара! Ни ветерка. Металлические части накалились. В комнатах куда прохладнее.
Вот уже год, как она сидит в своем кабинете. Получает директивы, к точно, пунктуально их выполняет. Велят написать доклад — она пишет. С людьми встречается только на совещаниях и конференциях.
— Уходите, значит? — услышала она голос шофера. (И откуда он узнал?)
— Ухожу — твердо, без колебаний ответила она. — С завтрашнего дня буду по утрам поздно вставать. Я нужна дома… Отвезешь письмо секретарю окружного комитета…
— Эх, женщины! — шофер добродушно засмеялся, его скрюченные пальцы, похожие на лапки паучка, нажали на клаксон. Забредшая на дорогу корова отбежала в сторонку.
— Женщины! — повторил шофер, на этот раз со вздохом. Он был старше Петры, возил ее вот уже десять лет и потому позволял себе разговаривать таким тоном. — Вот и моя ждет не дождется пенсии. С тех пор, как потеряли сына, все голова у нее болит.
Петра ничего не ответила, разве стыдно думать о пенсии? Машина проносилась мимо виноградников и яблоневых садов — хороших, склонившихся под тяжестью плодов деревьев, исполненных тихим торжеством первородящей. Когда-то и она вместе с другими посадила здесь несколько яблонь…
К городку подъехали уже в сумерках. За последние годы городок сильно вырос, стремясь вырваться из захолустья, в него клиньями врезались все новые и новые улицы. Люди сносили старые дома — вот развалины одного из них, при свете месяца похожие на сломанный зуб. Вдоль новых чугунных оград тянутся старые проселочные дороги. Груды брусчатки для мостовой белеют в темноте, как стадо гусей. За домами блеснула вода запруды.
В комнате ее ждала какая-то женщина. Рабочий день кончился, секретарь чувствовала себя усталой, расстроенной неудавшимся совещанием. Но женщина смотрела на нее такими глазами, что Петра кивнула:
— Входите!
Женщина села напротив, у нее было маленькое, заострившееся от забот деревенское лицо, голова по-вдовьи повязана черным линялым платком. Секретарь подперла лицо ладонями. Женщина смахнула с покрывавшего стол сукна невидимые пылинки, ее пальцы дрожали.
— Пришла к тебе, — тихо сказала она, — потому что нет у меня, родненькая, никого на свете. Не к кому пойти за советом и помощью. Был муж, да теперь нету.
Она замолчала, теребя край платка.
— Теперь нету, — как эхо повторила женщина. — Бросил меня с тремя ребятишками на руках. На консервном заводе работает…
— Значит, он жив? — спросила Петра и мельком взглянула на часы.
— Жив, что б ему… Окрутила его одна разведенная, словно дурманом опоила. Нас и видеть не хочет. Будь я одна, а то ведь дети!..
Голос женщины стал хриплым, она поднесла руку к горлу, чтобы остановить душившие ее слезы, да так и замерла. Петра взглянула на эту руку и отвела взгляд.
— Потому и пришла, — простонала женщина и ощетинилась, как волчица. — Прошу тебя, выгони ты эту бабу, высели куда-нибудь подальше, хоть на край света… Никто о ней и жалеть-то не станет — ни старуха мать, ни дети малые. Окрутила моего мужа, чтобы она сдохла, проклятая.
Она снова запричитала пронзительным, неприятным голосом. Секретарь, глядя остановившимся взглядом на ее перекошенный рот, гадала, когда она кончит.
— Ты уверена, — сказала она наконец, — что, если выселим ее из города, твой муж к тебе вернется? А вдруг он уедет вместе с ней?
Женщина смешалась, по ее лицу, как облака в ветреную погоду, пробежали сомнение, страх, надежда. Она смущенно покачала головой и вздохнула:
— Уж и не знаю. Она из него веревки вьет. Купил ей пестрые бусы, разрядил бесстыдницу, будто краше ее, кобылы такой, и не сыщешь…
Посетительница угрожающе замотала головой. Ее прямые жесткие волосы выбились из-под платка.
— У тебя что, нет другого платья? — спросила Петра.
Женщина вздрогнула, пощупала ворот, заколотый булавкой, подобрала ноги под стул.
— Как нет, есть… Только не до платьев мне.
— Работаешь?
— Где уж работать, когда в доме мал мала меньше. Улучу минутку — сразу к адвокату. Вот, как выгонишь ты ее, тогда и новое платье одену.
Она кусала губы, глаза ее наливались желтым ядовитым блеском ненависти. И секретарь поняла, что только эта ненависть, сорняком проросшая в сердце, и связывает ее своими жилистыми корнями с жизнью, дает смысл ее дням и ночам. Несколько минут Петра напряженно думала. Женщина смотрела на нее пристально, не мигая, ждала, затаив дыхание.
— Ты должна работать, — тихо сказала секретарь. — Есть для тебя подходящее место. Детей отдадим в ясли.
Посетительница зло дернула головой.
— Потом. Сначала я буду судиться.
— Ты имеешь на это право. Но тебе понадобятся деньги — для себя, для адвоката, для детей. Где ты их возьмешь? У мужа, который уже не твой?
— Мой, — тихо прошептала женщина.
— Может быть, он опять станет твоим. Там, где ты будешь работать, люди умные и отзывчивые, они поймут тебя, помогут. Если хочешь, учись. Тогда и он увидит…
Женщина молчала, ее лицо оставалось замкнутым и угрюмым, она упрямо смотрела в пол.
— То, чего ты хочешь, нельзя решить за полчаса, — попыталась успокоить ее Петра. — Я должна поговорить с твоим мужем, встретиться с той женщиной. Дай мне ее адрес.
Посетительница пробормотала адрес и поднялась, собираясь идти. Встала и Петра. Они пошли было к двери, но женщина остановилась и снова смущенно заговорила:
— Только ты можешь мне помочь, родненькая! На тебе вся моя надежда, научи, что делать! Дай мне силы пережить все это…
Она тяжело задышала и вдруг доверчиво уткнулась Петре в плечо. Петра увидела совсем близко ее широкие скулы, упрямый лоб и маленький шрам, оставшийся, верно, еще с детских лет. Она почувствовала острый запах мученического пота, капельками выступившего на лице женщины. Чужое дрожащее тело прижималось к ней, ища поддержки…
— Мне и жизнь не в жизнь, — простонала женщина, — зачем она мне? Вот и запруда совсем рядом. Закрою глаза и бултых… Долго ли…
Петра отпрянула, чужое горе вонзилось ей в сердце. Она сжала худенькие плечи женщины.
— Выброси эту глупость из головы! — крикнула она, и ее большие глаза сверкнули болью и гневом. — Выброси! Я приду, и мы поговорим. Еще все изменится. Ты не одна…
Ей хотелось сказать, что партия защищает таких, как она, хотелось вразумить, найти простое, сильное, как правда, слово, но она только качала головой и сжимала плечи этой отчаявшейся, еще недавно совсем ей незнакомой женщины…
— Ничего не делай! Слышишь? Завтра я приду. Мы тебя не оставим.
Женщина встрепенулась, поднесла руку ко лбу. Весь ее вид говорил о том, как одинока она в своем горе, какая огромная тяжесть легла ей на плечи. Она неловко подала секретарю руку и тихо, на цыпочках, вышла.
Петра, разбитая, потрясенная, опустилась на стул. Она видела перед собой зеленую запруду с темным непроницаемым дном. Когда-то и она, измученная побоями, с искалеченной рукой, стояла у берега этой запруды и смотрела на тихую водную гладь. Ее спасла лишь вера в жизнь, в будущее. А что спасет эту женщину? Петра закрыла глаза. Может быть, для того и уцелела она в огне прошлого, для того и пришла в этот мир, чтобы будить в других человеческую гордость и достоинство, чтобы вернуть к жизни и эту несчастную? Не даром же та пришла к ней, секретарю партии, за советом и утешением, поделилась своим женским горем с другой женщиной; она искала поддержку у силы, вобравшей в себя ум и совесть самых достойных людей. «Да… — прошептала Петра и стиснула руки. — Да, да…» И эти слова явились подтверждением того великого, что даже здесь, в этом маленьком захолустном городке, творило чудеса. Секретарь сидела, закрыв глаза, пораженная, взволнованная. В ней пробудились задремавшие силы, сердце переполнилось любовью к людям, ее потянуло вон из этой душной комнаты. И всем своим существом, каждой каплей крови, даже горьковатой слезинкой, катившейся по щеке, Петра поняла, что вот оно — вдохновение, без которого настоящий коммунист не может жить ни дня, ни часа, ни минуты…
Она встала и вышла во двор. Вокруг фонаря кружились ночные бабочки, мягко стукаясь о стекло. В глубине двора темнела мужская фигура, промелькнул белый платок. Ее ждали. Под фонарем стояла машина с откинутым капотом. Шофер недовольно ворча, ковырялся в моторе. Заметив ее, он сказал:
— Вот, подтягиваю. Рано утром повезу агронома. А письмо доставлю только после полудня…
Секретарь долго молчала, глядя на коричневые влажные провода, спутанные, как волосы утопленницы.
— Никакого письма не будет, — ответила она и, посмотрев на босые ноги шофера, добавила: — Ты бы обулся, Петр, привел себя в порядок. Никогда не мешает быть опрятным.