Председатель сельсовета возвращалась из города. Ей в лицо дул теплый ветер, он приносил с собой запах дыма — где-то обжигали известь, — и она вдыхала его полной грудью. Городская сутолока, напоминавшая базар, утомила ее, все куда-то спешили, толкались, обгоняли друг друга. В конце концов она зашла в кафе, выпила кружку бузы и, глядя на улицу сквозь мутное стекло, зареклась как можно реже приезжать в город. От совещаний проку мало, а инструкции могут посылать ей в село. Сегодня дважды прерывали ее выступление, потом хвалили председателя из К. . . Председатель этот заочно окончил экономический факультет, всегда был подтянут, носил крахмальные рубашки. Она напряженно слушала его, глядя зорко и недружелюбно, а под конец шепнула сидевшей рядом и устало клевавшей носом женщине:

— Ничего-то он не смыслит в полевых работах…

Презрительно поджав губы, она посочувствовала тем крестьянам, которых кормят сухими цифрами и научными объяснениями… С совещания она ушла обиженной, не попрощавшись с секретарем. А, бывало, после окончания совещания она еще долго с ним спорила, препиралась, обвиняла, но расставались они всегда друзьями…

Успокоилась она лишь в автобусе. Среди пассажиров оказались и ее земляки, кто-то уступил ей место, почтительно о чем-то спросил и молча выслушал ответ. Ей захотелось рассказать о совещании, о молодом председателе, который лезет всех поучать, когда у него самого молоко на губах не пересохло, но она промолчала. Из открытого окна пахнуло запахом полей, хлеба уже зазеленели, и ее крестьянское сердце захлестнули повседневные дела и заботы.

Из автобуса она вышла совсем успокоенная, уверенная, что секретарь еще вспомнит о ней и сам явится в сельсовет. Он молодой, в сыновья ей годится. На совещании он не сказал ей ни слова, как всегда поглядывал на нее с мягким, добрым вызовом, но она чувствовала, что что-то не совсем ладно. Да, не совсем ладно… И всему виной был этот новоиспеченный председатель, который во всем ей возражал, говорил против нее, разумеется, не называя фамилии, и заявил, что ее методы устарели. У нее за спиной семилетний опыт, проработать семь лет, день за днем — дело нешуточное. Отнюдь не шуточное… А у него за плечами каких-то несчастных два года, хоть он и держится так, словно это добрый десяток лет. Смех, да и только.

Выйдя на улицу, она поняла, почему ей так не по себе, почему ей совсем не до смеха. Секретарь! Все исходило от него. С каким вниманием он слушал этого выскочку! Даже дыхание затаил. А ведь недавно центром всех совещаний, конференций и даже съездов была она, знаменитая Донка. Она умела вовремя пошутить, пропесочить кого следует, пожаловаться на мужа, который каждый вечер поджидал ее у сельсовета. Ее выступления напоминали те поздние апрельские деньки, когда моросит мелкий дождик, но за кудрявыми ласковыми облаками уже проглядывает теплое солнышко. Оканчивались они под рукоплескания и веселый смех зала, в перерывах к ней устремлялись журналисты, привлеченные ее внутренним светом. Она воспринимала внимание людей, как заслуженную, завоеванную награду — не каждая женщина способна так долго задержаться на столь ответственном посту, к тому же в засушливом, продуваемом ветрами делиорманском селе.

Председатель шагала по улице, и постепенно к ней возвращалась уверенность, ведь она ступала по своей земле. Мимо проходили дети, чинно здоровались, а она думала об их матерях — своих сверстницах. Ее останавливали старушки, засыпали вопросами, выпрашивали талончики на шерсть, жаловались на свой тяжкий жребий и смотрели на нее умильно, как на благодетельницу. И Донка шагала легко и плавно, словно плыла по волнам людского восхищения, ей было приятно, что ее останавливают, расспрашивают, делятся с ней своими невзгодами… Ее близко посаженные глаза, как у сойки, видели все, прогромыхает по улице телега, и она безошибочно определит: лентяй на ней едет или работяга — по осанке, по тому, как запряжены лошади… Покажутся на дороге цыгане из верхней слободы — она с первого взгляда определит: на работу они собрались или хотят улизнуть в город… Заглядывала она и во дворы, отчитывала ребят, забывавших закрыть вовремя кран у колонок. А сколько сил стоила ей прокладка деревенского водопровода! Донка шла по улицам, при ее появлении люди замолкали, старики приподнимались, чтобы приветствовать ее, телеги сворачивали с дороги…

Она вошла во двор усталая, потная, но торжествующая. Ее муж, Иванчо, колол у сарая дрова, при виде ее он засуетился, заохал, принес стул и домашние шлепанцы… Не переставая хлопотать, он дал ей напиться, предложил тарелку супа, который сам же и приготовил. Донка равнодушно принимала его заботы и критически его разглядывала. Иванчо был тщедушным, хилым на вид мужиком, ходил в поношенном пиджачке и постолах. Она вспомнила о крахмальной рубашке молодого председателя из К. . . и недовольно заметила:

— Да выбрось ты наконец этот пиджак. Сколько раз говорить…

Иванчо разломил кусок хлеба и ответил, моргая глазами:

— Выброшу, Донка, сейчас же его и выброшу… Хозяйством занимаюсь в нем…

Иванчо снял пиджак и остался в старенькой рубашке из небеленого полотна. Донка задумчиво, как бы про себя, сказала:

— Завтра же пойдем в магазин. Тебе нужно одежу купить.

Иванчо ничего не ответил — излишне было обсуждать то, что уже решила жена. Детей у них не было, и она то обращалась с ним как с мальчуганом, ласково, нежно, чуть насмешливо, то вовсе о нем забывала. Вот и сейчас она вытянула затекшие ноги, облокотилась о жесткую подушку и прикрыла глаза. Она слышала, как муж убирает со стола, ступая на цыпочки, чтобы ее не потревожить. Донке захотелось рассказать ему о том, как много ей пришлось натерпеться за сегодняшний день, но она ничего не сказала и сделала вид, что дремлет. Она постаралась забыться, прогнать неясную тревогу, убедить себя в том, что секретарь сам на днях заглянет к ней в сельсовет. Постепенно домашняя обстановка ее успокоила, остудила и как бы извлекла ту занозу, что больно колола по ее самолюбию и заставляла хмурить брови от боли и досады. Донка задремала, но и во сне она то и дело беспомощно вскрикивала — ей мерещился огромный зал, сияющий бесчисленными огнями и бездной разверзающийся у нее под ногами. Рядом с ней сидел секретарь, она пыталась с ним заговорить, но он все отворачивал от нее свое окаменевшее лицо… Тогда кто-то толкнул ее в спину, и она полетела в пустой, зловеще сверкающий зал, из которого ей навстречу поднимались языки пламени. Она проснулась. Солнце светило в лицо, пятки гудели от долгого хождения по городу, на душе было муторно и противно. Донка встала, размяла ноги, освежила водой лицо. Она все еще ощущала боль от предательского удара в спину и, бормоча угрозы, стала надевать новое платье — на шесть часов было назначено заседание исполкома.

Прежде чем уйти, Донка разыскала мужа — он косил траву на заднем дворе.

— Иванчо, я пошла на работу, — сказала она. — Вернусь поздно, ворота не закрывай… — и, сделав несколько шагов, снова обернулась: — Не ходи встречать… Я и сама дорогу знаю.

Иванчо молча, опершись на косу, глядел ей вслед. Прикрикнув на собаку, которая скулила и рвалась с цепи, Донка вышла на выметенную ветром улочку. Она рассеянно подумала, что за последнее время Иванчо сильно изменился. Когда-то он отличался крутым нравом, не пускал ее на работу, угрожал ей, даже поднимал руку на жену. Тогда она была молода, красива, бездетна, всякие сплетни ходили о ней по селу, и это злило Иванчо. Теперь он пускает ее всюду, а сам хлопочет по дому, как старая бабка. На лету ловит каждое слово… Она выдвинулась, ее даже за границу посылали с делегацией. Только не известно почему, сегодня эта победа над мужем ее совсем не радовала.

Исполком заседал в самой большой комнате сельсовета. Окно выходило на деревенскую площадь, вымощенную молочно-белыми плитами. За площадью зеленел небольшой сквер — уборщица из совета только и делала, что таскала ведра с водой для поливки. Донка очень дорожила этим сквером, она разбила в нем «аллею передовиков», где между прочими висел и ее собственный портрет. Сначала она отказалась, не хотела его вывешивать, но ее уговорили, заставили, пригрозив, что не станут заходить в сквер, если там не будет ее портрета… Донка взглянула в окно: белизна площади до боли слепила глаза. Зато сквер цвел так буйно, так по весеннему пестро, что ее сердце внезапно наполнилось нежностью и удовлетворением. О чем она беспокоится, из-за чего расстраивается? Она — председатель, в селе ее любят, уважают. Ее имя мелькает на страницах газет, правда, в последнее время уже не так часто, но это не самое главное…

Донка приободрилась, на сердце полегчало, она стояла посреди комнаты в новом, купленном в городе платье, и принимала людей приветливо, шутливо, но с достоинством. Она налила в графин ликеру, насыпала в блюдце мятных конфет на закуску. Так уж было заведено: после заседания устраивалось небольшое угощение, после чего люди становились словоохотнее и по домам расходились поздно, шли вместе, как одна семья, в которой она была матерью.

Начали подходить один за другим члены бюро — председатель кооператива, секретарь парторганизации, несколько женщин, отличившихся в работе… Мужчины молча рассаживались, женщины тихонько переговаривались, прикрывая рты ладонями. Председатель то садилась, то вставала: проверяла, есть ли свежая вода в графине, отдавала распоряжения уборщице, как и подобает человеку, держащему в руках судьбу многих людей. Проверив все ли сделано для того, чтобы заседание прошло спокойно, она села на свое председательское место, постучала карандашом по стакану — можно было начинать. И заседание началось.

Председатель кивком головы указывала, кто будет выступать, люди привыкли по выражению ее лица определять уместно ли, правильно ли то, что они говорят. Обычно первым брал слово парторг, тихий покладистый, уже пожилой мужчина с искалеченной рукой. Донка по привычке повернулась к нему, но он весь как-то сжался, виновато опустил глаза и принялся чистить ногти костяным ножичком. Тогда послышалось энергичное покашливание — председатель кооператива пристально оглядел своими черными глазами сидящих в комнате и неожиданно произнес:

— Я скажу.

Донка сделала над собой усилие и благосклонно кивнула:

— Говори, Милан, послушаем…

Она холодно взглянула на него, но он не отвел взгляда.

— Предлагаю начать с вопроса, не предусмотренного повесткой дня, предлагаю обсудить поведение председателя сельсовета Донки Дончевой.

Донка растерянно оглядела присутствующих, все сидели, опустив глаза, наступило молчание. Она не понимала, что хочет сказать этот бывший офицер, человек с сухой и, по ее мнению, скучной душой. Он не был способен шутить, и что это ему взбрело в голову… С улыбкой, но недружелюбно она заметила:

— У нас нет времени для разных шуток. А что касается моего поведения, то ты мне не указчик, и не тебе меня судить — Она махнула рукой, словно стараясь отогнать муху, и заявила: — Тогда я первая возьму слово. Я не разрешаю пахать верхние луга. Они с давних пор дают корм нашим стадам. Пусть уж Милан меня извинит, но он не знает наших пастбищ. Ведь он не из нашего села…

Она сделала многозначительную паузу, вспомнив многочисленные случаи, когда этот человек пытался подорвать ее авторитет, вставлял палки в колеса, мечтал, чтоб ее сняли с работы… Председатель выпрямилась, крепко сжала руку в кулак и сухо сказала:

— Даю тебе слово, дядюшка Колю. Что ты думаешь о лугах?

Парторг поднял глаза, желтоватые, добрые, как у старой собаки, сгорбился и пробормотал:

— Тут Милан заговорил о… о председателе сельсовета. Давайте проголосуем, и коли решите…

Донка гневно уставилась на него, не веря собственным ушам, но прежде, чем она успела открыть рот, она услышала голос Милана:

— Давайте проголосуем.

Голосовали при ней. Почти все были против. Только Милан и одна из доярок, красивая женщина с белоснежной кожей и большими загадочными глазами, подняли руки, настаивая на этом глупом, нелепом и смешном пункте «поведение председателя сельсовета».

Донка держалась все так же прямо, гордо выпятив высокую грудь. Она оцепенела и тяжело дышала от напряжения и изумления. Она поискала глазами доярку — та сидела, опершись о стену и скрестив руки, ее глаза смотрели жестко и непримиримо… «И чего ей от меня нужно, какая муха ее укусила? Чтоб ей пусто было», — простонала про себя Донка. Милан так заерзал на стуле, что тот заскрипел, и сказал тихо и угрожающе:

— Мы еще вернемся к этому вопросу.

Председатель не вытерпела и вспылила:

— К какому еще вопросу? Ты где находишься?.. Или думаешь, что, если я молчу, так и не вижу, что ты у меня за спиной вытворяешь? У меня и на спине есть глаза, молодой человек! Еще не родился тот, кто меня судить может! Заруби это себе на носу!

Она хотела было еще что-то добавить, но задохнулась и, тяжело дыша, ударила кулаком по столу. Милан зажег сигарету и сказал вполголоса, но так, что все его слышали:

— Я уверен, что найдется на тебя управа, председатель.

Она хотела сразить его острым, как нож, словом, втоптать его в грязь на глазах у всех, но дядюшка Колю начал длинную елейную речь, и постепенно заседание, по крайней мере внешне, вошло в обычную колею. Заговорили о лугах, и Милану пришлось уступить. В самом деле, зачем было пахать пастбища, на которых еще в туретчину паслись лошади беев. Потом поспорили, назначая день, когда все село займется перевозкой камней для шоссе. Прикинули, сколько понадобится грузовиков. Милан все записал в свой блокнот. Председатель снова взяла бразды правления в свои руки, снова обращала свое потемневшее лицо то на одного, то на другого, приглашая выступить… Казалось, все было по старому — и ликер пили, и конфеты грызли. Но рука Донки дрожала, и она расплескивала ликер. Лица присутствующих были хмурыми, напряженными. Говорили вполголоса, словно в комнате находился тяжелобольной. Никто не шутил, все чувствовали себя скованными, разговор не клеился. Рано поднялись, и каждый, не оглядываясь, направился к своему дому…

Донка вышла с одной из женщин — служащей сельсовета. Она шла, опершись на руку спутницы, и почти не слышала, о чем та болтает. На душе у нее было муторно, в груди пауком шевелилось какое-то неопределенное отвратительное чувство. Спутница бормотала что-то в утешение, соболезнующе жала руку. Донка выдернула ладонь и хрипло спросила:

— И чего им от меня надо?.. Готовы заклевать, как вороны!..

Ободренная доверием женщина подалась к ней и принялась шептать:

— Говорят, будто вы всех держите в кулаке, товарищ председатель. Не даете людям иметь собственное мнение… Оттого и…

Донка резко отпрянула, и женщина прикусила язык от страха. Ее маленькое напудренное лицо побледнело. Она дрожала за свое место и потому ходила перед Донкой на задних лапках.

— Все от зависти говорят, товарищ председатель… — еле слышно произнесла она.

— Кто говорит? — сурово поинтересовалась Донка.

Женщина запнулась.

— Да разные люди… Разве заткнешь рот?..

Нет, не заткнешь — это Донка прекрасно понимала. Она отвернулась от своей спутницы и, не говоря ни слова, свернула в свою улицу. Женщина поколебалась несколько секунд и пошла дальше одна.

Донка шагала вдоль заборов и впервые за время своего председательства никого не отчитывала, не давала советов и наставлений. Она любила остановиться и перекинуться парой слов с бабами, насладиться милой сердцу картиной, когда хозяйки, завидев ее, начинали суетиться и, вытерев руки передником, спешили навстречу, чтобы поздороваться… Сейчас она шла, понурившись, и думала, что доярка, да и другие женщины растреплют всему селу, молва разгорится костром, и люди, не разобравшись во всем толком, начнут злословить за ее спиной, «обсуждать поведение председателя»…

Иванчо поливал грядки, на нем был все тот же неизменный старый пиджак. Дом у Донки был новый, красивый, солидный, почти все их село состояло из таких домов.

Иванчо опустил лейку и уставился на жену.

— Что-то рановато закончили в этот раз…

— Рановато.

Донка разулась, одела старую юбку и с замкнутым, посеревшим лицом принялась окапывать в огороде кукурузу. Физическая работа успокаивала, восстанавливала равновесие, отвлекала. После такой работы она быстро засыпала и спала глубоким, сладким сном. Донка размахивала мотыгой, по ее спине текли струйки пота. Мягкие сумерки сгустились, стало нестерпимо душно. Такие серые горячие дни кончались обыкновенно дождем.

К ней подошел Иванчо.

— Эта кукуруза, я смотрю, совсем зачахла.

Донка выпрямилась, туже повязала платок и глухо сказала:

— И я чахну, только никому до этого нет дела…

Иванчо наклонился, выдернул несколько травинок.

— Зачем ты так говоришь, мне есть дело, да еще какое…

Донка резко вскинула голову, и он понял, что ей не до его расспросов. Он замолчал, ушел в себя, угас, как огонек под ветром. За ужином, сидя в летней кухне под навесом, Донка не пила, не ела, а только прислушивалась к отдаленным раскатам грома.

Поужинав, она пошла в горницу и села на кровать. Взглянув в испуганное лицо мужа и не в силах сдерживать себя, она дала волю камнем давящей злобе:

— Живьем, живьем съели! Со всеми потрохами, распроклятые людишки… И Милан — этот хилый мужичонка, которого навязали на мою шею, и Божана, доярка, в один голос потребовали «обсудить поведение председателя»!.. Слышишь, что захотели?.. Мое поведение обсуждать. Что им в моем поведении не понравилось, скажи на милость?.. Не я ли от темна до темна моталась, угождала им, улицы мостила, дома возводила, что царские палаты… В карьере с людьми руки в кровь обдирала, чтоб мосты строить… А теперь на все село хотят опозорить… В кулаке их, видите ли, держу, не даю слова сказать… Подбил, может, их кто, подговорил, вот они и нападают на меня при всем народе…

Иванчо слушал ее, раскрыв рот, с пустым взглядом, словно не понимал слов.

Донка остановилась на середине фразы и вздохнула:

— Да ты совсем отупел, бедняга. Все с овцами…

Она потемнела, съежилась, как старуха. Иванчо бесцельно заходил но комнате, дотрагиваясь то до одного, то до другого предмета, потом вытащил откуда-то шаль и укутал окоченевшие ноги жены. Он бормотал, не глядя на нее, что это толки… злых людей, что всем не угодишь, что она не солнце, чтобы светить в каждое окно.

Донка сидела, погруженная в свои мрачные мысли, кусала губы и думала, как бы отомстить. Кто сказал, что именно эти люди самые подходящие для работы в исполкоме? Чем так отличалась эта доярка, и кому пришло в голову поставить ее на такое ответственное место? А Милан? Правда, он родился в их округе, но разве он знает земли их села, болеет за них сердцем? Если бы он болел, не стал бы предлагать такие глупости, как перепашка лугов. Чем же тогда кормить скот? Он думает, что коровы станут козырять, как солдаты, каждому его решению… Наступило время пойти к секретарю, поговорить и о Милане, и о доярке, и о всем происшедшем. А еще лучше будет, если дядюшка Колю как парторг напишет докладную. Именно он должен первым сигнализировать о неурядицах… Тогда секретарь окружного комитета партии сам приедет, чтобы разобраться во время на месте, они запрутся в сельсовете, и она выскажет ему свою боль, поведает обо всем, что обрушилось на ее голову вместо благодарности за семилетнее служение людям…

Донка встала, собираясь пойти к дядюшке Колю: надо ковать железо, пока горячо. Но вдруг она вся превратилась в слух — до нее донесся голос служащей совета… Зачем она притащилась в такое позднее время? Что ей дома не сидится?.. Это и в самом деле была она — запыхавшаяся, возбужденная. Она мягко стукала своими маленькими ножками и походила на кошку, выслеживающую мышь.

Донка взглянула на нее хмуро, не скрывая своего недовольства. До гостей ли сейчас?

— Товарищ председатель, — прошептала женщина, — хотите видеть Божану, доярку?

Это еще зачем? Но поздняя посетительница дотронулась до ее руки и сказала приглушенно, не скрывая радостного нетерпения:

— Пойдемте, пойдемте со мной… Уединились и любезничают в темноте. Мы их живо накроем, только поторопитесь. — Она дергала Донку за рукав своей цепкой ручкой и повторяла: — Любезничают, только несдобровать им.

Донка сама не помнила, как выбежала из дома, надев постолы мужа на босу ногу. Даже не заперла ворота, и они зияли темным проемом, словно только что вынесли покойника.

Притихшие дома отбрасывали черные тени, таинственно шумели деревья, где-то звякнула цепь… Совсем близко прокричала сова, словно увидала страшный сон. В свинарнике заворочался поросенок…

И как только они свернули на кривую, засаженную деревьями улочку, Донка увидела доярку. Она сразу узнала ее по ладной фигуре, по белой кофте, по тому, как та резко обернулась. Плечом к плечу с ней стоял какой-то мужчина, сгорбившийся, оцепеневший от неожиданности и страха. Донка подошла уверенными шагами — она снова была председателем сельсовета, хозяйкой села. Она смело протянула руку к мужчине, чтобы повернуть его к себе, увидеть лицо. Но тот шмыгнул в ближайшую калитку. Донка, возмущенная, дернула доярку за рукав.

— Кто этот негодяй?.. Я тебя спрашиваю…

Божана высвободила рукав и повернула к ней побледневшее лицо.

— Беги посмотри, раз это тебе нужно…

— Не собака, чтоб за ним гоняться, — глухо ответила Донка, — от тебя все узнаю.

— Голой на площади выставишь, все равно ничего от меня не узнаешь…

— Голой выставлять не стану, но мужу твоему, как только вернется с шахты, все расскажу.

Ноздри Божаны вздрагивали, она гневно выдохнула:

— Это с тебя станет, клеветница.

До сих пор никто еще не осмеливался бросать ей в лицо такие обвинения, никто никогда ее не прерывал… Она вгляделась в лицо Божаны, смутно белеющее в темноте и, мучительно глотнув воздух, произнесла:

— Завтра жду тебя в сельсовете… Не придешь, передам через радиоузел…

Донка повернулась и зашлепала в своих больших постолах по улице. Служащая сельсовета куда-то исчезла, и она шла одна. Затем Донка услышала у себя за спиной тяжелые торопливые шаги и поняла, что это доярка.

— Постой, председатель, не губи меня… — сквозь слезы произнесла Божана. — Ведь и ты женщина, и у тебя есть сердце…

Донка шла, не останавливаясь, а Божана бежала за ней и просила:

— Не делай этого, тетка Дона, пожалей, будь мне матерью. Не губи, ведь у меня дети.

— Если бы ты о них думала!.. — через плечо бросила Донка.

— Неужто ты не можешь мне простить… Промолчать… — всхлипнула Божана.

— Ты не имеешь права развратничать в моем селе.

Доярка остановилась, покачнулась, словно подкошенная, и вдруг вышла из себя:

— Похваляйся своим селом… похваляйся… Недолго тебе осталось… Не желаем мы тебя, так и знай… Надоело терпеть твое самоуправство…

Донка ничего не ответила, подойдя к порогу своего дома, она деловито начала счищать грязь с постолов. Она успокоилась. Доярка больше не станет перемывать ей косточки, замолчит, подожмет хвост, как побитая собака. Посмотрим, станет ли она против нее голосовать, ничего, что она сейчас угрожает… Только одно слово — и все село ополчится против нее. Донка решила молчать и ждать дальнейшего развития событий, а служащей сельсовета велела забыть о том, что она видела, если та дорожит своим местом…

Жизнь потекла по-старому — из округа приходили распоряжения в увесистых пакетах, в карьере женщины два дня кряду грузили на грузовики камни для новых построек. Работать было тяжело — по вечерам шли дожди, камни становились мокрыми, скользкими. Милан присылал грузовики точно в указанное время, прекратил вспашку лугов, но избегал встреч с Донкой. И она старалась не видеться с ним, разговаривали они лишь по телефону, коротко, по-солдатски, только на служебные темы. Она все собиралась поговорить с дядюшкой Колю и терпеливо ждала секретаря окружного комитета — вздрагивала каждый раз, как проезжала легковая машина. Но секретарь не давал о себе знать. Донка утешала себя, что в его ведении много сел, что в комитете всегда полным-полно народу, и каждого нужно выслушать. «Завтра сама поеду», — говорила себе Донка каждый вечер, сидя в летней кухне. Иванчо слонялся по двору, молчал, словно язык проглотил. Подбрасывал корм овцам, рубил дрова, хлопотал по хозяйству. Он поранил руку топором и теперь ходил с повязкой. Донка следила за ним глазами, коротко отдавала распоряжения, морщилась, глядя на его заспанное лицо. После того разговора он больше ни словом не обмолвился насчет ее работы, а ей было легче оттого, что ее не тревожат, дают возможность остаться наедине со своими мыслями, и в то же время досадно: ну что это такое, муж не расспросит ее, не посоветует, как полагалось бы самому близкому человеку… По вечерам она обходила дома, тяжело, властно стучала в двери и отдавала распоряжения: «завтра перетаскиваем камни…» На другой день — другое задание. Она ходила от дома к дому — рослая, плотная, в широкой желтой юбке, из-под которой были видны красивые крепкие ноги с тонкими и сильными, как у молодой кобылицы, щиколотками. И сейчас ее близко посаженные глаза замечали все, но сердце сжималось от боли — не сердце, а высохшее зерно. Люди, как они злы и неблагодарны, никто не спешил с ней здороваться, не приглашал в дом, все молча долго глядели ей вслед. Она чувствовала на себе эти взгляды, они ранили душу, а по ночам выплывали из темноты — угрюмые, недружелюбные. Она слышала голоса, эхом разносящиеся по селу: «Иди своей дорогой! Надоело твое самоуправство, не нужна ты нам больше-е…» Она лежала на спине, устремив сухие глаза в потолок, и прислушивалась к этим голосам — короткая ночь кончалась протяжными криками петухов, грохотом телег, хлопаньем дверей. Раньше эти звуки радовали ее сердце, она вставала рано и торопилась на работу, жадная до людского внимания, уверенная в том, что все сделанное ею, будет понято и одобрено. Бывало, отругает она какую-нибудь бабу, а та не станет возражать, а почтительно промолчит, пошлет людей на работу — никто не воспротивится, потому что все знают — с председателем шутки плохи. Впрягли ее в эту работу для того, чтобы вытащить село из грязи, а сделать это было нелегко. Ох, как нелегко! Тем более, что первый помощник, председатель кооператива, оказался человеком упрямым… Подобные мысли терзали Донку по ночам, и она не находила себе места, ворочалась, тихо вздыхала, надеясь, что ее услышит Иванчо. Тот слышал, но, притаившись в темноте, не откликался.

Через несколько дней к Донке прибежал один паренек и сказал, что дядюшка Колю, парторг, будет ждать ее вечером в клубе. Он просит ее прийти попозже, чтобы переговорить с глазу на глаз. День для Донки тянулся мучительно долго, несколько раз она протягивала руку к телефону, чтобы поскорее узнать, зачем вызывает ее дядюшка Колю. Она бы по голосу определила, к добру это или нет… Донка едва владела собой, все ее раздражало: и люди, и уборщица, и солнце, заливающее комнату горячим, сухим светом. Она выдала талончики нескольким твердолобым старухам, а те, в отличии от предыдущих дней, даже ругались, и отнюдь не держали себя с ней так, словно перед ними была благодетельница.

Раньше они низко кланялись, а сейчас уходили, недовольно бормоча что-то себе под нос. Донка чувствовала, что они недовольны ею, и потому сидела потемневшая, поблекшая, словно ограбленная икона, с которой сорвали серебряный оклад и бросили на поругание…

Поздно вечером Донка переступила порог клуба — несколько женщин сидели на стульях и разговаривали. При виде Донки они тотчас замолкли, глядя на нее как-то по особенному, и собрались уходить. Они прошли мимо, тихо поздоровались и вышли.

— А, это ты, председатель? — пробормотал парторг.

Он принялся дрожащими руками рыться в каких-то бумагах, снял очки в тонкой оправе, повертел в руках и снова водрузил их на свой широкий нос. Потом принялся барабанить по столу двумя пальцами, глядя куда-то поверх Донкиной головы. У нее упало сердце — не к добру позвал! Но она спокойно села, прибрала свою желтую юбку и холодно, глядя на него в упор, потребовала:

— Говори, дядюшка Колю!

Парторг для приличия снова покопался в бумагах и прошептал:

— Тут оно было, проклятое… — Дядюшка Колю вытащил из папки несколько листов, густо исписанных на пишущей машинке, взглянул на них так, словно видел их впервые, и протянул Донке: — На, прочти… Вчера вечером получил… Вручили мне, одним словом.

Донка взяла листы и углубилась в чтение — читала, а мысли ее разбегались, и она не могла сообразить, о чем точно идет речь. Прочитав полстраницы, она поняла, что это жалоба, в ней описывалась вся ее деятельность, причем так подробно, словно кто-то ходил за ней по пятам и заносил в блокнот каждое ее слово. Писали, что она прибрала к рукам не только исполком, но и все село, сама назначает служащих в сельсовет, грубо обращается с людьми и даже, случается, поднимает на них руку. Требовали проверки фактов с тем, чтобы убедиться, что все вышесказанное — истина. Под заявлением шли подписи. Первым подписался председатель кооперативного хозяйства. Донка жадно воззрилась на подписи, прочла: «Божана Христова» и воскликнула, задыхаясь от возмущения:

— И эта потаскуха туда же… Лучше бы о себе думала, стоит мне только слово сказать, как…

Дядюшка Колю недовольно прервал ее:

— Видишь, ты опять за свое… А потом удивляешься, что люди недовольны…

Весь ее гнев обрушился на парторга, который принял эту грязную бумагу и тем самым показал селу, что он сам того же мнения и согласен со всеми выводами. Она пронзила его пристальным взглядом сойки, и этот взгляд приковал его к стулу: парторг сидел, раскрыв рот, потеряв собственную волю и дар речи. Она угрожающе, тоном следователя, спросила:

— Зачем ты принял эту бумажку, дядюшка Колю? Или и ты против меня, и ты готов покрывать моих врагов?

Дядюшка Колю взглянул на нее беспомощно, испуганно — первое время, став парторгом, он сопротивлялся, но под конец сдался, сломленный грубой волей этой женщины…

— Разве ж я мог не принять, Дона… — протянул он, не сводя с нее глаз. — Ведь они послали такую же бумагу и в окружной комитет партии… Разве ж я мог пойти против них…

Конечно, идти против них он не мог — дядюшка Колю был человеком мягким, как воск. Многие руки могли лепить из него все, что хотели. Донка плотнее натянула на плечи шаль. Встала, собираясь идти — напрасно она так надеялась на дядюшку Колю. Она вышла, не сказав ни слова, насупив брови, сжав кулаки, — она должна защищать свою судьбу, честь и славу.

Она шла вдоль заборов своих врагов, а перед глазами стаей воронов кружились подписи — имена ее сверстниц, женщин, которые когда-то почтительно здоровались, торопливо подставляли стул, делились с ней своими горестями, хвалили ее. Значит, они держали камень за пазухой… Ждали подходящего момента, чтобы нанести удар… Значит, жалуются… Донка сжимала губы, чтобы не взвыть от злобы и жалости к себе… А потом оцепенела, чувствуя удивительное ко всему безразличие.

С тем же зловещим спокойствием Донка открыла платяной шкаф, выбрала лучшее платье, достала выходные туфли, потом вымылась и тщательно оделась. Она сказала Иванчо, что ее срочно вызвали в город, и заторопилась на станцию к ночному поезду. В вагоне она села в уголок, натянула платок на глаза и неподвижно просидела всю дорогу.

Донка всегда останавливалась в одной и той же гостинице — громадном здании, тянущемся на полквартала. Но сейчас ей хотелось побыть одной, и она устроилась в крохотной гостинице на окраине, где обычно останавливались крестьяне. Войдя в номер, она села на кровать. Под окнами хрустели сеном лошади, пахло хлевом. Так и не поспав, она к шести часам утра вышла на улицу. Она бесцельно бродила по городу, невидящими глазами смотрела на витрины, зашла в какую-то кондитерскую. Люди пили молоко, ели слоеные пироги с брынзой — начинался обычный трудовой день. Донка купила бублик, одела его на руку, как браслет, и так с ним и ходила по улицам, исполненная чувства, что скоро-скоро, через какие-то минуты, распутает узел, душащий ее, опутавший горло…

Часы показывали половину восьмого. Донка раскрыла большую дубовую дверь окружного комитета и стала подниматься по ступеням — по тем самым ступеням, по которым столько раз шагала победительницей. Сколько бы ни было людей, она входила первой, как бы ни был занят секретарь, он всегда принимал ее. На этот раз она несколько длинных минут посидела в коридоре, глубоко вздохнула грудью, словно собиралась броситься в глубокий омут, и толкнула дверь приемной.

Они сидели друг против друга — точно так же, как сиживали много раз за эти годы. Секретарь взглянул на нее, и она позволила ему проникнуть в глубину ее глаз, прочесть в них сплетенные в клубок муку, злобу и надежду. Взгляд этот длился секунду, секретарь произнес «да», и его лицо стало замкнутым и отчужденным. Донка поняла, что он получил жалобу, прочел ее, обдумал и выработал свое определенное отношение. Ее охватил страх, она вдруг почувствовала, как у нее под ногами разверзается пропасть, — та самая, что ей привиделась во сне, и тогда она собралась с силами, решительно положила руку на стол и перешла в наступление:

— Вот уже семь лет работаю я в этом селе — оно стало для меня милей родного дома. Недосыпала, недоедала, пока не вытащила его из грязи… Повсюду была с народом… Ради людей не знала покоя, о себе забывала. И вот благодарность! Наговаривают, срамят, на старости лет посмешищем делают…

Донка смолкла — не сделай она этого, завыла бы, как по покойнику, — взглянула на секретаря, и даже будучи целиком занята своими мыслями и чувствами, отметила про себя, что усы у него поседели, а кожа стала морщинистой, похожей на смятую бумагу. Видно, и ему приходилось туго. Сдерживая слезы, она спросила:

— Что мне делать с этими людьми, что настрочили за моей спиной эту гнусную кляузу? Да я не могу больше с ними работать!..

Секретарь кивнул.

— Не можешь.

Председатель насторожилась, сумасшедшая надежда захлестнула сердце. Вот сейчас он предложит снять Милана, наказать всех зарвавшихся доярок и звеньевых, которые забылись, дали волю языкам.

— Не можешь, — повторил секретарь. — Поэтому тебе лучше подать заявление об уходе, прежде чем это решат большинством голосов.

Донка испуганно взглянула на него — что это, шутка? И, поняв по его лицу, что он не шутит, вспыхнула, как сухое дерево, подалась вперед, словно вот-вот рухнет, и охрипшим от боли голосом крикнула:

— Я ли не была верна партии… Я ли не стирала партизанские рубахи, не меня ли в общине избивали… Что это за люди! Кто дал им право судить, выносить приговоры? И разве не за тем ты поставлен, чтобы помогать мне, защищать меня, воздавать каждому по заслугам?..

Секретарь посмотрел на нее с грустью и нахмурился.

— Мне тебя не защитить, против тебя все село. Я помогал тебе, советовал и, между прочим, несколько раз предупреждал. Никто не отрицает твоих заслуг, твоей энергии. Семь лет ты вела это село и вывела его на правильную дорогу.

— И в чем же дело?

Секретарь помолчал, потом испытующе поглядел на Донку.

— Не любят тебя люди, Дона. Закрыты для тебя их души, зажала ты людей в кулак, даже замахиваешься на них, словно надзиратель. А это и надзирателям запрещено, к лицу ли это председателю сельсовета?

— Всего один раз! — раздраженно воскликнула она и с ненавистью взглянула на секретаря. Значит, он встал на сторону ее врагов.

— И один раз много.

— Хотите меня снять, потому что я женщина! — выдохнула Донка.

— Семь лет держали тебя на этом посту именно потому, что ты женщина. Дорожили тобой. И в будущем на твое место поставим женщину.

— Какую женщину? — прошептала Донка.

Секретарь назвал имя, и она тотчас вспомнила о молодом секретаре в крахмальной рубашке. И эта женщина была молода и образована.

— Ты будешь ей помогать, — миролюбиво, успокаивающе произнес секретарь. — Она неопытна, нуждается в твоем совете. Мы дадим тебе возможность снова завоевать любовь людей и их доверие…

Донка быстро встала — еще слово, и сердце ее разорвется.

Очнулась она уже на улице, среди людской толчеи. Она шла, не выбирая дороги, и лишь попав в лужу, заметила, что накрапывает дождь. В глубине улицы голубел яркий светлый кусок неба, он напоминал о том, что на этом свете существуют счастье, радость, удача, что есть молодая образованная женщина, готовящаяся стать председателем ее сельсовета. А ей, Донке, придется стучать в дверь, прежде чем войти в свой кабинет… Люди станут заглядывать за ее забор, многозначительно подталкивать друг друга локтями — где она спрячется от злых языков. Нет для нее места в этом селе, чтобы оно сквозь землю провалилось, будь оно неладно.

Донка шла по середине улицы, вытирая лицо рукой — то ли от слез, то ли от дождя, но оно было совершенно мокрым. Во рту стояла противная горечь, словно она выпила отраву. По привычке Донка направилась к вокзалу, вошла в пустой зал ожидания. В углу, опустив голову, сидел щуплый мужчина в потертом пиджачке. Было в нем что-то такое знакомое, что Донка остановилась и присмотрелась. Мужчина повернул голову, и она узнала Иванчо. Без тени удивления, как много раз под липой у совета, поинтересовалась:

— Меня ждешь?

Иванчо как всегда ничего не ответил. Но она знала, что ради нее он приехал в город в битком набитом поезде и вот теперь сидит в пустом зале ожидания. Она села рядом с ним на скамейку, вытерла нос и всхлипнула.

Иванчо вытащил из кармана булочку.

— На, поешь!

Донка взяла булочку, но есть не стала, просто не могла разжать челюсти.

— Снимут меня, Иванчо, — проговорила она. — Не любят меня люди, крута я…

— Крута… — подтвердил Иванчо, и она с удивлением взглянула на мужа.

— Разве за это снимают?

— Снимают. Раз того народ хочет…

Донка открыла было рот, чтобы напомнить, как она собственной жизни не щадила ради этого народа, но промолчала, изумленная тем, что и ее Иванчо, преданный ей до гроба, пошел против нее. Она вся сжалась в комок и больше не произнесла ни слова. Молчала она и в вагоне, смотрела в окно и думала о своей преемнице. Злоба, клокотавшая в ней, как кипящий деготь, начала остывать. Она прикидывала, рассуждала, кроила, закусив губы. Можно обратиться в высшие инстанции, слава богу, есть такие в стране… знают, кто она такая, каковы ее заслуги. Если потребуется, она может пойти учиться — еще не стара, ум острый, как бритва. Школу закончит, потом экономический факультет, пропади пропадом эта наука… Нет, она еще не показала всего, на что она способна. Еще будет чему удивляться людям, будет за что ее хвалить.

Первым человеком, которого она встретила, была доярка Божана. Мелкими, как у послушницы, шажками она семенила на ферму, в руке у нее белел узелок с едой. При виде председателя она остановилась в нерешительности. Донка вскинула голову, решив гордо пройти мимо и всем своим видом показать, что ничего не может сломить ее, что она еще молода и сильна, хотя такие как Божана готовы ее живьем в землю закопать. Поэтому она очень изумилась, увидев рядом с собой доярку и услышав ее поразительно мягкий голос:

— Ты уж извини, председатель… На то мы и люди, чтобы указывать на ошибки. Помогать. Жизнь течет, как вода, уносит муть…

Она помолчала и глухо добавила:

— А за то, что ты не выставила меня на позор, спасибо…

И она пошла, красивая, как ясный день. Донка постояла, задумавшись о чем-то, потом прикрикнула на мальчонку, плескавшегося под краном и изрядно вымокшего, подняла с земли чью-то брошенную мотыгу, осмотрелась зорким всевидящим взглядом и направилась к сельсовету.