Алина

Жизнь понемногу входила в новое русло. Мне было непривычно жить во дворце в Авенне, не опасаясь каждый день удара в спину. Не думая о том, как еще извернуться, как выстроить свою линию поведения, как спрятать свою магию, как пользоваться ей так, чтобы никто даже случайно не узнал. Теперь мне больше никогда не придется ее скрывать. Никогда больше не придется думать о том, как и от кого защищаться.

Катерина по доброй воле ушла в монастырь, ей просто ничего другого не оставалось. Судья смягчил ей приговор, согласно ее проступкам жену Михаила вполне могли отправить на каменоломни, но ей предложили выбор, и она его сделала. Дочери поехали с ней, им предстояло там жить и работать до совершеннолетия, после чего по рекомендации матери-настоятельницы и других сестер станет ясно, как решится их дальнейшая судьба.

Иванна с детьми уехала из столицы, я лично просила Богдана ее отпустить. Перед отъездом она просила у меня прощения, но я не смогла сказать, что прощаю. Что не держу зла – да, простить предательство – это совсем иное. Лично я на такое была не способна, для меня прощение – это когда ты можешь общаться с человеком так же как раньше. Не вспоминать о том, что он сделал или сделала. В ее случае я не могла.

Моей магией заинтересовались многие: изначальная считалась давно утраченной. Не меньший ажиотаж вызвало и то, что произошло на балу, когда я помогала бестиарам справляться с разрывом, да и вести о том, что произошло на севере, тоже просочились в народ. Меня называли спасительницей и сошедшей с небес светлой, да кем только не называли.

Как-то быстро забыв о том, что еще недавно я была для них опасной игрушкой Верховного. Некоторые, правда, еще пытались сеять смуту и говорить, что я – эксперимент Михаила, злоупотреблявшего зельями и проводившего странные опыты с магией, Бездной и ее тварями, но они были в меньшинстве. Те, кто видел, как я защищала людей, смотрели на меня с благодарностью. Те, кто знал меня лично… по-разному.

Самый сложный разговор у меня состоялся с моей семьей. Богдан почти сразу после случившегося привез их во дворец, но я долгое время отказывалась с ними встречаться. Дошло до того, что Богдан лично попросил меня об этом:

– Они правда очень хотят видеть тебя, Алина.

– И давно они этого захотели? – Мне не давали покоя обида и боль, потому что я помнила письмо отца после известий о том, что я остаюсь при Михаиле. Помнила, что ни брат, ни сестра не писали мне.

Об этом я и сказала Богдану.

– А теперь вспомни, что я о тебе думал, – произнес он. – Вспомни, как я себя чувствовал. Твои близкие тоже поверили в то, что ты нам показала, Алина. Ты заставила весь мир поверить в то, что ты с ним заодно.

– Я считаю, что даже если весь мир был против, мои близкие должны были меня поддержать!

– Если бы ты им это позволила, – он взял мои руки в свои. – Но ты не позволила. Ни им, ни мне. Просто дай себе и своим родным возможность все исправить.

Я понимала, что он прав, но все равно упиралась. У меня начались слезливые дни и дни, когда меня отчаянно тошнило: беременность давала о себе знать. Но все же, именно благодаря Богдану и нашему с ним разговору, я согласилась на эту встречу.

Отец, Даша и Тим тоже чувствовали себя не в своей тарелке. Собравшись в малой гостиной, светлой, в белых тонах, тоже украшенной к зимним праздникам, мы молча сидели и пили чай, пока, наконец, отец не сказал:

– Мне очень жаль, дочка. Очень жаль, что я поверил в такую правду. Прости меня за те жестокие слова…

На этом я заревела в три ручья, перепуганные брат и сестра бросились меня утешать, отец тоже забегал, и, пока они все в три голоса просили прощения, я ревела все горше и горше. Происходящее с моим телом и чувствами сложно было описать словами, я буквально захлебывалась слезами, поэтому Даша убежала позвать на помощь.

Правда, когда в гостиную влетел Богдан, я уже успокоилась и просто хлюпала носом. Только когда он подошел, сел рядом и взял мои руки в свою сильную ладонь, а второй рукой обнял, я смогла говорить нормально. Не всхлипывая через каждое слово.

Только тогда мы смогли нормально поговорить и нормально объясниться, а под конец я даже попросила позвать Снежану и познакомила ее с дедушкой, дядей и тетей. Хотя, глядя на моих молоденьких брата и сестру, называть их дядей и тетей было смешно, но как есть.

Я узнала, что у Тима в Талминбурге есть девушка, за которой он ухаживает уже год, а Даше нравится молодой человек, работающий в пекарне. Узнала, что отец так и не смог забыть маму и полностью посвятил себя садовническому мастерству, что к нему обращаются самые именитые аристократы для оформления их садов и парков и консультаций по уходу за ними. Мы много говорили в эти дни, и я больше не плакала.

Даже когда Богдан сделал мне предложение.

Даже когда отец пожимал ему руку и говорил, что будет счастлив вести меня к алтарю.

Я начала понемногу читать книги по изначальной – те, что были подарены нам в знак мира, и те, что были найдены в архивах Лазовии. Богдан обещал, что будет лично меня тренировать, и единственное, что немного омрачало мое счастье сейчас – это близнецы. Матвей и Мирон, а точнее, их состояние.

Близнецы, с того самого дня как узнали, что Анна и Богдан перестанут быть мужем и женой, ходили понурые. Если раньше, с минусовой магической искрой я могла чувствовать их грусть отдаленно, то сейчас, с изначальной, меня накрывало чувствами мальчиков круглосуточно. Дело не ограничивалось нашими встречами в столовой или на прогулках, я словно настроилась на них и постоянно ощущала эту печаль и тревогу.

Да, я могла поправить это с помощью магии, но надолго ли? Да и какой смысл. Если истинная причина их грусти была в том, что мать и отец расходятся. Я говорила об этом с Богданом, и они говорили об этом с Анной, они по очереди объясняли близнецам, что все будет хорошо, что они смогут жить и во дворце в Талминбурге (по решению Богдана, которое поддержал Верховный судья и большинство столицу было решено перенести туда), и у них с Евгением (Евгений по понятной причине прекращал свою службу в качестве сопровождающего Богдана) в их городском особняке. Но дело не двигалось.

Близнецы продолжали грустить, а вместе с ними начала грустить и Снежана.

– У меня сердце разрывается, когда я вижу их такими, мамочка, – призналась она. – Лучше бы пусть они опять на нас с тобой ругались!

Но они не ругались. Они больше ни разу не позволили себе оскорбить меня или Снежану, не говоря уже о чем-то большем. Наоборот, это были два маленьких галантных бестиара, только очень грустные. И ни двое взрослых мужчин, ни мы с Анной понятия не имели, что с этим делать.

Как еще объяснить, что все хорошо.

Я постоянно об этом думала, и сегодняшний день не стал исключением. Я то проваливалась в изучение своей магии, то снова думала о близнецах, то опять погружалась в то, что было моей сутью. За чтением трактатов по изначальной я пришла к одной мысли, которая не давала мне покоя: что, если изначальная пробуждалась в непосредственной близости от Бездны? А Бездна – в непосредственной близости от нее? Они были как взаимодополняющие и взаимоисключащие одновременно: сила на силу, магия, способная поглотить и уничтожить, и магия, способная исцелять, дарить жизнь, раскрывающая мощь невиданной силы, сравнимой с темной магией разрывов.

И если это действительно так, что, если нулевики – это люди, в которых начинает раскрываться изначальная. Просто она не успевает набрать мощь, но на ее мягкую опасную силу притягивается Бездна, и именно поэтому они провоцируют открытие разрывов?

Мы с Миленом вместе оказались неподалеку от дремлющей Бездны, перед этим он даже видел разрыв (и в нем раскрытие случилось быстрее), а мне просто повезло, что рядом был Богдан? Его сила бестиара сдерживала мою и не позволяла Бездне рядом со мной просочиться. Потом я была рядом с Михаилом, а потом моя магия раскрылась на полную.

Если верить моей теории, изначальные уже не притягивали Бездну, это делала именно нестабильная магия в процессе формирования, которую называли нулевой. Задумавшись об этом, я совершенно выпала из реальности, а в себя пришла от сдавленного писка за спиной.

Обернулась и замерла: мою Снежану держал Савельев. Кинжал упирался аккурат ей в горло, готовый вот-вот вспороть нежную кожу.

– Не шевелись, Изначальная, – оскалился бывший подручный Михаила. – Или твоей малявке придет конец.

Я подняла руки. Медленно поднялась.

– Я сказал: не шевелись! – прошипел тот, и его уродливое лицо исказилось еще больше. – Одно слово, один вяк, и я выпущу из нее всю ее кровь!

– Хо…

– Молчать!

Снежана взвизгнула, меня пронзило ее страхом и болью, из-под кинжала по тонкой шейке потекла кровь. Он же действительно убьет ее, я не успею… мысли в голове заметались с сумасшедшей скоростью, страх сковал по рукам и ногам.

– Все, что ты хочешь! Я сделаю все, что ты хочешь! – выкрикнула я. – Что тебе нужно?

– Хочу, чтобы ты убила себя, тварь, – процедил он. – За все, что ты с нами сделала. За все, что ты делала с нами все эти годы! За то, что ты сделала с Верховным! Он был сильнейшим… пока не встретил тебя!

– Я…

Кинжал вжался сильнее, и Снежана заплакала.

– Давай, используй свою магию! – выплюнул Савельев. – Растопи свои мозги, как ты плавила наши. Или будешь смотреть, как твоя девчонка подыхает, а мне терять уже нечего!

Перед глазами потемнело. Я, обладающая сильнейшей магией, не представляла, что сейчас делать, потому что я отлично знала Савельева. Да, магия работает быстро, но и он не зря долгие годы был при Михаиле. Он убийца со стажем, в его силах перерезать Снежане горло, едва я начну говорить.

Да, я обладаю магией исцеления, но что, если у меня не получится спасти дочь? Я же умру на месте.

– Прикидываешь свои шансы, ведьма?! – выплюнул он. – Что ж, хорошо!

– Мама, мамочка!

Я готова была к тому, чтобы совершить глупость, только не знаю, какую, но в следующий момент Савельев взвыл от боли, Снежана дернулась и соскользнула на пол. Меня полоснуло яростью, страхом, а еще какими-то невиданными эмоциями… детскими.

– Не смей трогать мою сестру!

В считаные мгновения я увидела и Мирона, полоснувшего Савельева по ноге хтианом, который был больше него размером. И Снежану, поднявшую на меня заплаканное лицо, и Савельева, который наклонился к ней.

Не успел.

Я вскинула руку, и сорвавшаяся с моих пальцев сила с хрустом впечатала его в стену. Кинжал выпал из его рук, а сам он осел на пол поломанной куклой. Снежана заревела, Мирон выронил хтиан из рук, а я бросилась к детям.