Алина

Анна, заметив его, поспешно поднялась.

– Еще увидимся, Алина, – произнесла она. – Я буду в Авенне до конца месяца. Если захочешь вместе пройтись или просто встретиться за чашечкой чая, я буду рада.

Я поднялась следом за ней, кивнула, все еще потрясенная тем, что она мне рассказала, а впрочем… потрясений мне хватало и без таких новостей. Передо мной стоял самый близкий и такой далекий мужчина, и, когда Анна вышла, я вдруг испытала острое чувство непонимания, что делать дальше.

Мы с ним были близки настолько, насколько это вообще возможно, мы с ним прошли огонь и воду, но сейчас я просто не представляла, что сказать. Не только потому, что я применяла на нем свою силу, скорее, потому что я просто не понимала, что нас ждет дальше. Пока Анна была его женой, все было гораздо понятнее, а теперь…

– Алина…

– Богдан…

Мы вместе начали разговор, и вместе замолчали.

– Ты первая, – он приблизился ко мне.

Зачем я вообще начала говорить?

– Какие новости? – тихо спросила я. Просто чтобы сразу не углубляться в объяснения.

– Новости… я теперь снова правлю Лазовией. На этот раз двумя, и, хотя официально теперь это единое государство, очень сложно переключиться с того, что здесь было при Михаиле, на то что я создавал в Талминбурге несколько лет. Сложно для бестиаров, для людей. Для всех. Некоторые просто не представляют, что им теперь делать со своей свободой.

– Они научатся, – я улыбнулась, в груди потеплело. – К этому действительно нужно привыкнуть, но… свобода дарит крылья. Очень скоро они это поймут.

– Кстати, о крыльях. – Богдан шагнул еще ближе и посмотрел мне в глаза. – Пока ты спала, я умудрился провести переговоры с теми, кто собирался с нами воевать. Точнее, как выяснилось, с Михаилом. В знак особой лояльности и благодарности тебе за свержение его режима они подарили мне древние трактаты об изначальной магии. Сможешь их изучить, если захочешь. Но у тебя есть крылья, Алина. Буквально. Однажды ты их почувствуешь, если продолжишь развивать свою силу.

Я моргнула. Трактаты об изначальной?

– Что значит – если? – возмущенно поинтересовалась я.

– То и значит, – Богдан улыбнулся. – Ты столько всего сделала, столько боролась в одиночку, что я не удивлюсь, если ты никогда больше не захочешь слышать ни о магии, ни о чем-то другом, связанном с государственными делами, разрывами и бестиарами.

Об одном бестиаре я точно всегда буду хотеть слышать. И не только слышать. Но и видеть, чувствовать, прикасаться. По той же странной причине, заставившей меня ощутить неловкость после ухода Анны, я сейчас не смогла сказать об этом ему.

– Катерина с дочерьми пытались бежать за границу, но их поймали, – продолжил рассказ Богдан. – Самой Катерине предстоит разбирательство по вопросам жестокого обращения с подневольными, что касается ее дочерей, пока все сложно. Они еще не достигли полнолетия.

– Прости за то, что я сделала, – вырвалось у меня. – Я не хотела… поступать так с тобой, но ты бы ни за что меня не отпустил. Я просто не знала, как еще тебя защитить, вас… тебя и Снежану. Я не знала, поверит ли кто-то в письмо, и…

– Алина, – перебил он меня, – давай оставим прошлое в прошлом. Мне достаточно знать, что ты никогда больше так не поступишь. Если говорить о письме, сестра Зарины согласилась дать показания, думаю, гораздо больше всего интересного смог бы еще рассказать Савельев, но он сбежал. Сейчас его ищут, я задействовал все ресурсы.

– А что насчет Иванны Савельевой? – спросила я.

По какой-то ироничной случайности тот, кто выполнял для Михаила всю грязную работу, и бывший Верховный, которого он сменил, были однофамильцами.

– А что с ней?

– Она тоже долгие годы работала на Михаила, чтобы защитить свою семью. Думаю, она тоже многое может рассказать.

Сейчас, когда власть Михаила больше не давила на Авенну и Лазовию в целом, страшно было подумать, сколько преступлений могло вскрыться последствиями его действий, сколько пострадавших осталось, сколько людей не знают, что стало с их родными… Милен стал случайной жертвой, а сколько их еще таких было? Я сама не могла упомнить все, в чем Михаил признался, и это если не считать того, что я тоже принимала участие в его интригах.

– Откуда ты знаешь об этом?

– Она меня опоила перед тем, как я отправилась на бал. Чтобы подавить мою магию, и чтобы Михаил мог этим воспользоваться.

– Вот как, – Богдан сдвинул брови. – Хорошо, мы пригласим ее для беседы.

Я судорожно вздохнула.

– Иванна сражалась за свою семью. Я могу ее понять. Не забывай, я тоже долгие годы…

– Ты когда-нибудь травила кого-то, Алина? – перебил он меня. – Или лишала сил, отправляя в руки того, кто может сделать с ним или с ней что угодно?

– Нет. Но я…

– Значит не надо ставить себя на одну ступень с теми, кто на это шел. Неважно, какая была причина.

– Я бы тоже убила за Снежану, Богдан.

– Невинного?

Он посмотрел в упор, и под этим взглядом я почувствовала себя обнаженной. Только Богдан умел смотреть так, словно знал обо мне больше, чем я.

– Не задавай вопросов, которые не имеют ответов. Я не могу знать, как бы я поступила, если бы жизнь моей дочери висела на волоске. – Я спокойно выдержала его взгляд. – И слава Высшему, что мне не довелось этого узнать, Богдан, такого никому не пожелаешь.

– Ты никогда бы не причинила боли слабому, – уверенно сказал он. – Не предала. Никогда бы не пошла на подлость. Один раз я в тебе ошибся, Алина, я долгие годы в тебе ошибался, но больше я такой глупости не повторю.

– Я поставила тебя на колени, – сказала я.

– Что?

– Ты спрашивал, использовала ли я еще на тебе силу. Когда ты отказался, – я рвано вздохнула, – пускать меня и Снежану на прогулки, когда я пришла… ты начал меня оскорблять и предложил мне… я…

– Что бы ты ни сделала, я это заслужил, – перебил он раньше, чем я продолжила. – И мне стыдно, что я заставил тебя защищаться таким образом, хотя сам должен был тебя защищать и беречь. Тебя и нашу дочь.

– Тогда ты об этом не знал…

– Какая разница? Передо мной были женщина и ребенок. Я вел себя недостойно. Я был жестоким.

– Богдан! – воскликнула я, шагая к нему. – Ты сам предложил мне оставить прошлое в прошлом.

– Кем бы мы были без нашего прошлого? – Он взял мои руки в свои. – Меня оно научило верить тебе. Безоговорочно.

– Я беременна.

– И… – продолжил было он, но осекся. Неверяще посмотрел на меня: – Беременна? Когда ты узнала?!

– За несколько дней до того, как получила письмо от Юлианы, – осторожно сказала я.

– То есть ты знала, когда уезжала в Авенну? – как-то очень спокойно поинтересовался Богдан.

– Д-да, – сказала я и попятилась.

Он перехватил меня раньше, чем я сумела отойти на безопасное расстояние.

– Я тебя выпорю, Алина, – все так же обманчиво-спокойно пообещал он. – Вот родишь, оправишься – и выпорю.

От его обещания стало жарко, как и от ладоней на моей талии. Возможно, потому что я понимала, что Богдан вполне может исполнить свою угрозу, а еще… что мне это понравится. Насколько мне это понравится. Огонь хлынул по венам раньше, чем я успела сделать вдох, и, похоже, не только у меня, потому что прикосновение пальцев к моей щеке Богдан протянул ниже. Сначала коснулся шеи, затем – ключицы, и следом прошелся по краю выреза халата.

От его касания оставался огненный след, от его взгляда все полыхало внутри.

– Богдан, у тебя дела… – попыталась было остановить это безумие я.

– Дела подождут, – Вслед за пальцами по моей груди скользнул его взгляд, и сказать, что это было менее огненно, я не могла. Он словно вторым касанием по коже прошелся.

– Снежана…

– С мальчиками. И с няней, – перебил он меня, а после сгреб мои волосы в горсть, заставляя чуть запрокинуть голову. – Ты правда хочешь сейчас поговорить о делах и о детях?

Все, о чем я сейчас хотела поговорить – так это о предстоящем наказании.

– Ты правда хочешь меня выпороть? – спросила я, облизывая губы.

– Я хочу быть с тобой нежным, Алина. – В подтверждение своих слов он легко коснулся губами моих губ, едва скользнул по ним, и это невесомое прикосновение отозвалось во мне странными, непривычными ощущениями.

Когда-то я считала, что мое тело способно отзываться только на боль и грубость, но сейчас… Сейчас, когда Богдан подхватил меня на руки, отнес на кровать и едва уловимыми поцелуями покрывал все мое тело, легкими, как касания перышка, я горела ничуть не меньше. Он раздевал меня медленно, сначала развязал пояс халата и разомкнул его полы, целуя мое плечо. Затем так же медленно потянул наверх легкую ткань ночного платья. Кружево скользило по телу вместе с его пальцами, заставляя выгибаться в желании большего. В отчаянном порыве продлить и усилить эти прикосновения.

– Богдан… – прошептала я, но он не остановился.

Потянул платье еще выше, ткань сначала огладила живот, кружево зацепило чувствительные острые соски, а после прикосновения его губ к груди заставило вздрогнуть и застонать. Его ладони усилили ласку ткани, когда Богдан стягивал платье наверх, и, когда я снова смогла его видеть, он спеленал мои руки этой тканью так, что я едва могла пошевелиться.

В его глазах полыхнула Бездна, а после он снова склонился надо мной, выводя языком узоры на моем теле. Рисуя какие-то ему одному понятные картины, то согревая дыханием, то отстраняясь, и, когда влажных дорожек касался холодный воздух, я вздрагивала.

Его губы повторили путь моего платья, а ладони накрыли грудь. Потрясенная необычностью этой чувственной игры, я не сразу опомнилась, а когда его губы накрыли меня внизу, выгнулась всем телом, выдыхая глубокий стон.

Между нами столько всего было, самого разного, но почему-то именно сейчас этот самый момент я ощутила, как нечто глубоко интимное, острое, заставившее мое тело превратиться в сплошное чувствование.

Движение его языка и губ на моей самой чувствительной точке, очерчивающих влажные складки и вход в мое тело, касания пальцев, скользящих по моим соскам заставляли сходить с ума и метаться по постели. Я кусала губы и выдыхала его имя, кажется, безостановочно:

– Богдан… Богдан… Богдан…

До тех самых пор, пока внутри не полыхнуло пламя, сладкими спазами прокатившееся от кончиков пальцев ног до макушки. Я закричала, а Богдан окончательно стянул мое платье, освобождая мне руки, и резко, одним движением подхватил меня за талию и усадил на себя. Я чувствовала его напряженное желание даже сквозь пульсацию между ног. Даже сквозь плотную ткань брюк. Соски упирались в грубые нашивки мундира, и от этого в самом низу живота снова рождалась томительная жаркая тяжесть. Как будто и не было этого яркого наслаждения только что. Как будто я не содрогалась всем телом от откровенных интимных ласк.

Пальцы подрагивали, когда я потянулась, чтобы расстегнуть его брюки. Богдан коснулся губами моих, и я почувствовала на его губах свой вкус. От осознания того, что он только что делал, стало еще горячее. И еще, когда он провел ладонями по моим бедрам, большими пальцами касаясь чувствительной точки между моих ног.

От того, чтобы стать единым целым, нас отделяло всего одно движение, и, когда Богдан подхватил меня под ягодицы, я поднялась… только чтобы в следующий момент уже опуститься на него, закусив губу, чувствуя эту острую наполненность, растянутость, это мучительно-сладкое скольжение его ствола внутри меня.

Дыхание оборвалось, когда он снова меня поцеловал, и я снова подалась наверх.

И опустилась на него.

Я двигалась то медленно, заставляя себя и его сгорать от напряжения, то быстрее, сильнее и глубже, задыхаясь от текущего сквозь наши тела наслаждения, набирающего мощь. Богдан хрипло зарычал, изливаясь в меня, и эта пульсация внутри заставила меня содрогнуться. Вжаться разведенными бедрами в него, и от этого последнего движения, от этого прикосновения между ног снова полыхнуло острым, ярким, чувственным удовольствием, заставившим меня сжать пальцы на его эполетах. Я все еще содрогалась на нем, когда ладонь Богдана скользнула по моей спине, и…

Мы смогли оторваться друг от друга лишь через несколько часов. Почти обессилевшие, мы лежали в объятиях друг друга и смотрели на падающий за окном снег. В Авенне сгущались зимние сумерки, но никакие сумерки мне больше были не страшны. Потому что рядом со мной был мужчина, который стал моим светом. Моей жизнью. Моей любовью.

Мы прошли вместе даже через самые темные времена, через недоверие и ложь, через предательство и опасность, и я знала, что эта зима будет самой теплой в моей жизни, теплее самого жаркого лета.

И не только она одна.