Спустя пять месяцев

Алина

На Север зима и впрямь пришла быстро, гораздо раньше, чем в ту же Авенну или даже в Талминбург. Я бы сказала, здесь вообще не было осени: короткий промежуток прохлады сразу сменился снегами, улегшимися легко и быстро. Но, несмотря на лютые морозы за окнами нашего дома (Богдану, как бывшему Верховному, выделили отдельный, пусть и небольшой дом, больше напоминающий тот, в котором я родилась и выросла), внутри всегда было тепло и уютно.

Днем он работал на шахтах, вечерами возвращался к нам, и не было ничего лучше, ничего прекраснее этих мгновений. Я бы сказала, что это было самое чудесное время моей жизни, если бы не Богдан. Мы с ним никогда не возвращались к теме того, что случилось в Талминбурге, но я знала, что эта тема по-прежнему причиняет ему боль. Ему было запрещено использовать магию, замеры его силы делали поначалу раз в день, потом – раз в неделю, и вот теперь, ближе к зимним праздникам перешли на раз в месяц. Просто потому, что уровень его силы оставался стабильно высоким, очень высоким: таким, каким он был в Талминбурге. Но – ничего не менялось, не было опасных колебаний ни в минус, ни в плюс.

Понемногу все успокоились: и ссыльные, и комендант, и военные, которые здесь служили, хотя первое время на нас, особенно на Богдана, косились все. С женами здесь были единицы, и, большей частью, именно служащие да комендант, а я, если уж так говорить, даже женой не была, но, несмотря на это, ко мне уважительно относились все. Я такого отношения не знала ни в Талминбурге, ни в Авенне, а один из ссыльных, которыми меня пугали перед отъездом как-то сказал:

– Не каждая девица решится сюда поехать. Повезло твоему Богдану.

То, что Богдан здесь стал просто Богданом, для него тоже было непросто. Я это чувствовала. Чувствовала и всем сердцем желала унять эту боль. Для меня было совершенно неважно, Богдан это, который просто Богдан, или же Богдан Велимирский, бестиар, Верховный – его ранги и титулы не имели для меня никакого значения. Никогда не имели.

Но точно так же я прекрасно понимала, насколько это тяжело для него. Это, а еще тот факт, что мы со Снежаной вынуждены находиться здесь. Хотя я не раз и не два говорила ему, что мне здесь хорошо, это все равно тяжестью лежало на его плечах. Снежана, родившаяся зимой, полюбила снег с той же легкостью, что и море. Тепло одетая, она обожала вываляться в снегу, слепить снеговика, побегать по немногочисленным расчищенным дорожкам за местными отъевшимися на жирных отходах с кухни кошками и от них, покидаться снежками со мной, а потом прибежать домой, раскрасневшаяся, к обеду.

Когда Богдан видел ее такой (он нечасто, но приходил на обед), он оттаивал, подхватывал ее на руки и кружил. Когда я видела их такими, я думала о том, что весна рано или поздно настанет, придет не только в Авенну и в Талминбург, и во всю более теплую часть Лазовии, но доберется и сюда. Укутает теплом не только эти земли, но и наш дом, отогреет Богдана от того, что случилось. Он обязательно будет счастлив!

Так я думала в эти минуты, и только мысли о Михаиле не давали расслабиться окончательно. В наших краях он никак не давал о себе знать, но вести из столиц добирались и сюда, письмами и через артефакты связи. Недавно стало известно, что Верховный судья Северной Лазовии подтвердил объединение государств, и что скоро мы снова станем едины: Михаил добился все-таки своего. Он действовал осторожно, не нахрапом, проводил многочисленные встречи, дипломатические переговоры (упирая на важность единения перед лицом общей опасности), шел на компромиссы (чего раньше за ним вовсе не водилось) и в итоге втерся в доверие тех, кто так и не нашел замену Богдану.

Верховный судья какое-то время исполнял обязанности Верховного, но, судя по тому, что мне писала Мария, опрометчиво обрадовался возможности передать власть в руки того, кто с ней привык управляться.

Мария и Семен писали часто, они были поражены до глубины души, когда узнали о случившемся. Во время трагедии в Талминбурге они были в отъезде, путешествовали, а вернулись, когда мы уже уехали на Север. Именно Мария по большей части стала для меня окошечком в мир, который когда-то был моим.

О чем писал Семен Богдану, я не спрашивала, а он не рассказывал. Еще приходили письма от Матвея с Мироном, чаще всего по два: одно папе, другое Снежане. После писем от сыновей Богдан уходил в лес и мог провести там часа два или три, а Снежана, напротив, лезла ко мне, счастливая, и рассказывала о том, что братья ухаживают за Бантиком, что он стал уже почти взрослым котом, что у них все хорошо, но они очень скучают по папе.

Я даже представить себе не могла, как по ним скучает Богдан. Представить себе не могла, что могла бы настолько разлучиться со Снежаной. Говорят, у мужчин все по-другому, но я видела, что с ним происходит, когда он читает их короткие письма. Видела и первым делом отправляла к нему Снежану, когда он возвращался.

– Папе очень нужна наша любовь сейчас, – шептала я, и дочь согласно кивала, спрыгивая с моих рук и бросаясь к нему.

Хотя она и сама с радостью бежала к нему. Всегда. В отличие от Михаила, который ее даже ни разу не обнял с рождения, Богдан катал ее на плечах, укладывал спать, а в короткие часы свободного времени (на выходных он возвращался раньше) играл с ней на улице или дома.

Когда Снежана засыпала, мы любили друг друга. Так неистово, так яростно, так остро, как, кажется, никогда в жизни. Каждый раз с Богданом был словно первый и словно последний, мы не могли насытиться друг другом, я сгорала под его жаркими грубыми ласками, теряясь в них, в его поцелуях, в нем. В такие моменты мы забывали о том, кто мы и где мы, словно становясь совсем юными и влюбленными, как несколько лет назад.

А потом наступало утро, Богдан снова уходил, а я снова и снова думала о том, что я могу сделать, чтобы ему помочь. По моей просьбе Мария пыталась разыскать Марику, но спустя три месяца после нашего отъезда ее нашли с перерезанным горлом в одном из публичных домов Талминбурга. Где она, оказывается, работала после того, как Анна отказалась принять ее обратно.

Анна везде появлялась с Евгением, и слухи, которые о них ходили, уже наверняка были даже и не слухи. Об этом Мария написала в последнем письме, скупо, коротко, безэмоционально. Как будто боялась показать то, что на самом деле чувствует по этому поводу, я же не испытывала ровным счетом ничего. Если Анна нашла свое счастье с мужчиной, которого она любит и который любит ее, кто я такая, чтобы ее осуждать? Даже несмотря на то, что выглядело все очень некрасиво, на фоне ссылки Богдана, я как никто знала, что такое жизнь без любви в золотой клетке.

Никто из сопровождающих Богдану не писал, кроме Вениамина, о чем писал он, я тоже не спрашивала. У мужчин должна быть своя, мужская территория. Что же касается меня… я складывала стопкой письма от отца. Подозреваю, в конвертах были вложены листочки и от брата с сестрой, а может быть, и нет. Я ни одно из них не вскрыла, хотя они начали приходить чуть ли не сразу, как я уехала с ним, и об этом стало известно.

Но вскрыть их я не могла себя заставить. Я долгое время считала себя сильной, но понимала, что и у моих сил есть предел. Встреча с родными, пусть даже вот так, через строчки на бумаге, стала бы для меня очередным серьезным испытанием. Поэтому новое письмо, как и предыдущее, я отложила, чтобы потом добавить к стопочке в ящике стола.

– Мам, я пойду кормить кошек! – В комнату вбежала дочь, уже полностью одетая, с мисками, полными еды, оставшейся после завтрака. Как же она повзрослела за эти месяцы! Не просто научилась одеваться сама, у нее даже лицо изменилось.

– Да, солнышко, – на глаза навернулись слезы.

Вспомнились слова Евгения о том, что Север – не место для детей. Но я делала все, чтобы Снежана была счастлива, и не услышала от нее ни слова жалобы.

Дочь выбежала из комнаты, заскрипела дверь, впуская холод, тут же заскрипела снова, отсекая его. Пламя свечи задергалось в разные стороны, запрыгало по бумаге, потом успокоилось. На Севере наступили дни, когда ночь вообще не покидала земли, поэтому расход свечей был огромный. Можно было пользоваться магией, но я старалась не злоупотреблять. Подставить Богдана мне хотелось меньше всего, а моей магии не должно было хватать на такое. Здесь я почти не занималась ею, разве что чувствовала ее внутри, как постоянную спутницу. И не только ее… вот уже несколько дней я отчетливо ощущала, что нас стало больше.

Изменившийся вкус чая по утрам, тошнота и головокружения, как и отсутствие явных женских признаков только подтверждали мою теорию. У Снежаны скоро будет братик или сестричка. Но как рассказать Богдану? Он же не согласится, чтобы я родила здесь, а ссориться не хотелось.

Уж точно не сейчас, когда Михаил вот-вот снова накроет своей властью всю Лазовию, и у нас наверняка возникнут проблемы посерьезнее.

Я бросила взгляд на последнее письмо, ожидая увидеть там что-то от Вениамина или от Семена, но увидела на конверте незнакомое имя.

«Юлиана Сомова».

Кто она такая? Сомова, Сомова, Сомова… хотя Сомова – это была фамилия Зарины, няни Снежаны, бесследно исчезнувшей в тот день, когда у Богдана произошел выброс силы.

Я вскрыла конверт и достала сложенный вдвое листок исписанный грубыми, печатными буквами. Это было первое, что бросилось мне в глаза, а следом за ним по сознанию раскаленным клеймом прошлась первая строчка.

«Теперь, когда моей сестры не стало, я могу рассказать, что случилось тогда в Талминбурге…»

Не в силах поверить в то, что вижу, я поднесла листок поближе к огню свечи.

«Зарина сделала это не со зла, она спасала меня, вы сами знаете, каким жестоким может быть Верховный. Он приказал ей добавить в его утренний кофе какую-то жидкость, и, возможно, именно поэтому Богдан Велимирский тогда не сумел справиться с Бездной. Зарина умерла, говорят, что легкие застудила, но я знаю, что ее отравили. И это письмо – меньшее, что я могу для нее сделать. К ней даже духовника не пустили, когда она умирала, а ведь это важно для каждого, очиститься от грехов перед смертью. Надеюсь, вы сможете ее простить. Она правда очень любила Снежану. И вас».

Я несколько раз перечитала письмо, прежде чем смысл ее слов окончательно уложился в моем сознании. И, как только я относительно справилась с этим потрясением, в комнату влетела Снежана, а следом за ней Иванна – жена коменданта.

– Алина! – выдохнула она. – На шахте произошел взрыв!