Алина

Михаил медленно повернулся ко мне, и меня бросило в дрожь. На миг меня словно отбросило в прошлое, когда я была совсем юной девушкой и стояла в лесу рядом с Юралом, за которого собиралась замуж. Михаил и раньше смотрел на меня так: как на добычу, именно в том лесу.

– Что он здесь делает? – Я не узнала собственный голос, когда повернулась к Евгению. – Он Верховный другого государства, его здесь быть не должно.

– Он просил у Верховного судьи разрешения присутствовать на суде. Якобы этот вопрос касается его племянника, и он не может не принять участие в заседании.

Касается? Его племянника?!

Меня всю передернуло. С какой стати ему разрешили присутствовать, если даже кроту понятно, что Михаил Богдана ненавидит?! Да он только счастлив будет отправить его в ссылку. Должно быть, все мои чувства отразились у меня на лице, потому что Евгений поспешно добавил:

– Я не властен над решениями Верховного, а в текущем деле и подавно. Наши советы, – он кивнул на остальных сопровождающих, – из-за личного интереса не имеют силы.

– Из-за личного интереса?! Да у Михаила этого личного интереса предостаточно! – прошипела я.

Но дальше вести разговоры было уже некуда: нужно было идти в зал суда. Евгений подал руку Анне, Вениамин – мне. Остальные сопровождающие направились следом за нами. Я чувствовала на себя взгляд Михаила, скользящий, как змеевидная плеть, обжигающий кожу.

Он тоже знал о моей тайне: знал – и ничего не сказал. Значит, решил приберечь для себя. Это было на него очень похоже, более чем. Михаил всегда все просчитывал на двести шагов вперед. Сейчас я даже сомневалась в том, что мое решение сказать правду Богдану могло что-то изменить. Потому что, узнай Михаил о том, что я беременна не от него, узнай он, что может сделать больно Богдану через меня, через этого неродившегося малыша, один Высший знает, что тогда могло бы быть. Говорят, что Бездна порождает монстров, но некоторые рождаются в нашем мире, и один из них – Михаил.

– Думаю, что присутствие на суде – не главная его цель, – неожиданно произнесла я.

Мы уже поднялись по ступенькам, шагнули в распахнутые двери, и мрачный судебный особняк поглотил нас и многоголосье Талминбурга.

– О чем вы? – спросил Вениамин.

Даже Евгений обернулся.

– Он хочет говорить о воссоединении Лазовии. Ему снова нужна полная власть.

За время, что я была рядом с ним, я изучила Михаила лучше, чем мне хотелось бы. Он не гнушался никакими методами, когда речь заходила о его выгоде. О его целях. Вот и сейчас, визит на процесс Богдана – всего лишь предлог. После вынесения приговора, каким бы он ни был, Михаил предложит провести переговоры о воссоединении двух стран, дабы избежать интервенции со стороны недружественных стран.

С одной стороны, это вызвало облегчение: он здесь не для того, чтобы свидетельствовать против Богдана. С другой…

– Лазовию нельзя возвращать под власть Михаила, – шепнула я Евгению, когда мы уже подходили к залу. – Пожалуйста, поговорите об этом с Верховным судьей. Здесь нет вашего личного интереса,

На меня воззрились все, включая Анну, но продолжения этого разговора не предполагалось. Если бы только мое слово имело хотя бы какой-то вес, я бы сама завела этот разговор. Да, за время жизни при Михаиле я научилась множеству обходных маневров, играм, манипуляциям, я даже могла бы попытаться воздействовать на Верховного судью с помощью своей силы, чтобы он вынес нужное мне решение.

Отменил приговор Богдана. Восстановил его в должности.

На миг эта картина промелькнула перед глазами так ярко, что я лишь чудом не споткнулась о порог. Я могла бы все изменить, с такой силой как у меня, я могла бы вершить судьбы по щелчку пальцев, но… чем бы я тогда отличалась от Михаила?

Нахлынувшее на меня воодушевление, смешанное с ознобом, отступило так же быстро, как и пришло. Мы с Анной заняли свои места: она в окружении сопровождающих на первом ряду, ближе всего к возвышению, на котором располагался массивный судейский стол и кресло. Я – во втором, вместе со слугами.

Михаил оказался рядом с Анной, на меня он сейчас даже не смотрел. Зато ей поклонился и даже поцеловал руку, произнес:

– Сочувствую вам.

Я отвернулась, потому что по ощущениям меня перекосило. Во всем этом было что-то дикое, жутко неправильное: жена, которая так легко отказалась от мужа, дядя, ненавидящий своего племянника и внутри торжествующий, но вот сейчас они сидят рядом и обмениваются любезностями.

С другой стороны, могу ли я судить Анну, если сама была рядом с Михаилом все это время? Подыгрывала ему. Не просто подыгрывала, помогала.

Зал был достаточно большой, и народу в него сейчас набилось битком: свидетели, обвинение, наблюдатели, секретарь, городничие и бестиары – все словно замерли в ожидании. От высоких сводов отражалась напряженная тишина, темно-зеленые стены словно давили на плечи. Не спасали положение даже высоченные окна, солнечный свет словно не мог справиться с охватившим всех беспокойством и каким-то пугающим молчанием.

Дверь, через которую должен был выйти судья, открылась, и все поднялись. Тишину разорвал шелест платьев, шорох ткани мундиров, общий взволнованный выдох. Вот только я на судью не смотрела, потому что в то же время открылась дверь, через которую в сопровождении четверых охранников вывели Богдана.

С этой минуты я смотрела только на него, мне казалось, мы не виделись целую вечность. Гораздо дольше, чем все те годы, когда я жила в Южной Лазовии, стараясь забыть его, выкинуть из памяти и из сердца. Он тоже посмотрел на меня, и от этого взгляда все внутри перевернулось. Богдан выглядел уставшим, но от этого не стал менее привлекательным, напротив, мне показалось, что я никогда раньше не видела его таким.

Молодым, горячим, яростным – видела.

Жестоким, холодным, отстраненным – тоже.

Никогда раньше я не видела его таким мужчиной: сильным, невероятно, отчаянно взрослым. Не просто бестиаром или Верховным, бесконечно далеким и в то же время невероятно близким. У меня свело пальцы от желания его коснуться.

Попросить прощения за то, что я собиралась уехать.

За то, что хотела его оставить наедине с этим.

Мы смотрели друг на друга бесконечно долго или бесконечно мало, время словно застыло.

«Я с тобой, – мысленно повторяла я, – я с тобой. Я с тобой».

Хотя мне казалось, он и так все это знает.

Потом время снова пошло, и Богдан прошел на свое место, располагавшееся справа от судьи. Место по левую руку от того, кто сегодня должен был решать его судьбу, предназначалось для свидетелей, чуть подальше слева, ближе к окну, сидел секретарь.

Судья сел, и сели все присутствующие.

– Попрошу обвинение подойти ко мне, – произнес Верховный, и со скамьи поднялся невысокий, тощий как жердь лысый чиновник. – От защиты обвиняемый отказался.

Что?

Что?!

Я посмотрела на Евгения, но тот, похоже, был в таком же шоке, как и я. Я снова взглянула на Богдана, но тот на меня не смотрел, и, кажется, его взгляд был устремлен поверх голов всех присутствующих.

Он же так себя и не простил, мелькнула в голове мысль. За то, что произошло. За то, что случилось с Матвеем, со слугами, за все это… Увы, я не могла сейчас подбежать к нему, как следует его встряхнуть и сказать все то же самое, что я сказала Анне в карете: что Матвей жив только благодаря его силе, что полгорода не снесло, только потому что он сдержал Бездну, пока не появилась я.

Обвиняющий монотонно зачитал сведения, которые все и так знали: такого-то числа, во столько-то, Верховный бестиар, кавальер Богдан Велимирский не справился с собственной Бездной, чем поставил под угрозу собственного сына, всех придворных, слуг и бестиаров, находящихся во дворце, и Талминбург.

Пока тот все это зачитывал, Богдан менялся в лице несколько раз, словно сквозь каменную маску проступали боль, вина и отчаяние. Видел ли это кто-то, кроме меня? Не знаю. Я их не просто видела, я их чувствовала. Как свои.

Потом начались беседы со свидетелями. Анна говорила мало, поскольку ее там не было, преимущественно ее расспрашивали о Матвее, и о том, как он себя чувствует. Именно в этот момент Богдан вслушивался в каждое слово, и, только узнав, что его сын скоро поправится, немного расслабился.

Расспрашивали и слуг, и сопровождающих, Евгений говорил о том, что Богдан всегда безупречно исполнял свой долг, что всегда стоял на защите Лазовии, что это – несчастный случай, требующий дополнительного расследования. Верховный судья отклонил его просьбу о дополнительном расследовании:

– Верховный бестиар, да и любой из нас, несет ответственность не только за защиту от готовой ворваться в наш мир Бездны, но и от себя самого. Неумение отследить и проконтролировать уровень собственной силы говорит о некомпетентности, граничащей с преступностью.

– Богдан… кавальер Велимирский всегда проводил все необходимые замеры, – глухо произнес Евгений. – Не могу себе представить, что привело к такому всплеску.

– Это не снимает с него ответственности за произошедшее, – повторил Верховный. – Прошу, следующий свидетель.

Следующий, и следующий, и следующий.

Пока не дошла очередь до Михаила. Я, до этого сжимающая платье с такой силой, что пальцы у меня становились белыми, замерла. По ощущениям, ткань под ногтями готова была вот-вот затрещать. С какой радости он выступает свидетелем?

Что он может сказать?!

– Как вы можете охарактеризовать своего племянника? Ныне Верховного Северной Лазовии? – задал первый вопрос обвиняющий, вытирая пот со лба серым платком, который тут же убрал в карман.

Летний день оказался жарким, и, несмотря на то, что секретарь недавно пробежался по залу заседаний и распахнул все окна, дышалось с трудом.

– Кавальер Богдан Велимирский всегда обладал завышенными амбициями, – притворно вздохнул Михаил. – К сожалению, или к счастью, моему племяннику всегда было мало того, что ему дано.

От того, чтобы вскочить и поинтересоваться, не путает ли он с Богданом себя, меня удержало только то, что меня сразу же выведут из зала после такого. А это значит, что я не смогу рассказать все, что я знаю про Богдана. Закрыть все это нытье, все эти причитания, все эти стенания про то, что кто-то погиб по его вине. Нет, я не умаляла горя того, кто лишился родных, но эти же люди были рядом с ним все эти годы! Они знали его, знали, на что он готов ради них. Не могли же они не понимать, сколько могло быть жертв, если бы Богдану было на них плевать?

Я перевела взгляд на Богдана, но на Михаила он не смотрел, это был первый раз за все время их встреч, когда я не видела в его взгляде огня противостояния. Потому что он сам уже признал себя виновным, окончательно и бесповоротно.

Я отказывалась в это верить. Просто не могла, не хотела!

«Посмотри на меня, – шептала одними губами, – посмотри, посмотри, посмотри!» – Но на меня он тоже больше не смотрел.

– Можете описать хотя бы один случай того, о чем вы говорите?

– Да, разумеется. Хотя его и описывать не надо, все присутствующие о нем знают: это события у Разрыва незадолго до раскола Лазовии. – Михаил скользнул взглядом по залу и задержался на мне. В глазах его читалась холодная насмешка: – В тот день, когда я приказал отступать, чтобы избежать смертей бестиаров, он отказался это сделать. Нарушил прямой приказ, остался, рисковал своей жизнью и жизнями тех, кто ему доверился.

Как? Как вообще можно вывернуть те события таким образом? Богдан спас множество людей, когда остался, чтобы закрыть Разрыв!

– Многие из них не вернулись к своим семьям, – продолжал Михаил. – Многие вернулись покалеченными, не способными продолжать дело бестиаров.

Они спасали людей! Он спасал! Мои ногти вонзились в ладони, но даже боль сейчас не отрезвляла.

– Мощь Бездны на том Разрыве действительно была очень велика. Возможно, все дело в том, что он хотел впитать как можно больше ее силы, возможно, именно тогда он получил критическую мощь, с которой сегодня не сумел справиться…

– Это неправда! – Я не сразу поняла, что голос принадлежит мне.

Что это я стою посреди зала, вцепившись в спинку первого ряда.

Что на меня смотрят все. Анна, сопровождающие, свидетели, судья, обвинение… все.

Хотя сильнее всего сейчас по мне полоснули два взгляда: Богдана – полный какой-то невыносимой, щемящей нежности.

И Михаила – насмешливый. Взгляд победителя.