Алина

Снежана не просыпалась, а в моих знаниях не было ничего о том, как ее разбудить. Больше того, со мной такого никогда не случалось, я никогда никому не вредила. Во всех прочитанных мной книгах ничего не было о моем даре, я была самоучкой, основываясь на известных фактах о плюсовой и минусовой магии мира, о рунах, но сейчас…

Сейчас, когда не получилось добудиться дочери, я забыла вообще обо всем. Когда рунные знаки, выстроенные мной над Снежаной, не показали никаких отклонений, а дочь продолжала спать, я забыла даже простейшие рунные начертания. Меня затрясло, я с ужасом подумала о том, что она может никогда не проснуться, и метнулась к Богдану.

За время, что я летела по коридорам, я так себя накрутила, что выпалила страшные слова раньше, чем успела осознать, что он не один. Хотя секретарь мне говорил что-то, я не вслушивалась, просто его оттолкнула. А еще – Богдан был не просто не один, он был с Михаилом, и поднялись они оба так стремительно, что я даже опомниться не успела.

– Что значит – убила, Алина? – рычание Михаила слилось с Богдановым:

– Что со Снежаной?!

Мы втроем вышли из кабинета, а точнее, выбежали. Я шла так быстро, что впервые за все время мне не приходилось подстраиваться под мужской шаг. Скорее уж, мы все бежали.

– Я хотела ее успокоить… – пробормотала сбивчиво, прямо на ходу. – Хотела, чтобы она крепко спала… Использовала магию, и теперь она не просыпается.

– Что за вздор, – раздраженно бросил Михаил, после моего рассказа даже замедливший шаг. – Твоей магии едва ли хватит на то, чтобы причинить кому-нибудь вред.

Моей магии – той самой, которая у меня была когда-то, слабенькой минусовой искры, вряд ли хватило бы. Я сейчас не уверена, что смогла бы вообще погрузить Снежану в сон, будь у меня по-прежнему такой уровень, максимум – слегка успокоить. Почему я вчера не подумала об этом?! Почему я сразу попыталась воздействовать на нее силой, которая кроила даже сознание взрослых и сильнейших бестиаров?!

Мне хотелось кричать и плакать, а еще – надавать себе пощечин, и магия во мне волновалась вместе со мной, я чувствовала ее сильные волны, накатывающие изнутри. Михаил подозрительно взглянул на меня, и в этот момент ко мне резко шагнул Богдан. От хлынувшей сквозь него Бездны, перекрывшей мою магию, замутило, закружилась голова.

– Успокойся, Алина, – он взял меня за локоть, вглядываясь в мое лицо. – Успокойся, если она просто спит, ничего страшного.

Я бы и рада была ответить, но горло сдавил спазм. Богдан сейчас перекрыл мою магию своей, не позволил Михаилу ни в чем разобраться, а еще… я вдруг поверила, что все будет хорошо. Почему-то я поверила в то, что он говорит.

В комнате дочери сидела перепуганная Зарина, которая хотя и не видела, как я работала с рунами, видела меня. Видела, как я выбежала в коридор, на ходу приказав ни на мгновение не отходить от Снежаны, видела мое лицо. Няня вряд ли понимала, что произошло, и к счастью. Иначе решила бы, что я монстр: применять такую силу к ребенку.

Да что там… я сама сейчас считала себя монстром.

– Выйди, – приказал Михаил, и Зарина поспешно скрылась в гостиной, плотно прикрыла за собой дверь.

Богдан тоже накинул сетку рун, как и я, и тоже ничего не увидел.

Никто из нас ничего не увидел.

– Не понимаю, – произнес Михаил, – похоже, девчонка просто спит.

Он шагнул к постели раньше, чем я успела его остановить, встряхнул Снежану так, что голова дочки мотнулась назад. Я вскрикнула и бросилась к нему:

– Я же говорю, она не просыпается! – выдохнула ему в лицо.

– Да, от такого мертвый бы уже поднялся, – хмыкнул Михаил, в то время как Богдан продолжал вглядываться в рунный узор. – Зовите целителя, пусть разбирается с этим, а ты, Алина…

– Подожди, – Богдан стянул рунную вязь к ладони, а после движением пальцев стряхнул прямо на тело дочери. Руны легли мягко, подсветив черточки безмятежного казалось бы лица. Но только сейчас, когда он так сделал, я увидела то, что не показывали даже заглядывающие в спальню лучики солнца.

В уголках глаз моей дочери кристалликами, как застывшая на морозе вода, искрились слезы. Меня поразило сначала это, а потом почерневшая на уровне сердца руна.

Михаил с Богданом переглянулись, после чего Михаил произнес:

– Не представляю, что ты сделала, Алина, но она не хочет просыпаться.

Что я сделала.

Что. Я. Сделала.

Что я наделала?!

Ужас, отступивший от близости и слов Богдана в коридоре, вернулся с удвоенной силой. Я прижала Снежану к себе, чувствуя, как бешено колотится мое сердце.

– Что значит – не хочет? – переспросила я. – Как она может не хотеть…

– Это называется «исцеляющий сон», – пояснил Богдан, шагая ко мне. – Его применяли изначальные, во время болезней, которые не получалось исцелить с помощью рун и зелий, целительская магия тогда была иного уровня. Предполагалось, что всякая болезнь рождается из нашего желания заболеть, и изначальный добровольно или с помощью других погружался в сон, в котором находил причину. Исцелял ее, и вместе с ней исцелялась болезнь, такой сон мог длиться неделями, месяцами, годами, а некоторые и вовсе не возвращались.

Я почувствовала, как сердце сдавила ледяная рука, вся внутренне сжалась.

– Тогда изначальные стали приглашать проводников. Проводником являлся другой изначальный, либо супруг или супруга. Любой, кому доверяешь безоговорочно, чтобы в случае, если изначальный не справится сам, у него была поддержка и помощь.

– Все это, конечно, прекрасно, – раздраженно произнес Михиал, – но в этой комнате нет ни одного изначального. Ты, Богдан, похоже, переусердствовал с работой по ночам. Девчонку, рожденную от слабенькой деревенской девки, изначальной магией разорвало бы. Уничтожило, тело не смогло бы выдержать…

Он что-то еще говорил, но я больше не слушала. Смотрела только на Богдана.

– Как стать проводником? – спросила я, перебив разглагольствования Михаила.

Верховный Южной Лазовии от такой дерзости осекся и забыл, про что говорил, но мне было все равно.

– Тебе придется погрузить себя в сон, Алина. А я вас свяжу. Через руны.

Я не стала терять ни секунды. Просто мысленно произнесла: «Спи», – и направила на себя силу, которую раньше использовала только для других. Чувствовать магию в себе и чувствовать воздействие магии – разные вещи. Если раньше меня обжигало, будоражило, наполняло, то сейчас окутало, как мягким, теплым коконом.

Это напоминало объятия матери или ласковое погружение в теплое море. Мгновения, в которые я еще об этом думала, закончились так же быстро, как начались.

И я соскользнула в магический сон.

Я шла по берегу моря, босые ступни щекотали накатывающие и отступающие пенные волны. В тишине был слышен лишь его гул и крики чаек, я знала, что если обернусь назад, увижу дом Семена и Марии, но оборачиваться не хотелось. Хотелось просто идти, наслаждаться этой идиллией, и ни о чем не думать, но неожиданно прямо передо мной засверкали руны.

Они вспыхивали в воздухе, ложились на песок одна за другой, складывались в ведущую куда-то дорожку. Я не помнила, зачем, но знала точно, что мне нужно по ней пойти. И я пошла, мягко ступая по рунам, как по ступенькам, а когда шагнула на последнюю, оказалась в дворцовом парке под Авенной.

Здесь не было ни души: ни слуг, стригущих газоны, ни садовников придающих кустарникам причудливые формы, разве что откуда-то доносился тихий детский плач. Услышав его, я все вспомнила. Вспомнила, что пришла сюда за Снежаной, и побежала на звук, стараясь не запутаться в платье, которое внезапно стало чересчур пышным, как бальное.

Снежану я увидела на траве, она сидела, сжимая в ладонях увядший цветок. Ту самую водяную лилию, которую показывала мне до нашего отъезда в Талминбург.

– Она умерла, – сказала дочь, опуская цветок на траву. – Умерла…

И она снова зарыдала, вытирая ладошками слезы. Они катились по щекам, падали на землю, но все равно оставались в уголках ее глаз ледяными кристалликами. Сейчас Снежана казалась особенно маленькой, ей было пять, но сейчас по ощущениям от силы годика три.

Я опустилась рядом с ней на траву и подняла засохший цветок.

– Вовсе нет, – сказала тихо. – Ее просто нужно вернуть туда, где ты ее нашла.

– В озеро?

– Да, Снежинка, в озеро, – я протянула дочери руку, и она ее приняла. – Пойдем, спасем ее вместе.

Мы вместе дошли до сверкающей на солнце воды, и я вернула цветок Снежане.

– Опускай.

Она опустила ладошку в воду, и мы увидели, как лепестки набирают силу и цвет. Как они снова раскрываются, и как лилия обретает вторую жизнь.

– Как красиво! – выдохнула Снежана.

– Очень, – сказала я, глядя на плывущий по водной глади цветок. – А теперь пойдем. Нам надо возвращаться…

Дочь отпрыгнула от меня так резво, что я не успела опомниться.

– Не хочу! – выпалила она. – Не хочу! Я хочу остаться здесь и ждать, когда придет папа…

– Папа не придет, родная. Нам надо вернуться к нему.

– Нет! Нет, я хочу, чтобы он пришел. Мой настоящий папа!

– Твой настоящий папа Богдан Велимирский, – сказала я. – И он тебя очень любит и ждет, именно он помог нам встретиться здесь.

– Здесь – это где?

– Во сне.

Снежана завертела головой, я же опустилась на траву и притянула ее к себе. Почти невесомую, легкую, как перышко: в своем любимом белом летнем платьице, с аккуратно уложенными волосами, она смотрелась как истинная бестиари.

– Во сне?!

– Да. Ты не хотела просыпаться, и я пришла сюда за тобой, а твой папа помог нам встретиться.

– Почему?!

– Потому что он тебя очень любит, и я тебя очень люблю.

– Но если он меня очень любит, почему я жила здесь? Почему ты сказала, что у меня другой папа?

Сны снами, а разговоры реальные.

– Потому что мы с ним наделали ошибок. Наговорили друг другу жестоких слов, решили, что лучше нам не быть вместе.

– Ошибок? Как я, когда сорвала лилию?

Я приподняла брови:

– При чем тут лилия, Снежинка?

– Я сорвала ее, выбросила, а ты сказала, что это плохой поступок. Плохую девочку ты не будешь любить, правда?

Я широко распахнула глаза:

– Что? О чем ты?

– О том, что я стану тебе не нужна. И если ты останешься с Богданом, а не вернешься к папе, у тебя будут Мирон и Матвей, потому что их мама уехала, а я буду лишняя.

Хорошо, что во сне нельзя упасть. Да и в принципе я хорошо сидела.

– Снежана, я люблю тебя всем сердцем! – воскликнула я, разворачивая дочь личиком к себе. – Я буду тебя любить, даже если ты сорвешь все лилии мира и выбросишь их – хотя так делать не надо, конечно, но ты моя дочь. Никакой твой поступок не заставит меня любить тебя меньше. Никакие Мирон и Матвей. Ни даже твой папа, Богдан. Но они и не будут пытаться, поверь. Ты всегда будешь моей любимой девочкой, моей малышкой. Снежинкой. И этого ничто не изменит. Ничто и никто!

– Правда? – всхлипнула дочь.

– Клянусь, – я приложила ее ладошку к своей груди. – Слышишь? Это ответ моего сердца. А это…

Я коснулась кончиками пальцев ее.

– Ответ твоего. Мы с тобой сердечно связаны, родная. Навсегда.

В глазах Снежаны снова заблестели слезы, и я сама с трудом удержалась, чтобы не заплакать. Нечего сейчас пугать ребенка, с нее и так хватит.

Я прижала ее к себе, поцеловала в щечки: сначала в одну, потом во вторую. И, подняв голову, обнаружила, что снова вижу рунные ступеньки-подсказки.

– Давай наперегонки? – предложила я дочери и, увидев, как загорелись ее глаза, вскочила.

– Я первая, я первая, я буду первая! – воскликнула Снежана и бросилась прыгать по ним, придерживая платье. Я, разумеется, «отставала», но на последней руне мы оказались почти одновременно. И шагнули в…

Спальню. Распахнув глаза, я увидела склонившегося над нами Богдана. Снежана зевала, прикрывая ладошками рот.

Чуть поодаль стоял Михаил. Дочь его не беспокоила вовсе, он смотрел исключительно на меня, и во взгляде его читалось: «Что ты такое, Алина?»