Богдан

Разговор с Алиной оставил горькое послевкусие. Думал ли он, что все будет просто? Наверное, нет. Только не с Алиной. С ней никогда просто не было, она всегда умудрялась перетряхнуть его так, что все чувства выворачивались наизнанку. Хорошие, плохие, она раскрывала в нем все и усиливала настолько, насколько это вообще возможно.

«А если бы сказала, ты бы передумал жениться?»

Проблема заключалась в том, что да. Он бы передумал. Он бы наплевал на все устои общества, не стал бы связывать свою жизнь с Анной, вызвал бы Михаила на дуэль, да что угодно! Лишь бы забрать Алину, увезти ее с собой. Тот Богдан точно выбрал бы Алину, а тот, кем он стал…

Ночь показалась ему бесконечной.

На бессонницу Богдан никогда не жаловался, но сегодня ему не удавалось заснуть. Стоя у окна, он смотрел на погруженный в сонное молчание Талминбург, укутанный ночной шалью, и думал, думал, думал.

О том, как могла бы сложиться их с Алиной жизнь.

О том, где бы он сейчас был.

Семен в свое время выбрал отказаться ото всего, чтобы быть с женщиной, которую он любит, и ни разу об этом не пожалел. Сейчас Богдан завидовал ему: хотел бы по-хорошему, но по-хорошему не получалось. Каждый раз, когда он видел друга с женой, внутри все переворачивалось. От их простого семейного счастья. От того, что в конечном итоге, оказавшись в Северной Лазовии, Семен все же снова обрел возможность быть бестиаром, получил (от него, между прочим) земли и поместье. У него было все.

У Богдана – золотая клетка.

Пресловутый долг. И обязанности. Море обязанностей, в том числе перед народом Северной Лазовии, перед всеми бестиарами, которые ему доверились, перед сыновьями, перед Анной… Где в этой бесконечной череде долга было место Алине?

Только сейчас он задумался о том, как он себя чувствует.

Только сейчас снова и снова прокручивал в голове то, что она ему рассказала. Оказавшись наедине со своей магией, природу которой объяснить-то сложно, не говоря уже о том, чтобы контролировать, она сумела это сделать. Справилась. Самостоятельно научилась, нанесла руны.

Все это время защищала свою дочь и себя, хотя другая на ее месте либо умерла бы, либо действительно прыгнула в постель к Михаилу, выполняя все его прихоти. Любая другая сломалась бы, потеряла себя, превратилась в тень.

Но только не Алина. Алина сумела построить свою жизнь так, как хотела. Развернуть ее в нужно русло даже при том, что не сумела получить свободу. Уберегла себя и Снежану.

Одна.

Где в череде этих событий было место ему, Богдану?

А главное – нужен ли он ей? После всего.

Бесконечно, снова и снова он возвращался к тому злосчастному дню, разделившему жизнь на до и после. Поворотный момент, когда он поверил ей… и так было проще. Проще посчитать ее расчетливой, выбравшей сильнейшего, уехать с Анной, забыть обо всем.

Потому что Алина была права, у них бы не получилось счастья втроем. Она не из тех, кто готов становиться любовницей при жене.

Занялся рассвет. Поначалу Богдан думал, что пойдет к ней с первыми лучами солнца, но, стоило ему взойти, он понял, что нет. Что ему нечего ей сказать, хотя столько всего горит в груди. Что у него нет для себя оправданий, да и не нужны ей сейчас оправдания.

Это выбивало из-под ног почву, заставляло чувствовать себя бессильным, злило. От приступа ярости, накрывшего его после завтрака (Богдан вряд ли понял, что вообще проглотил, хотя слуги меняли тарелки, как под рунами замедления), в глазах и на пальцах заклубилась Бездна. Он сам не понял, как его так накрыло, просто обнаружил черные змейки магии, струящиеся вдоль ладоней, и мгновенно сжал кулаки.

Этого ему еще только не хватало. В довершение ко всему – чтобы сейчас сказали, что он не контролирует себя, свою силу!

Утром у него была очередная встреча с Михаилом, и ему показалось, что у дяди похожая история. Со вчерашнего дня, когда на встрече с ним он держался подчеркнуто-превосходяще, как частенько бывало и раньше, в Верховном Южной Лазовии произошли значительные изменения.

Он снова смотрел на него, прищурившись, пряча холодную ненависть, которая то и дело просачивалась сквозь показное равнодушие. Напряжение звенело в воздухе, и, хотя они договорились о мире, никаким миром здесь и не пахло. Только войной, напоминающей о дне подписания соглашения о расколе.

О разделении Лазовии на две части, что для Михаила было как нож в сердце. Но тогда у него не было выбора, и сейчас тоже. Поэтому он сидел напротив него, едва сдерживаясь. Поэтому Богдан чувствовал себя так же, если не сказать хуже.

Он сам не мог объяснить, откуда взялась эта злость. Дикая, неконтролируемая, опасная, как Бездна. Его жгло изнутри, пальцы словно превратились в мраморные, холодные и неподвижные от сдерживаемой силы.

– Думаю, в сложившихся обстоятельствах достаточно будет объявить о нашем союзе. – Слово «союз» горчило на губах фальшью. – Шпионы донесут все вести куда положено.

– Не уверен, – Михаил постучал пальцами по подлокотникам. Пальцами, затянутыми в перчатки, и Богдан почему-то снова вспомнил о запертой внутри Бездне. – Просто представь: мы подпишем соглашение и разойдемся. Показной союз не так крепок, как настоящий. Я считаю, что необходим бал, на который нужно пригласить правителей Фьерции, Хьердарра и Тердании. Пусть воочию убедятся в том, что у нас все хорошо, и мы готовы дать отпор любому, кто посягнет на Лазовию.

Богдан скривился.

– Наш с тобой «настоящий» союз пропах фальшивыми нотами, которые на балу учуять гораздо проще, чем из-за границы.

Михаил усмехнулся.

– Это ты так считаешь. Поверь, ложь ослепляет гораздо лучше, чем правда. Тем более что союз наших государств ложью не будет. Ты же хочешь лучшего для своих людей и бестиаров, Богдан? Уверен, тебе не с руки, если они будут проливать кровь, защищаясь от коалиции.

Богдан посмотрел в окно. Обычный талминбургский день. Солнце то пряталось за тучи, то вновь выходило, чтобы позолотить купола церквей и отделку дворца. Он же знал, что все будет именно так. С Михаилом. Знал, уже когда ехал в Южную Лазовию.

Тогда почему сейчас все так раздражает?

– Если ты отдашь мне Алину, – сказал он, – я согласен на бал.

У Михаила дернулась щека. Ноздри раскрылись, делая его лицо еще более хищным.

– Мне кажется, или мы договорились вернуться к этому разговору после подписания?

– Договорились, но я не хочу ждать. Хочу, чтобы Алина была свободна. Она это заслужила.

– Не стану уточнять, как она это заслуживала.

В мыслях Богдан снова прошелся по дядиному лицу кулаком, сейчас же только сказал:

– Свои мерзости оставь при себе. В следующий раз за такое я вызову тебя на дуэль.

– Да-да-да, – Михаил поднял руки, усмехнулся. – Я почти позабыл, что рядом с этой девкой ты становишься невменяемым. Хорошо. Предположим, я соглашусь, но мне тоже нужны гарантии. Подпишу ей вольную в день открытия бала, а точнее, на балу.

– Я не торгуюсь, – холодно произнес Богдан. – Ты или отпускаешь Алину сегодня, сейчас, или можешь забыть про бал. И про наш союз в принципе.

– Так отдать тебе или отпустить? – На лице Михаила заиграли желваки, он тоже сжал пальцы в кулак. – Это разные вещи. Не находишь, племянник?

– Отпустить, – повторил Богдан. – Она сама должна выбирать, что ей делать со своей жизнью.

Дядя приподнял брови. Такого, он, похоже, не ожидал, а если и ожидал, то не так скоро. Но откладывать это Богдан больше не собирался. Если он что и может сделать для Алины сейчас, то только это. Подарить ей свободу. Возможность выбора.

– Хорошо, – вдруг неожиданно легко согласился Михаил. – Договорились.

Вместо ответа Богдан подвинул ему бумагу, перо и чернильницу на подставке и, сцепив руки, наблюдал поверх них, как Михаил пишет. Тот закончил быстро, подвинул к нему лист бумаги, на котором ложились одна на другую строчки размашистого дядиного почерка.

«Я, Михаил Богданович Велимирский, находясь в здравом уме и трезвой памяти сей бумагой подтверждаю, что девица Алина Лоэва, доставшаяся мне по праву земель, на которых была рождена (Авеннская губерния, село Рождественское, год 1846, 15 июня) отныне обладает полной свободой воли и больше мне не принадлежит.

Так же упоминаю, что девица Лоэва не имеет передо мной никаких обязательств: ни имущественных, ни земельных, ни прочих материальных или иных, которые не оговорены выше».

Далее стояли число и подпись, и, когда Богдан поднял глаза, снова наткнулся на насмешливый взгляд Михаила.

– Доволен, племянничек? Зови нотариуса.

Нотариус прибежал очень быстро, и за это время ни Богдан, ни Михаил не проронили больше ни слова, будто не существовало сейчас ни проблем с коалицей, ни предстоящего объединения. Все мысли Богдана сошлись на Алине. На том, что она выберет. Остаться с ним? Или уехать как можно дальше и как можно быстрее?

Увы, ответов на эти вопросы пока не было и быть не могло: до тех пор, пока дядя сидел в кресле напротив, а ее не было рядом.

Нотариус, шустрый молодой человек с бегающим взглядом, быстро заверил вольную, раскланялся и так же быстро убежал. Явно счастливый от того, что его не попросили о чем-то более серьезном.

– Ну что ж, теперь твой черед, – сказал Михаил, когда Богдан убрал папку со свободой Алины в верхний ящик стола. – На какое число будем назначать бал? Меньше чем через месяц вряд ли имеет смысл, должны дойти приглашения, все должны успеть собраться.

– На осень будет самое то, – это единственное, что Богдан успел ответить.

Потому что распахнувшаяся дверь и растерянное лицо секретаря за спиной вбежавшей в кабинет Алины снова разделили жизнь на до и после. Так же, как и ее надтреснутый голос:

– Я убила ее! Я убила нашу дочь!