Михаил

– Что именно позволило тебе думать, что ты можешь врываться ко мне, когда пожелаешь? – холодно спросил он.

Жестко и спокойно, но Марика побледнела и шарахнулась назад под тяжестью его взгляда.

– Я бы не… вы не подумайте… не стала бы беспокоить, но новости срочные… и…

Он шагнул, ладонь сжалась на ее шее, и женщина испуганно дернулась.

– Ты, видимо, совсем обезумела, – обманчиво спокойно произнес он, хотя пальцы сжались еще чуть сильнее. – Что, если тебя кто-то увидел?

– Н-никто… – прохрипела Марика, вцепившись в его пальцы, от страха она стала как привидение. От страха или от того, что ладонь, давящая на горло, мешала нормально сделать вдох.

Да что ж за девка-то бестолковая! Михаил раздраженно надавил чуть сильнее, с наслаждением чувствуя, как ее начинает трясти. После чего отпустил, глядя в перепуганные глаза.

– Никто, клянусь! – Она прижала руки к груди. – И… там весь дворец стоит на ушах. Ваша дочь… она убежала…

Снежана была Михаилу безразлична. Она шла как довесок к Алине, миленький, надоедливый довесок, который он в случае чего сможет использовать как инструмент давления. Алина – девица своенравная и, в отличие от стоящей перед ним, очень и очень умная. Возможно, она считала, что он этого не замечает, но он замечал. Не было ничего такого, что Михаил не заметил бы в ней.

Да, разумеется, ее ум ограничивается возможностями ума девицы, но среди них всех она определенно выделялась. Помимо прочего, было в ней нечто невероятно сладкое. Притягательное. То, что заставляло хотеть снова и снова. Не как временную игрушку, а как постоянную.

Вспомнив сегодняшний разговор с ней, Михаил вдруг испытал острый приступ бешенства. Когда приходилось ее одалживать другим, это… немного раздражало. Когда на горизонте замаячил Богдан, когда появилась перспектива навсегда избавиться от надоедливого племянника, он ухватился за нее, как делал всегда.

Алина и впрямь могла в этом помочь, но… сейчас он вдруг отчетливо осознал, что больше не хочет делиться. Его игрушка должна быть только его, а с Богданом он и так справится. Все равно любимому племянничку недолго осталось.

Что же касается этой дуры…

– То есть ты пришла ко мне, чтобы сообщить, что моя дочь убежала? И что? Ее разодрали волки? Ее нашли с оторванной головой?

Марика открыла рот в ужасе. Потом его захлопнула.

– Нет-нет… ее нашли…

– Ее нашли, – зло передразнил Михаил.

Перед глазами стояло лицо Алины. Ее чувственные губы, произносящие «Вряд ли Богдан будет счастлив узнать…»

Богдан определенно не будет счастлив, никогда. Особенно – за то, что касался ее.

– Но речь не об этом, – Марика понизила голос до шепота, хотя он начертил защитные руны, не позволяющие никому их слышать, едва она вошла.

За это ее хотелось убить отдельно. Потому что с силой в последнее время творилось что-то странное: Бездна словно покидала его. Словно из него утекала вся дарованная монстрами мощь, и это стало еще одной причиной того, что он ухватился за возможность уничтожить Богдана.

Никто не должен узнать о силе племянника. О том, какая эта сила на самом деле, а свою он восстановит. Точно. Он знает способ, и если придется, использует его, несмотря на угрозу, которую тот в себе несет.

– Дело в том, что я услышала до. Я следила за вашим племянником, как вы просили. Он пошел к Алине, они начали ссориться. И она сказала… она сказала, – Марика на всякий случай отступила подальше, – что Снежана его дочь.

«Ты лжешь», – чуть было не вырвалось у него.

Он сам не понял, как получилось так яростно. Так неравнодушно. Так зло. Пусть даже в мыслях.

– Это правда, клянусь, – словно прочитав его мысли, Марика прижала руки к груди в молитвенном жесте, словно собиралась упасть на колени и взывать к небесам прямо в его покоях. – Я бы не стала… я же говорю, дело важное. Я посчитала, что вы должны знать.

Ее зрачки расширились, когда он снова шагнул к ней вплотную, и Михаил с трудом справился с желанием схватить эту тупую девку за шею и давить до тех пор, пока не услышит хруст. Пока она не обмякнет в его руках, не свалится к нему под ноги поломанной куклой: потому что именно так поступают с гонцами, которые приносят плохие вести.

Перед глазами его уже стояла эта картина и пелена. Пелена Бездны, еще клубящейся в нем. Она то проявлялась сильнее, то совсем угасала, и сейчас Михаилу стоило невероятных усилий сдержаться.

Насмешливо произнести:

– Ты считаешь, что я не знал?

Марика дернулась, как от удара.

– Но… я… но…

– Я знаю все, что происходит рядом со мной. И уж тем более я знаю, на что способна Алина. – Он процедил это имя, словно пытался раздавить его зубами. – Еще раз побеспокоишь меня по пустякам – пожалеешь. Пошла вон!

Марика тенью метнулась к дверям, правда, выходила уже осторожнее. Чтобы не нарваться на слуг.

Стоило ей исчезнуть, как Михаил натурально зарычал. С силой ударил в стену, почти не чувствуя боли. Снова и снова. Еще и еще.

– Тварь, – шипел он, сдирая костяшки. – Тварь, тварь, тварь!

Он бил до тех пор, пока не иссякла ярость, до тех пор, пока лицо Алины перед глазами не обрело смертельную бледность, пока не увидел в ее глазах страх. Ненависть не способна принимать форму, но она способна рисовать картины, и на этих картинах Алина умоляла его о пощаде. На этих картинах она стояла перед ним на коленях, обнаженная, с исполосованной розгами спиной, да что там спиной, всем телом… или лежала перед ним с раздвинутыми ногами, на белых бедрах алели потеки крови.

Да, когда он закончит с Богданом, она пожалеет. Пожалеет о том, что лгала, очень сильно. И ее выродок пожалеет тоже. Алина еще будет жалеть о том, что у нее не случился выкидыш, а ее мерзкая маленькая девчонка – о том, что однажды появилась на свет.

Алина

Как будто мало было мне Михаила. Михаила, его прихвостня, всех проблем, которые он привез с собой. В пылу ссоры я забыла рассказать Богдану о своих подозрениях по поводу Марики, но все это стало сейчас неважно. Потому что моя дочь, моя маленькая сладкая девочка, которую я поклялась защищать и беречь от всего, сейчас лежала и горько, навзрыд плакала.

Я приблизилась, опустилась на кровать, но Снежана тут же отодвинулась, схватив подушку и отгородившись ею от меня, как щитом.

– Снежинка…

– Я хочу к папе! – она выкрикнула мне это в лицо. Так яростно, так отчаянно, что меня полоснуло ее чувствами.

– К… папе? – уточнила я.

– К моему настоящему папе! К тому, который сегодня приехал.

Она слышала, что я выкрикнула Богдану в последний момент. Совершенно точно слышала, поэтому я осторожно произнесла:

– Маленькая, твой папа…

– Мой папа сегодня приехал! – выкрикнула она. – Другого у меня нет! И не будет! Я хочу к нему! Отведи меня к нему! А-а-а-а-а-а-а!

Снежана закричала в голос, когда я попыталась ее обнять, а после начала неистово отбиваться. Опешив, я отпрянула, а дочь скатилась с кровати, чудом не упала, но зацепилась за простыни.

– Не трогай меня! Не трогай! Не трогай!

Я хотела все ей рассказать осторожно. Разумеется, не посреди ночи, когда мой ребенок сначала просыпается от моих криков, потом пугается, а после слышит такое. Но получилось так, как получилось, и теперь уже ничего не исправить.

– Хорошо, – сказала я, поднявшись следом за ней. – Хорошо, я не стану тебя трогать. Но выслушать меня ты можешь?

– Не хочу! Не хочу! Не хочу!

Она покраснела, из глаз продолжали течь слезы, и я впервые в жизни так сильно за нее испугалась. Потому что Снежану трясло, она смотрела на меня как на врага, не подпуская к себе, не позволяя даже обнять, прижать к себе, успокоить.

– Снежинка, я очень сильно тебя люблю, – попыталась шагнуть к ней, но Снежана закричала в голос:

– Не подходи-и-и-и-и! Отведи меня к папе! Хочу к папе! Хочу к папе! К папе!

Ее заколотило как в лихорадке, личико покраснело еще сильнее, и, когда я в ужасе шагнула к ней, она швырнула в меня валяющейся на кровати игрушкой. Закричала так, что в сердце что-то надорвалось, а после судорожно, рвано задышала.

И тогда я сделала то, чего раньше никогда бы себе не позволила.

– Снежана, – я шагнула к ней, позволяя магии течь сквозь меня. – Снежана, все хорошо. Ты просто устала и хочешь спать.

Дочь застыла, глядя на меня. Потом зевнула, а после просто начала оседать, я метнулась к ней молнией, подхватила на руки и прижала к себе. Теперь уже трясло меня всю, от кончиков пальцев ног до макушки.

– Прости меня, прости, прости, – прошептала, укачивая ее на руках, – прости, Снежинка, пожалуйста… я так за тебя испугалась… прости, что я тебе солгала… Прости меня.

Я сидела на кровати, прижимая ее к себе и укачивая, хотя Снежана уже давно крепко спала. Приоткрыв ротик, расслабившись, она не проснулась даже когда у меня заболела спина, и я осторожно переложила ее на постель. Поправила разъехавшиеся подушки, укутала в одеяло, а после наспех разделась, кое-как, оставшись в нижнем платье. Переодеваться в ночное не стала, легла рядом с ней так, натянув на себя верхнее покрывало.

– Спокойной ночи, родная, – прошептала сдавленно. – Поговорим утром.

Как будто она могла слышать мои слова. Я, не отрываясь, смотрела на нее: в спальне Снежаны никогда полностью не приглушали свет, потому что дочка боялась темноты. Узорчатый ночник отбрасывал причудливые тени на ее личико, заставляя сердце сжиматься от нежности, от любви и от страха… за нее.

Что теперь будет? Что ж я за мать такая, если допустила, чтобы моя дочь все это услышала так? О чем я только думала, когда начала высказывать все Богдану в двух шагах от нее?

Да будь оно все проклято!

Будь он проклят!

Я злилась на него, но больше всего я злилась на себя. Никак не могла себя простить за то, чего уже не могла изменить. От этого не получалось заснуть, а ворочаться лишний раз я боялась: вдруг разбужу свою малышку снова, и она опять начнет плакать?

Поэтому тихо и неподвижно лежала на одному боку, хотя все уже затекло. Из-под кровати вылез перепуганный Бантик и принялся урчать снизу, потом и вовсе запрыгнул на постель. Похоже, мы здорово его напугали сначала своей ссорой, а после Снежана добавила котенку страха слезами и криками.

Поэтому я не стала его прогонять, только сняла, когда он попытался залезть на подушку к дочери, и пересадила на одеяло в ноги. Покрутившись на месте, котенок свернулся клубочком и засопел.

Я же продолжала лежать, глядя, как крутятся тени от ночника, как они медленно ползут по стенам, ласково гладят лицо моей дочери. В этой бесконечной ночной карусели я сама не заметила, как провалилась в сон.

Проснулась от того, что Зарина осторожно тронула меня за плечо.

– Простите. Простите, уже несколько раз приходили от Верховного Южной Лазовии… Говорят, он хочет вас видеть.

Услышав о Михаиле, я мгновенно открыла глаза.

– Сколько раз, говоришь, приходили? И сколько времени?

– Да раз пять. Сейчас уже два пополудни.

Я села на постели, мигом стряхнув с себя остатки сна. Разом обрушились воспоминания о прошлой ночи.

– А Снежана…

Я проследила взгляд Зарины и увидела, что дочь по-прежнему спит рядом со мной. В одеяле в ее ногах осталась небольшая вмятинка на месте, где спал котенок, но в остальном все было так, как когда я ее укутывала. Она спала в той же самой позе, с тем самым выражением лица.

И это моя дочь, которая умудрялась либо завернуться в одеяло, как в кокон, либо полностью выползти из под него и сбить в кучу. Моя дочь, которая просыпалась раньше всех!

Меня окатило холодом. Жутким холодом.

– Снежана, – я тряхнула ее за плечо. – Снежана, маленькая! Проснись!

Я крикнула так, что Зарина испуганно вытаращила глаза.

Но все было тщетно. Снежана не реагировала на мои прикосновения. И не просыпалась.