Алина

Меня накрыло диким, паническим страхом. Казалось бы, сколько времени прошло, сколько всего прошла я, но на мгновение я совсем перестала соображать. Чуть не заорала от ужаса и не начала отбиваться.

К счастью, я действительно много всего прошла. Поэтому сейчас судорожно вздохнула и выдохнула:

– Вряд ли Богдан будет счастлив узнать, что я снова была с тобой.

Михаил остановился. Его ладонь легла на мою шею сзади, сдавила с такой силой, что потемнело перед глазами.

– Ты мне угрожаешь, Алина?

– Я просто напоминаю, ради чего я оказалась здесь. Не хотелось бы, чтобы все мои усилия пошли прахом. Ты своего племянника знаешь, мне и так стоило невероятных усилий затащить его в постель.

От моих слов веяло неприкрытым цинизмом, а это было именно то, во что Михаил верил. Только в это он и верил, а еще в силу власти и в то, что может решить с помощью власти абсолютно все.

Хватка на моей шее ослабла, Верховный отступил. Усмехнулся.

– А ты хороша, Алина.

– Разумеется, – я повернулась к нему. – Иначе ты бы меня при себе не держал. Могу я идти?

– Иди.

Я направилась к двери с широко расправленными плечами. Плавно, медленно, не спеша. Мне пришлось долго тренировать эту походку, чтобы она вошла у меня в привычку, потому что первое время желание сжаться, находясь рядом с Михаилом, было просто невыносимым. Мне постоянно приходилось себя одергивать, постоянно за собой следить, и это было достаточно сложно. Сейчас же я просто двигалась так, как привыкла.

Даже если хотелось опрометью бежать из его покоев.

Без оглядки.

В галереях я глубоко дышала, чтобы сдержать охватившую все тело дрожь. Она накрыла меня очень некстати, и, хотя я понимала, что все хорошо, что я уже сделала все, что хотела – забрала дочь, усыпила бдительность Михаила, меня все равно трясло изнутри.

До своих покоев я добралась, глубоко дыша, но, лишь увидев Снежану, смогла окончательно с этим справиться. Дочь радостно бросилась ко мне, я подхватила ее на руки и прижала к себе. Кивнула Зарине, что она может идти, осторожно обошла пытающегося залезть мне под платье Бантика, который громко мурчал, и опустилась вместе со своим сокровищем в кресло.

– Мама, папа приехал нас забрать? – Снежана заглянула мне в лицо.

– Нет. Он приехал подписать соглашение с Верховным Северной Лазовии.

Как же это все было неправильно! Моя дочь должна называть отцом Богдана, а не это чудовище. Моя дочь должна знать, что у нее есть братья, что у нее есть настоящая семья.

– А потом мы уедем?

О том, что будет потом, я предпочитала не думать. Я вообще предпочитала не думать о том, что начнется, когда Михаил узнает о том, чья дочь Снежана.

– Пока не знаю, Снежинка.

– Я бы хотела остаться, – тихо сказала она. – Мы же можем остаться, мам?

Эти слова отозвались во мне тихой радостью. Верой в то, что все будет хорошо: как некий добрый знак.

– Мне здесь нравится. А еще я не до конца помирилась с Мироном и Матвеем. Они все-таки неплохие, поэтому если ты не против, я не буду вредничать.

– Я буду только рада, если ты не станешь вредничать, – я рассмеялась.

– Правда? Ты больше на них не злишься?

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Совсем.

Снежана довольно пискнула и обняла меня:

– Ты самая лучшая мама на свете!

Я не была в этом так уж уверена, но слова дочери словно раскрылись в сердце маленьким, горячим солнышком. Надо было ее не Снежаной называть, а Южаной. Хотя зачата она была не у моря, обожала тепло и умела согреть, как самое жаркое лето.

Ближе к ночи, когда Снежана уже заснула, а я сидела в своей комнате, пришел Богдан. Я знала, была уверена, что он придет, поэтому не стала ложиться. Хотя временами сильно клонило в сон, стоило мне его увидеть, как спать расхотелось мгновенно.

Хмурый, сосредоточенный и серьезный, он шагнул ко мне. Притянул к себе и поцеловал в губы. После чего отстранился.

– Михаил сорвался из-за твоего побега, – произнес Богдан. – Теперь ему нужно срочно подписать договор, но, боюсь, у нас с ними вышли некоторые разногласия. Он не хочет отдавать тебя и Снежану до того, как я поставлю свою подпись на соглашении.

– Снежану?! – ахнула я. – Ты же не сказал, что она твоя дочь?

– Пока нет, но…

– Не вздумай, – перебила я его.

Богдан нахмурился еще сильнее:

– Что значит – не вздумай? Ты предлагаешь мне притворяться и играть в игры, Алина?

– Михаил очень любит игры. Он никогда не действует напрямую, всегда бьет в спину и чужими руками. Подумай сам, можно ли с ним быть честным. Если бы речь шла только обо мне, я бы с тобой согласилась, но речь идет о Снежане. Он может забрать ее. Может разорвать все договоренности и увезти ее в Южную Лазовию… что мы тогда будем делать?

– Ты думаешь, что я позволю ему забрать свою дочь? Или тебя? – В голосе Богдана звучал металл, звенящий как тот, из которого изготавливают хтианы.

– Дело не в том, что ты позволишь. Сейчас Лазовия – и Северная, и Южная под ударом, и защитить ее можешь только ты. Все, что делает Михаил, он делает для себя. Он не боится, что на наших землях начнется война, он боится потерять власть. Но ты другой, Богдан, и ты должен просчитывать все на шаг вперед. Если вы сейчас разругаетесь, кому от этого будет лучше?

– То есть ты предлагаешь мне с ним дружить?

– Я предлагаю действовать дипломатично. Подписывая это соглашение, ты не с Михаилом договариваешься. С людьми, которым нужна защита. С бестиарами, которые под властью этого самодура уже сходят с ума.

– Я ценю твое мнение, Алина, но решать, как быть в этой ситуации, мне и только мне. Я не поставлю тебя и Снежану на кон в этой политической игре. Если Михаил хочет мирных договоренностей, он отдаст тебя и признает, что она моя дочь. Только так у нас все получится, и никак иначе.

Я вздохнула.

– А если нет?

– Что – нет?

– Если он не согласится?

– Ты сама сказала, ему важна власть. За нее он продаст даже родную дочь, не говоря уже о моей.

Отчасти Богдан был прав, но только отчасти.

– Когда я только начинала постигать свою странную магию, я пыталась заставить его отказаться от нас. Хотела свободы. Хотела сделать так, чтобы он дал мне вольную и отправил нас со Снежаной подальше, и знаешь, что случалось всякий раз, когда я пыталась?

Богдан приподнял брови.

– Ничего. Поначалу мне казалось, что мне не хватает сил, один раз я даже перепугалась и решила, что он все запомнил, но… нет. Мои попытки заставить его нас отпустить заканчивались ничем. Он не помнил о моем воздействии. Но и не отпускал тоже.

– То есть…

– Я не понимала до конца, как работает моя магия, поэтому перестала пытаться. Если честно, я и сейчас до конца всего не понимаю. Вот только… не может же работать все, кроме просьбы о моей вольной? Я не представляю, с чем это связано, но, возможно, у Михаила такое яростное нежелание меня отпускать, что повлиять на это не может даже магия.

– Бред.

– Может быть и бред! – разозлилась я. – Но ты сам понимаешь, что врать тебе я бы не стала.

– Я в этом уже не так уверен, Алина. Ты солгала мне о Снежане и ты продолжаешь врать Михаилу. Врать о том, что ты на его стороне – иначе бы он не говорил сегодня со мной с таким превосходством.

Я на мгновение замерла.

– Замечательно. Теперь ты обвиняешь меня во лжи?

– Не обвиняю. Констатирую факт. Ты даже мне предложила лгать, потому что ложь стала постоянной спутницей в твоей жизни. Та Алина, которую я знал, никогда бы такого не предложила. Мне!

От таких слов стало очень горько. И больно.

– Ту Алину ты бросил одну, Богдан! Выбрав себе в спутницы жизни Анну.

– Разумеется, во всем виноват я. Я уехал исключительно потому, что ты ничего не сказала мне о своей беременности.

– А если бы сказала – повез бы меня с собой? В качестве кого? Кем я была бы при тебе и при твоей жене? Или ты бы передумал жениться?

Я смотрела ему в глаза, надеясь, что он скажет «да». В глубине души я всегда на это надеялась, хотя знала, что это просто-напросто невозможно. И все-таки крохотная искорка надежды всегда жила во мне, та самая, что меняет все. Та самая, что позволяет верить, несмотря ни на что. Так уж мы, люди, устроены: даже видя, что происходит, все равно продолжаем надеяться на лучшее.

– Нет. Не передумал бы.

Я развела руками.

– Но ты бы была при мне!

– А я не хочу быть при тебе! – воскликнула я. – Я не хочу быть ни при ком! Я хочу быть свободной, я хочу выбирать сама. Я хочу быть с мужчиной, который меня уважает и ценит, который выбирает меня и заявляет об этом всему миру открыто!

– Ну прости, что не оправдал твоих ожиданий, Алина, – процедил он. – Прости, что выбрал исполнить долг чести старому другу отца и не бросить женщину в беде.

– Да плевать мне на твой долг чести! – взвилась я. – Ты был нужен мне! Мне и моей дочери! Твоей дочери! Ты был нужен Снежане!

Я давно не позволяла себе таких бушующих чувств (а позволяла ли вообще когда-либо?), поэтому то, что говорю в полный голос, поняла слишком поздно. Еще я поняла, что из-за напряжения никто из нас не поставил приглушающую наш разговор магию. Осознание этого накрыло меня в тот же самый момент, когда я повернулась и увидела застывшую в дверях моей комнаты Снежану.

Богдан тоже ее увидел. Замер. Дочь же переводила взгляд с меня на Богдана – и обратно, а после развернулась и бросилась из комнаты бегом.

– Это все ты! – прошипела я, с силой толкнув его в грудь.

Правда на то, чтобы от души поколотить в эту каменную грудь кулаками, времени не было. Я бросилась следом за дочерью и с ужасом обнаружила, что дверь в коридор открыта.

Как быстро бегают маленькие дети? Я не понаслышке знала, что очень. Вот и сейчас, когда я бросилась в коридор, его длинные полутемные рукава, ведущие к галереям, были пусты.

– Снежана! – в отчаянии крикнула я. – Снежана!

– Алина, никуда она из дворца не денется.

Это худшее, что он мог сказать.

– Ну разумеется! – прошипела я. – Ты же лучше ее знаешь! Хотя видел всего три раза, два из которых ненавидел!

– Ненавидел я тебя, а не ее. И, в отличие от тебя, никогда не притворялся! – Богдан коснулся какого-то артефакта, и спустя пару минут нас уже окружали гардианы и слуги.

Спустя еще десять Снежану вернули в комнаты, и она, вырвавшись из рук несущего ее слуги, убежала в свою спальню. Личико у нее было заплаканное.

Богдан хотел войти, но я преградила ему дорогу:

– У меня для тебя очень плохие вести, – сказала негромко, глядя ему в лицо, когда и гардианы, и слуги отступили на приличное расстояние. – Алины, которую ты знал, действительно больше нет. А мне гораздо сложнее прощать, да и, если честно, уже не хочется.

Я захлопнула дверь у него перед носом и направилась в спальню к дочери, откуда доносился громкий, заливистый плач.