Алина

Мне легко было врать тем, кого я ненавидела. Легко было врать людям и бестиарам, которые смотрели на меня свысока, но Снежане я солгала всего лишь один раз. Когда назвала Михаила ее отцом, и как теперь это исправить, я не представляла. Поэтому возилась с пеной, поэтому принесла плавающие игрушки, все, что угодно, только чтобы не говорить. Если честно, у меня словно губы склеивались, когда я представляла, как рассказываю Снежане правду. В груди вставал ком, горло сжималось. Кто бы мог подумать, что правда – это так сложно.

Снежана обычно любила воду и любила плескаться, но сегодня сидела тихая и даже не обращала внимания на свою любимую облачную пену и на плавающих вокруг резиновых уточек и кроликов. Она смотрела на меня, в ее взгляде читался немой вопрос, а я чувствовала себя трусихой. Самой большой трусихой в мире.

Как она воспримет? Поймет ли? Как это вообще на ней отразится, она же совсем малышка!

Что, если она меня возненавидит?

Мои страдания прервал не кто иной, как Богдан. Он буквально ворвался в ванную комнату: увидев его, Снежана пискнула, а я подскочила. Ничего ни сказать, ни сделать не успела, Богдан уже подлетел к дочери, вглядываясь в ее лицо.

– Все хорошо? Они ничего тебе не повредили?

Глаза у Снежаны стали как блюдечки, и в этот момент я опомнилась.

– Богдан! – коснулась ладонью его плеча. – Богдан, она девочка!

Он сверкнул на меня глазами.

– А ты мужчина, – я понизила голос. – Так что или иди за ширму, или за дверь.

– Мирон и Матвей…

– С ней все в порядке, – успокоила его я. – Она просто испугалась. Сейчас все хорошо, я с ней поговорю и уложу спать. Давай не будем добавлять ей впечатлений. По крайней мере, не сегодня.

В его глазах я буквально прочла мысль «она и моя дочь тоже», но не стала ничего говорить. Просто взглядом указала ему на дверь, и, как ни странно, он подчинился. Его визит придал мне сил и добавил смелости. В том, что рассказать о его отцовстве надо в его присутствии, я не сомневалась, а вот кое о чем другом… пожалуй, придется мне одной.

– Мальчики не хотели тебя обидеть. Им просто очень больно сейчас, – сказала я дочери, поглаживая ее по мокрым волосам. – Когда нам больно, мы делаем больно другим. Порой, сами того не осознавая, порой намеренно.

– Зачем?

– Чтобы эта боль стала слабее. Нам кажется, если мы переложим ее на кого-то или что кому-то будет так же больно, как нам, то это уменьшит наши страдания. Но это не так. К сожалению, далеко не все это понимают и умеют с этим справляться.

– Но ты же умеешь!

Если бы.

– Не всегда, – я заглянула дочери в глаза. – Мне доводилось говорить жестокие слова и ранить людей, потому что я боялась сама, потому что мне было больно, страшно…

Я до сих пор помнила те ночи, когда еще не обрела уверенность в своей магии, когда просыпалась и лежала, глядя в потолок или в стену. Слез во мне уже не осталось, или же они были запечатаны так глубоко, что прорваться у них не было никакой возможности. Зато дрожь по телу и осознание того, что я падаю в бесконечную черную бездну, которой нет ни конца и края, осознание, что я в ситуации, из которой нет выхода, шло по коже морозом. Потом я научилась с этим жить, подружилась с магией, но это не значит, что таких ночей не стало. Просто их стало меньше.

– И ты обижала других незаслуженно? Что было потом?

Я улыбнулась.

– Это слишком долгий разговор, Снежинка. Скажу только одно, счастья мне это не принесло. Злые слова, злые поступки никогда не приносят счастья. Так же, как и затаенная обида, она ложится на сердце тяжестью и превращает его в камень.

– А когда обижали тебя? Что ты делала тогда?

Снежана сжала кулачки и нахмурилась.

– Потому что сейчас я хочу их стукнуть! Так стукнуть, чтобы им стало больно!

– Я тоже хочу их стукнуть, – призналась я. – Но, как я уже сказала, счастливее от этого мы с тобой не станем.

– Я стану, – уверенно сказала дочь.

– Тебе это просто так кажется. Сейчас. Поверь мне, чужие слезы, особенно слезы друзей, бьют по сердцу еще больнее, чем свои.

Она нахмурилась еще сильнее, у нее задрожали губы.

– Я все равно хочу их стукнуть! Почему они сказали, что нам место в грязи?

Я вздохнула.

– Потому что они считают, что я разрушила их семью. Бестиари Велимирская собирается уйти в монастырь, Мирон и Матвей считают, что это из-за меня.

– Но это не так?

Как же сложно говорить с маленькой девочкой на взрослые темы!

– Не так. Мы ответственны только за себя и за своих маленьких детей, Снежана. Но мы не несем ответственность за действия других взрослых людей. Потому что их выбор – это всегда только их выбор.

– Я все равно их стукну, – сообщила дочь. – Дождусь, когда они меньше всего будут этого ждать, и стукну! Больно! По темечку!

Я поняла, что продолжать этот разговор бессмысленно, но у меня хотя бы полегчало на сердце. В конце концов, сегодня можно выдохнуть, а завтра… будет завтра. К тому же, я была уверена, что утром Снежана сама передумает драться, особенно если близнецы перед ней извинятся. Дочь унаследовала импульсивность и горячность Богдана, но и мою отходчивость тоже. В том, что они извинятся, сомнений не было: я не видела Богдана в такой ярости уже очень давно.

– Обещай, что подумаешь перед тем, как это делать, – все-таки сказала я.

– Это как?

– Например, захочется стукнуть Мирона или Матвея, но ты на мгновение задумаешься – правда ли тебе хочется именно этого.

– Правда, – не задумываясь, ответила Снежана. – Они обидели тебя!

На сердце, несмотря на все, стало очень тепло. Я знала, что дочь ко мне относится очень трепетно, но сейчас это прозвучало так проникновенно, так гневно – устами ребенка, это ее желание защищать меня вышло настолько трогательным, что я невольно улыбнулась.

– Люблю тебя родная, – сказала я и поцеловала ее в лобик. – А теперь давай искупаемся, высушим волосы и пойдем спать.

В своих предположениях я оказалась права: после всех впечатлений и насыщенного дня Снежана заснула, едва щечка коснулась подушки. Я же кивнула Зарине, устроившейся в кресле (мы договорились, что сегодня она подежурит ночью на всякий случай), а сама направилась к двери.

Мне предстоял еще один разговор с Богданом, потому что я не хотела, чтобы он наломал дров с сыновьями. Мы все были на взводе, он буквально этой ночью узнал, что у него есть дочь, а поступок мальчишек разбудило в нем Бездну. Я ее увидела, я ее почувствовала, и, хотя сама невероятно злилась на Мирона с Матвеем, не хотела, чтобы все усугубилось еще больше. Из-за предстоящего отъезда Анны и всего случившегося близнецы сейчас были как фитильки на пороховой бочке, и любое неосторожное слово могло стать той самой искрой.

Поэтому я поспешила к Богдану сразу же, не откладывая до утра.

Но я все равно опоздала.

Секретаря в кабинете уже не было (или же Богдан отправил его намеренно), поэтому даже не стал скрывать с помощью рун разговор с сыновьями. Доносящийся из-за двери резкий командный голос звучал как голос главнокомандующего бестиара, не как отца. Он был полон звенящей ярости, запечатанной в броню скупых жестких фраз. Я не стала вслушиваться, просто быстро вошла, рискуя оказаться между двух огней.

Как и следовало ожидать, оказалась. В меня вонзились взгляды мальчишек, злые и растерянные, их глаза блестели. То, что они не разревелись до моего появления – так это мне просто несказанно повезло, если можно так выразиться. Что же касается Богдана, он чуть ли не зарычал:

– Алина, я говорю с сыновьями.

– Вижу, – спокойно ответила я. – Можешь попросить их подождать в приемной, потому что у меня дело, которое не терпит отлагательств.

– Жаловаться пришли, – не дожидаясь ответа отца, зло выплюнул Матвей. Поразительно, но я сама не заметила, как научилась их различать. Казалось бы и времени прошло всего ничего, но… – Можете не утруждаться. Нас все равно накажут. Пойдем, Мирон!

Он дернул брата за рукав.

– Ждите в приемной, – скупо сказал Богдан, и, едва хлопнула дверь, сурово посмотрел на меня. – Ты что творишь?

Я не стала ждать, начертила защищающие от прослушивания руны сама, шагнула к нему.

– Пришла предостеречь тебя от ошибки.

– От какой?

– От той, которую ты уже совершил. Сейчас им нужна твоя поддержка, а не наказание.

– Поразительно, – хмыкнул он. – Ты выставляешь меня за дверь, когда я прихожу к своей дочери, а теперь учишь меня, как мне воспитывать моих сыновей.

Что я там говорила про взрослые разговоры с маленькими девочками? Порой взрослые разговоры со взрослыми мужчинами куда сложнее.

– Если мы продолжим делить детей на «твоих» и «моих», у нас вряд ли что-то получится, – ответила я спокойно, приближаясь к нему. – Я попросила тебя уйти, потому что Снежана пережила стресс, слава Высшему Духу, мне не пришлось ей сегодня объяснять, что Михаил не ее отец. Мы сделаем это вместе, потому что ты ее отец. И я благодарна тебе за то, что ты хочешь все исправить. Но так…

Я кивнула на закрытую дверь.

– Ты ничего не исправишь. Только сделаешь хуже. Какое наказание ты уже успел им придумать?

– Я их выпорю. Сам.

Хорошо, что я привыкла держать лицо в любой ситуации, в противном случае сейчас просто не справилась бы с собой.

– Ты это сейчас серьезно, Богдан? – ядовито поинтересовалась я. – Ты способен ударить детей?!

– Они должны понимать, что безнаказанным такое поведение не останется. Особенно по отношению к их сестре. И моей дочери.

– Да они даже этого не знают! – все-таки повысила голос я. – Они не знают, что Снежана им сестра!

– Это значит, что ее можно безнаказанно обижать?

– Нет! Но… – у меня даже слова кончились. Я шла сюда, даже не представляя, что меня ждет. – Они дети, у которых рухнул их мир. Как бы я ни злилась на них за Снежинку, как бы ни хотела восстановить справедливость, я не считаю, что это заслуживает… порки. Тем более от отца. Богдан, ты сейчас все, что у них осталось.

– Меня воспитывал отец. Воспитывал жестко. За серьезные проступки порол, да. Ты считаешь, что у меня плохое воспитание? – холодно поинтересовался он.

Родители никогда не поднимали на меня руку. Несмотря на то, что я родилась и росла в простой семье, у нас не приняты были телесные наказания. Да, они меня окружали с детства – моих друзей часто гоняли хворостинами, да ту же Марику мать могла отстегать тем, что попадется под руку. Мои же мама и папа даже в шутку никогда не замахивались ни на меня, ни на сестру с братом.

– И как ты себя тогда чувствовал? – уточнила я. – Хотел стать лучше? Хотел вести себя лучше?

– Я понимал, что это для моего же блага. Для моего воспитания.

– Отцу ты, разумеется, в такие моменты, бесконечно доверял, – я не сумела сдержать сарказма. – Богдан, ты военный. Бестиар. У тебя в крови заложена дисциплина и подчинение, но они не твои солдаты. Они твои дети. Они ошиблись, да, но это не повод наказывать их так сурово. Лишать последней поддержки тогда, когда она им так нужна. Я не претендую на твои методы воспитания, я не собираюсь встревать в ваши с ними отношения, я лишь прошу тебя подумать о том, каково им сейчас. Только и всего.

Я вздохнула и отступила. Во мне кончились силы: в конце концов, последние сутки и для меня были бесконечно щедры на эмоции и переживания. Сейчас мне хотелось только одного – упасть, как Снежана, на подушки, и спать долго-долго и крепко-крепко.

– Хорошо, – неожиданно произнес Богдан. – Что ты предлагаешь?

– Поговори с ними, – с облегчением ответила я. – Спроси, почему они так поступили. Пусть расскажут обо всех своих страхах, о своей боли, о своих чувствах. Богдан, ни одно живое существо не бывает жестоким, если ему не страшно или не больно.

Он посмотрел мне в глаза, как-то бесконечно устало.

– Я просто боюсь, что не справлюсь с ними. Со всем этим, – неожиданно произнес он. – Я не боюсь управлять страной, Алина, но я боюсь, что мои дети вырастут жестокими. Чужими. Бездна его знает что еще… я не хочу воспитать их такими как Михаил.