Анна

Уйти казалось таким простым решением, а оказалось сложным. Невероятно сложным, хотя бы потому, что там, в миру, остались Мирон и Матвей. Анна не говорила с ними: просто потому, что не смогла. Не была уверена, что, глядя сыновьям в глаза, не начнет плакать. С другой стороны, мальчики всегда были ближе к Богдану, чем к ней. На него смотрели, как на Высшего Духа. Она же была для них всего лишь неотъемлемой частью их жизни. Такой же, скажем, как слуги или окружавшая их роскошь, или все, что у них было.

Сколько времени они проводили вместе? Если она не шла с ними и с гуверенером на прогулку, или не приходила пожелать доброй ночи, когда их укладывала няня, они могли увидеться несколько раз за неделю. В обществе так было принято, тем более что воспитывать сыновей всегда должен был отец. Вот родись у них с Богданом девочка… Сейчас Анна даже думать не хотела, что бы ее ждало.

Женщина в Лазовии от рождения бесправна, будь она хоть трижды бестиари! Потому что мужчинам прощается все, и любовницы, и внебрачные дети, и проведенные с другими ночи, которым нет числа. Стоит же женщине бросить один неосторожный взгляд, ее заклеймят словами, которые в обществе произносить не принято, и никто с ней никогда больше не заговорит, не посмотрит на нее как на равную, а при встрече будут переходить на другую сторону улицы.

Удачи этой Алине.

Удачи Богдану с ней!

Поймав себя на злорадстве, Анна приложила руки к груди и зашептала молитву, беззвучно, одними губами. Нельзя было поддаваться таким чувствам, особенно после совершенного выбора. Нельзя было уходить в обитель Высшего с такими мыслями, полными злобы и ненависти.

Молитва не помогала.

Казалось, сейчас ничто помочь не могло, и Анна, судорожно вздохнув, широко распахнула глаза. Чтобы наткнуться на взгляд Евгения: тяжелый, мрачный, тревожный.

Изначально Богдан не хотел ее отпускать тем же днем, и дело шло к ссоре, какой Талминбургский дворец не видывал.

– Одумаешься, но будет поздно, – раздувая ноздри, сообщил супруг. – Только сыновьям встряску устроишь и дашь сплетницам возможность почесать языки.

– Я? Я дам сплетникам возможность?! – Никогда не повышавшая голос Анна, сейчас почти на него кричала. – Ты не смеешь мне указывать! После всего, что было! После того, как ты проводил ночи с этой девицей, после твоей лжи!

– Я никогда не лгал тебе, Анна!

– Даже когда привез ее во дворец и назвал шпионкой?! – Голос сорвался, из глаз брызнули слезы. – Ну да, разумеется, ты просто представлял правду в выгодном для тебя свете, как это на тебя похоже, ты же политик! Тогда как эта…

– Подумай, перед тем как ее оскорбить. – Богдан сдвинул брови, а Анна задохнулась от боли, пронзившей ее грудь, слово хтианами.

Потому что муж защищал ее! Ее, эту женщину, утратившую честь и достоинство, делающую все, чтобы выслужиться перед Михаилом, и Богдан прекрасно это знал! Каким же надо было быть слепым, чтобы сейчас ей верить! Правду говорила Марика, у этой Алины темная сила, которой она мужчин привораживает. Темная сила и ангельская внешность, способная свести с ума любого, самое опасное сочетание!

Опасные слова уже были готовы сорваться с губ, когда в кабинет постучал Евгений. Богдан так сверкнул на него глазами, словно хотел ударить, но тот не остановился.

– Позволите украсть вашего мужа на пару минут, бестиари Велимирская? – спросил он, поклонившись ей.

«Да хоть навсегда забирай!» – чуть было не выдохнула Анна, но сдержалась. Опрометью выбежала из кабинета, оставив его позади: его, Богдана, все, что мешало жить, двигаться и дышать. Если бы еще можно было вытащить разрастающийся в груди камень, который грозил окончательно раздавить сердце!

Анна влетела к себе в покои, запретила ее беспокоить, бросилась на постель и разрыдалась. А спустя полчаса к ней вошел Богдан, чтобы сообщить, что отпускает ее. Неизвестно, что ему наговорил Евгений, но супруг и правда ее отпустил. Разрешил собрать все самое необходимое, а остальное в монастыре и не нужно.

Это в мирской жизни имеют значения шелка и украшения, а за высокими каменными стенами, где утро начинается с молитвы, покаяния и работы, все равны.

И все же… все же, Евгения, пожалуй, стоило бы поблагодарить. Зная горячий нрав Богдана, вряд ли это совпадение, что она стала свободна именно после его визита.

– Спасибо, – произнесла она.

– За что, бестиари Велимирская? – Его голос звучал глухо.

Странным образом он показался Анне ее товарищем по несчастью. Хотя с чего бы Евгению переживать, что ее во дворце не станет, что ее не станет в большом мире навсегда? Казалось бы, не с чего, но она чувствовала, что ему не все равно. Чувствовала на том самом невидимом уровне, который принято называть тонким, поэтому сейчас и ответила:

– За сочувствие. За неравнодушие. За то, что я сейчас на полпути к Благоверскому монастырю.

– Была бы моя воля, вы бы к этому монастырю не приблизились, – резко ответил Евгений, и Анна, уже собиравшаяся продолжать, осеклась.

Она привыкла воспринимать сопровождающих мужа, как ту самую неотъемлемую часть жизни, как нечто обыденное, вошедшее в ее жизнь вместе с Богданом. Сейчас же перед ней сидел разгневанный привлекательный мужчина, она вдруг с ужасом осознала, что впервые подумала о нем так. Не как о лучшем друге и сопровождающем супруга. В серых глазах мелькали всполохи Бездны, делая их какими-то пугающе… притягательными.

Но куда больше Анна испугалась не их, а себя. Своих мыслей, своих чувств, когда ее взгляд оторвался от его и дернулся с волевого подбородка вниз, на кадык и широкие плечи.

– Что же, – сухо произнесла она, – в таком случае простите, что сочла вас обязанной своей свободе.

И резко отвернулась.

Так же резко магическая карета, рассекающая вечернюю тьму, дернулась и остановилась. Евгений сдавил артефакт управления в руке с такой силой, что они рисковали остаться здесь без возможности двинуться что вперед, что назад.

– Какая же это свобода? – хрипло поинтересовался он.

Одним движением поднимаясь и нависая над ней.

От этой близости закружилась голова, а перед глазами все поплыло. Никогда, ни с одним мужчиной, кроме Богдана, Анна не позволяла себе никаких вольностей. Хотя в случае Богдана «вольности» звучало смешно. У них даже в спальне все было строго и по регламенту, удовольствие было коротким, отрывистым, резким.

Нельзя о таком думать, глядя Евгению в глаза!

Она замерла в ужасе, губы отказывались шевелиться, а дыхание почему-то сбилось.

– Свобода оказаться за каменными стенами? Спрятаться ото всех и ото всего, поддавшись своей боли? Убежать от того, что все равно будет вас преследовать, за сколько бы монастырских решеток вы себя не посадили? Каким образом вы хотите прийти к Высшему Духу, если в вас своего не останется?!

Говоря это, он приблизился к ней настолько, что немаленькое пространство кареты сузилось до тончайшей полоски между их телами. За спиной неожиданно оказалась слишком плотная, хоть и обитая бархатом спинка, по правую и по левую стороны были руки Евгения. Сильные, мощные, это угадывалось даже под формой бестиара.

В таком маленьком пространстве неожиданно стало до безумия жарко, а еще – совершенно нечем дышать.

– Вы… вы что себе позволяете?! – воскликнула Анна, чувствуя, как бешено колотится сердце. Под плавящим взглядом Евгения полыхнули не только щеки, но, кажется, она вся целиком.

– То, что хотел позволить себе уже давно, – выдохнул он, и, прежде чем Анна успела хоть что-то сказать, его дыхание уже скользнуло лаской по обнаженной шее. Не спасла даже накидка, а в следующий миг его губы уже накрыли ее, и мир перестал быть реальным.

Свой первый поцелуй с Богданом она всегда помнила хорошо, но этот… этот был ничем на него не похож, возможно, именно поэтому, как солнечный свет выжигает краски с незащищенных картин, вытравил из нее все воспоминания о прошлом. От поцелуя Евгения по телу прошла дрожь, дыхание прервалось, а низ живота налился томительной тяжестью.

Невыносимой, чувственной, жаждущей прикосновений… таких же порочных и глубоких, как этот наглый поцелуй. Анна громко застонала и выгнулась, и тут же испугалась собственного голоса – животного, идущего из самого ее существа, оттуда, где сейчас рождалась сладкая, ноющая, почти болезненная пульсация.

Евгений расстегнул накидку, и в следующее мгновение она уже почувствовала его губы на своей груди, в ложбинке. Запечатанные под слоями одежды соски заныли, и не было ничего, способного унять эту жажду, кроме прикосновений Евгения. От одной только мысли о том, как его ладони накрывают грудь, как сдавливают ее, у Анны все поплыло перед глазами.

Обивка кареты, занавешенные окна задергались вправо-влево, как и лицо Евгения. В глазах которого сейчас пылала не Бездна, а самая настоящая жажда. Жажда прикосновений – к ней, жажда обладания, жажда по ней.

Так вот, значит, каково это – когда тебя хотят?

Хотят по-настоящему, а не просто, как очередную женщину в своей жизни? Как ту, с кем хочется забыться… от другой?

– Мы… мы не должны… – хрипло пробормотала она, упираясь ладонями ему в плечи.

Хотя тело откликалось вопреки всему, всем доводам разума. Словно каждый сантиметр ее тела был создан для таких вот прикосновений. Для его прикосновений.

Евгений хрипло застонал и сжал зубы. Чуть отстранился, и там, где сейчас были его губы, прохладный ветер оставил жалящее клеймо.

– Только скажите, и я остановлюсь, – произнес он.

Хотя глаза его говорили о другом. Его тело говорило о другом – Анна видела отчетливую выпуклость на его форменных брюках.

«Ну а если не нужен, тебе же проще. Пусть развлекается, пусть любится с кем ему надобно, а ты сама присмотрись к тем, кто тебя окружает. На нем свет клином не сошелся. Вон тот же Евгений, например, так на тебя смотрит. Видный парень, да и бестиар сильный, в нем чувствуется».

Опасные слова Татьяны промелькнули в мыслях, как шальная молния, ударившая в самое сердце. А ведь права она оказалась… И как можно было быть такой слепой? Столько лет рядом с ним – и ничего не заметить, а теперь… какая уже теперь разница. Сегодня ее последний мирской вечер, а после будет бесчисленное множество дней, чтобы отмолить все грехи. И, может быть, это ее последний шанс почувствовать что-то настоящее…

– Не останавливайся, – тихо произнесла Анна. – Не останавливайся, прошу тебя.

Своими словами, простым обращением она как будто подвела черту под их разделением, сократив оставшееся расстояние до точки, да и та в одно мгновение исчезла. Когда Евгений снова накрыл ее губы своими, когда его пальцы путались в крючках платья.

Когда он скользил руками по ее спине, стягивая тяжелые шелка, а после высвобождал грудь, чтобы накрыть ее всей поверхностью ладоней. Когда она цеплялась пальцами за его плечи, как за скалу, закрывающую от всех невзгод, от неизвестного будущего, от пустоты, отчаяния, от боли. Когда стонала от ласк, превращавших тело в ночной костер.

От проникновения Анна вскрикнула: это было почти больно, но как же сладко! И после, на каждом движении, когда она терялась в бушующей Бездне в его глазах. Бездне, принадлежавшей лишь ей одной, только ей, безраздельно.

Не было ничего слаще, чем падать в нее снова и снова, снова и снова, снова и снова. До тех глубин, пока низ живота не полыхнул яркой, сводящей с ума пульсацией, растекающейся по всему телу, и Анна не закричала. А спустя еще пару толчков почувствовала пульсацию его напряженного достоинства внутри, и хриплый рык Евгения обжег слух, а его дыхание – влажную от пота кожу.

После он завернул ее в накидку, усадил к себе на колени, лишь тогда Анна позволила себе закрыть глаза. Ведь в этих мгновениях не осталось ни пространства, ни времени, ни устоев общества, ни будущего, ни прошлого. В этих мгновениях не было никого, кроме них двоих.