Анна

Когда Анна просила Марику о помощи, чтобы та докладывала ей обо всем, что происходит во дворце в ее отсутствие, чтобы та сообщила, когда Алина покинет ее, между прочим, законный дом, она не задумывалась о том, как мерзко от этого будет. Богдан не стал для нее примерным мужем, у них не получилось любви, но она никогда раньше не использовала такие низкие методы. Чтобы… шпионить за ним? За отцом собственных детей? Сейчас это казалось просто отвратительным.

Не менее отвратительным казалось и то, что Алина все-таки уехала. Если верить Марике, просто сбежала. А следом за ней исчез Богдан и так не появился. По крайней мере, на тот момент, когда она это письмо получила – перед обедом?

– Тяжкие думы? – Татьяна вошла сразу же после стука, не мешкая. Но в том, что касается правил, она никогда их особо не соблюдала. Что не мешало Анне любить подругу всем сердцем. За ее крутой нрав и силу духа.

Татьяна уж точно не стала бы такое терпеть. Но Татьяна и не оказалась бы в такой ситуации, мужчины вокруг нее по струнке ходили.

– Можно и так сказать, – Анна указала на записку от Марики, которую так долго сжимала в руках, что она стала напоминать неглаженый после стирки платок.

Татьяна едва взглянула на записку. Хмыкнула.

– Вы же обо всем договорились. Вчера.

– Договорились. Но как можно договориться, если он на ней помешался. Сейчас я вот думаю: уедет она, а дальше что? Так и будет мыслями с ней постоянно.

Татьяна расправила платье, опустилась рядом с ней на кровать.

– Мысли мужиков чаще всего ниже пояса, дорогая. Кто держит это «ниже пояса» в руках, о том они в этот момент и думают.

– Цинично, – Анна покачала головой.

– Зато правда. Думаешь, ты первая, ты последняя? Когда мужик видный, будь хоть простолюдин, хоть бестиар, вокруг него всегда будет толпа охочих баб виться. Правда лишь в том, нужен ли он тебе на самом деле. Если нужен – борись. Не сбегай ко мне. – Татьяна постучала кончиками пальцев по записке. – Гордость – хорошая штука, но совершенно бесполезная, когда речь заходит о делах любовных. Ну а если не нужен, тебе же проще. Пусть развлекается, пусть любится с кем ему надобно, а ты сама присмотрись к тем, кто тебя окружает. На нем свет клином не сошелся. Вон тот же Евгений, например, так на тебя смотрит…

– Таня! – ужаснулась Анна. – Ты что такое говоришь?

– А что? Видный парень, да и бестиар сильный, в нем чувствуется. Опять же, состояние есть…

– Я замужем!

– Так-то твой Богдан тоже женат. – Татьяна хмыкнула, потом коснулась ее руки. – Ну прости. Я не обидеть тебя хотела, а лишь сказать, что жизнь – она одна, и тратить ее на тех, кто не мил, и на тех, кому твои чувства безразличны, не стоит.

– Я не смогу, – Анна отняла руку. – Твоей смелости могу только позавидовать, Таня… но ты ведь тоже никогда…

– Так у нас любовь была, с самого первого взгляда. Хотя и злили мы друг друга знатно. Поначалу. Ссорились…

– Ссорились? Ты никогда не рассказывала, – Анна ухватилась за последнее откровение подруги, как за надежду. Ведь даже если они ссорились, значит, у них с Богданом тоже все еще может наладиться. Может ведь?

– Не рассказывала, потому что все это забылось уже. Не имело значения. А сейчас понимаю, что тебе это нужно. – Татьяна посмотрела ей в глаза, а показалось, что в самую душу. – Думаешь, у моего Владлена желающих его отбить у меня не было? И до свадьбы, и после. Вот только он не смотрел ни на кого.

Как Богдан не смотрит ни на кого, кроме этой самой Алины.

– Потому что я всегда знала, как его встряхнуть! – Татьяна хлопнула ее по руке. – Потому что он знал, что если отвернется, на другую посмотрит – меня потеряет.

– В моем случае так уже не получится, – Анна потерла виски, – мы с Богданом не то супруги… не то друзья.

– Тогда что ж тебя так эта Алина цепляет?

И правда, что? Сколько бы ни пыталась Анна разобраться в своих чувствах, сколько бы ни пыталась заглушить ревность, а ничего не выходило. При том, что и уговор был, и женой она была законной. Алине этой до нее никак не дотянуться, она вообще несвободная, собственность Михаила.

От подобных мыслей должно было стать совестно, но не становилось. Потому что ни одна из девиц, отиравшихся возле Богдана, не разрушала ее семью! Не вторгалась в нее так противоестественно, так резко, как эта! Одним своим появлением!

– Не знаю. Бесит. Бесит – и все! – честно призналась Анна.

Как гору с плеч скинула.

– А я тебе скажу, почему. Потому что однажды ты согласилась на его условия, чтобы все было хорошо. По-людски. Как у бестиаров высшего сословия, вот только все это «хорошо» счастья тебе не принесло никакого. Алина та же живет как захочет. Ни на кого не оглядывается, а ты все смотришь по сторонам – как бы кого не обидеть, чтобы все правильно было.

– Но я не только жена, но и мать. Мне надо думать о Матвее с Мироном, о репутации…

– О себе тебе надо думать! – повысила голос Татьяна. – Сыновья твои вырастут, девиц себе найдут да женятся. А ты где со своей моралью останешься? Когда перестанешь быть матерью малышни, когда поймешь, что репутация твоя – это не то, что другие о тебе говорят, это то, что ты сама о себе думаешь.

– И что ты мне предлагаешь делать? – спросила Анна. – Что мне делать прямо сейчас?

– Это уж ты сама думай, – Татьяна широко улыбнулась. – Изо всего, о чем мы поговорили, найди самое важное для тебя и решай. И вот еще что…

Она снова коснулась записки, но на этот раз брезгливо, как чего-то грязного.

– Марика эта твоя – дерьмо.

– Таня! – снова ахнула Анна.

– Как есть говорю. В глаза улыбается, а за глаза змея змеей. Мерзкая она баба. Уж не знаю, чем она тебе приглянулась…

– Ты ошибаешься. Марика очень мне предана, я помогла ей начать новую жизнь.

Татьяна вздохнула, махнула рукой.

– Как скажешь. Мое дело предупредить. Что дальше собираешься делать?

– Поеду домой, – Анна вздохнула и поднялась. – Уж точно бегать больше не стану. Ни от Богдана. Ни от Алины. Ни от себя.

– Вот и умница, – подруга поднялась следом, зашелестев юбками. Порывисто ее обняла, окатив силой, уверенностью и ярким ароматом лахтанских духов, напоминающем о сладости восточных ночей. – Как бы там ни было, я всегда на твоей стороне. Помни об этом.

– Я знаю, – Анна обняла ее в ответ, чувствуя, как внутри рождается что-то новое, неизведанное. Щекочущее в груди.

Это было сравнимо разве что с тем, что она чувствовала в детстве, когда просыпалась, открывала глаза, а впереди был новый, бесконечный прекрасный день, полный открытий и чудес. Полный надежды на лучшее и свободы.

Богдан

Богдан уже давно не чувствовал себя так. Словно весь мир у его ног, и нет этому ни конца, ни края. Даже погода в Талминбурге словно поймала его настроение, тучи не просто разбежались на полдня, стыдливо прячась где-то за городом, на небе не осталось ни облачка, пришла наконец-то настоящая летняя жара. Камень мостовых и домов еще не успел прогреться, но на лицах людей расцветали улыбки, вокруг лавочек со сладостями кружила ребятня, а птицы над парками голосили так, что их не мог заглушить шум экипажей и нового рабочего дня.

Алина сначала отказывалась возвращаться, по крайней мере, пока у них не состоится разговор с Анной, но он настоял. Сама мысль о том, чтобы оставить их со Снежаной где-то одних, сейчас казалась ему дикой. Он не представлял, как жил без нее все это время. Он не представлял, как мог думать, что Снежана – дочь Михаила.

Хотя эта маленькая девочка, его малышка, сейчас смотрела на него настороженно и с опаской, Богдан был уверен, что обязательно все исправит. Что они будут счастливы. Обязательно будут!

Алина была настроена менее оптимистично: она видела слишком много «но». Его жена, мальчики, общественное мнение, Михаил…

– Ты думаешь, я отдам тебя Михаилу? – прорычал он, когда она об этом заговорила.

– Я все еще его собственность, – напомнила она.

– Ты моя возлюбленная, – резко произнес он. – И забрать тебя он сможет только через мой труп.

Алина побледнела, когда он это сказал. Побледнела, а потом с силой ударила его ладонями в грудь:

– Никогда больше так не говори! Слышишь?! Никогда!

Она сомневалась. Она переживала. Ничего удивительного в этом не было, но Богдан так же видел, что и ее сомнения тают, как снег под лучами солнца. Чем больше она находилась рядом с ним, чем больше они разговаривали, чем больше касались друг друга, тем отчетливее он видел перед собой ту Алину, которую знал. Да, повзрослевшую, ей через многое пришлось пройти (отчасти из-за него, из-за его нежелания видеть то, что лежало на поверхности), но все же… Ее сердце, ее чувства, ее искренность остались прежними, и он готов был благодарить все высшие силы за то, что его девочка не сломалась. Осталась прежней. Сохранила в своем сердце любовь… и растила такую прекрасную маленькую копию себя.

Его дочь.

Снежана его дочь…

Их дочь.

Внутри смешалось столько чувств, столько мыслей – от радости и бесконечной нежности до злости на себя, что временами Богдану приходилось останавливаться, чтобы выдохнуть и снова обрести возможность мыслить здраво. Потому что помимо любящего мужчины и отца он был еще и правителем, Верховным бестиаром, и здесь эти чувства совершенно точно были лишними.

Но все же они переполняли его, придавали сил и сейчас казалось, что не существует в мире такой Бездны, с которой он не сможет справиться. Кроме той, что уже была в его сердце – оказаться вдали от нее.

Поэтому он отказался оставить Алину и Снежану у Семена с Марией хотя бы до вечера. Алина извинилась перед его другом за то, что пыталась сделать, и хотя Семен до сих пор не пришел в себя от таких новостей (с ними пришлось поделиться ее тайной), сказал, что не держит на нее зла.

Мария смотрела на него, Богдана, с укором, но сейчас ему было не до нее. Не до того, что она там о нем думает, в чем считает виноватым. Он сам найдет, в чем себя обвинить, но все это будет позже. Значительно позже. Сейчас от счастья снова и снова кружилась голова, и мир расцветал яркими красками.

Ее именем.

Ее дыханием.

Ее близостью.

Алина. Его Алина. Только его! Она всегда была только его.

От одного только этого можно было сойти с ума!

– Анна вернулась, – скупо и даже холодно сообщил Евгений, когда Богдан помог выйти из экипажа Алине и Снежане. – Дожидается тебя в кабинете. Я сказал, что это необязательно, что ее пригласят, когда ты вернешься, но она отказалась уходить.

– Хорошо. Я прямо сейчас переговорю с нею.

Алина при упоминании Анны отвела взгляд, но Богдан все равно коснулся ее руки и лишь после того, как вышли слуги, чтобы сопроводить ее и их дочь в покои, взлетел по ступенькам.

Разговор с Анной обещал быть непростым, особенно учитывая, о чем они говорили вчера, но с того времени, казалось, прошла целая вечность. Вечность, изменившая его, изменившая все.

Алина была права: лгать ей, выказывать Анне подобное неуважение – это жестоко и низко. Поэтому он собирался сказать ей правду и объяснить, что она никогда не будет ни в чем нуждаться. Что у нее всегда будет все самое лучшее, что ее жизнь останется прежней. С той лишь разницей, что она будет жить не во дворце, а сыновья… как быть с сыновьями, Богдан пока не решил. Тем не менее откладывать этот разговор тоже не имело смысла, поэтому Богдан шагнул в кабинет решительно, и Анна, ожидавшая его, мгновенно поднялась из кресла.

– Отпусти меня, – произнесла она быстро, прижав руки к груди, словно боялась, что передумает это говорить. – Пожалуйста, отпусти меня, Богдан. Я не смогу больше с тобой быть. Я не хочу больше быть с тобой.