27

Постепенно Эльфи начинает систематизировать свои внутренние перемены. Не письменно: она даже не думает начинать вести дневник, да и бумаги почти нет.

Более того, мысли приходят к ней не связными предложениями и абзацами, а скорее вспышками: она что-то подмечает, о чём-то догадывается, затем забывает. Но всякий раз, когда происходит нечто новое и захватывающее – скажем, в тот день, когда они вдруг оказываются в небольшом городе вместо бескрайних джунглей, – она это запоминает.

Таким образом, в некое знаменательное утро, ближе к полудню, река наконец приводит Эльфи с семьёй в горный городок Оввельс, в сердце Края Квадлингов. Это самый южный город во всей стране Оз.

Иногда, свернув лагерь, они шли какое-то время пешком по пересечённой местности, но чаще переправлялись по воде. Во время этих отрезков пути Эльфи замирала, стиснув зубы, на самой середине судёнышка, а гребцы старались не брызгать на неё каплями с вёсел или шестов. Когда же семья высаживалась с плоскодонки на твёрдую землю, Эльфи снова возвращалась в чувство – напряжение внутри сменялось прохладным приливом облегчения.

…И вот убогий скарб сдан на руки нанятым на пристани грузчикам, и семья медленно поднимается от причала вверх по склону. Над ними вырастает внушительное поселение – может, даже целый город, слабо различимый из-за сырости. Густой влажный туман стелется по грязным улицам, среди рощиц и домов на сваях. Пахнет кукурузными лепёшками, жареной рыбой и луком-шалотом – отголоски местной кухни. Внезапно наиболее насущной потребностью становится завтрак.

Слышны звуки работы и детские голоса. Вот козы на привязи. Козы без привязи, с бубенчиками на шеях. Где-то вдали играет неизвестный музыкальный инструмент, похожий на цитру, но в причудливой, незнакомой тональности.

По сравнению с горами, где Эльфаба проведёт свои последние дни, этот холм едва ли потянет на пригорок. Но по меркам её нынешнего опыта это уже значительная высота. Хоть город и невелик, он простирается по склону вверх и вниз. Многие дома устроены прямо в кронах деревьев или стоят на сваях.

Панци сейчас около пяти лет. Нессе – одиннадцать. Эльфи, следовательно, тринадцать. Она стоит на пороге грядущего превращения, но ещё не вполне ощущает, каким оно будет. Ах, переходный возраст, боже помилуй. Сейчас она старается вобрать в себя как можно больше впечатлений.

Всё здесь более умеренное. Оввельс, будучи расположенным на единственной в этих местах возвышенности, избавлен от болотного духа большей части Края Квадлингов.

– Всё равно лягушатники, хоть теперь и древесные, – бурчит няня, уже предвкушая, как снимет чулки и проветрит пальцы на ногах.

По сравнению со столицей, Кхойре, где они провели год, когда Эльфи было десять (она всё ещё может отчасти её представить – хотя воображение вечно что-то подрисовывает к памяти), Оввельс гораздо скромнее, но красивее. Он хаотически неряшлив: нагромождение зданий, метастаз местной архитектуры. Оввельс никто не пытался приукрасить или сделать более озийским. Ничего общего с Кхойре, который, гордо строя из себя младшего родича великого Изумрудного Города, обзавёлся колоннами, портиками и церемониальными барельефами. (Всё это покрылось мхом за считаные месяцы, а в ближайшие десятилетия обратилось грудой развалин.) Нет, скромный Оввельс – город, полностью возведённый из тёсаных брёвен, везде, где это возможно, соединяющихся под прямым углом – ради прочности и опоры.

Линии крыш плавно переходят в мансарды и люкарны. Кухонные дымоходы либо каменные, либо жестяные. Во все стороны смотрят бесчисленные слуховые окошки: сотни вдовиц со своих чердаков подглядывают за прохожими на улицах.

Фрекс рассказывает вслух, что в этой части Края Квадлингов, из-за высоты и меньшей влажности, произрастают огромные колонии болотной сосны. Срубленные стволы сохраняют твёрдость – не размокают, в отличие от своих низинных собратьев. Неисчерпаемый запас тёсаных прямоугольных брёвен, невосприимчивых к дождям, почти не требующих смолы или отдельной обработки.

Поэтому город Оввельс напоминает бобровую плотину – рассчитанную математически точно, с помощью отвеса и строительного угольника. Тут можно увидеть не только дома естественного древесно-коричневого цвета, но также множество оттенков лилового, вишнёвого, светло-кедрового и шоколадного. Оввельс оставляет впечатление целостности, даже некоторой безмятежности. Никто из семейства Тропп не удостаивает его словом «очаровательный» – но вполне могли бы.

Они здесь, чтобы продолжить – и, возможно, завершить – процесс искупления, начатый Фрексом много лет назад. Раньше он считал, что это их общая с Меленой задача: ведь именно она первой приютила Черепашье Сердце, тем самым поставив квадлинга-правдолюба под удар. Но теперь священнику приходится признать: раз он вдовец, то вся ответственность лежит на нём. Он не знает, сколько времени осталось жить ему самому, – и не желает оставлять своим трём детям в наследство бремя неоплаченного морального долга.

– Итак, мы здесь, – говорит он не слушающим его детям, – чтобы искупить вину. Приглядитесь ко всему внимательнее.

Панци тем временем швыряет камни в древесных крыс, пытаясь сбить их с веток. Эльфи хватает брата за правую руку:

– Если не прекратишь, я тебе запястье сломаю, маленькое ты чудовище!..

Отцу она рявкает:

– Да гляжу я!

– И я тоже, – говорит Несса, хлопая ресницами. В одиннадцать лет она уже освоила искусство передачи интонационных нюансов с помощью ресниц. – Только посмотрите вон на тех резных зверей – там, на концах стропил и над крыльцом. О, Эльфи, а там вылитая ты – надутая маленькая обезьянка.

– Ха! – откликается Эльфи. Она всего пару раз упоминала свой сон о полтер-Обезьянке, но эта мысль застряла в её памяти навсегда. – А вон ты – змея.

– Почему змея? – спрашивает Несса, но при этом быстро высовывает язык. Остроумно.

– Потому что змея – ядовитое существо. И, как и ты, безрукое.

– Не переходи на личности, – с привычной строгостью осекает её няня. – В волшебном саду феи Лурлины, верно, тоже была змея, и делала то, что змеям положено. Так что следи за языком, Эльфи.

Эльфи и следит: показывает язык сестре, передразнивает, подначивает, пытается её переиграть – всё сразу. Почти жаль, что её детские змеиные клыки давно выпали. С ними шутка вышла бы более эффектной.

Теперь их отряд стал куда меньше. Буззи ушла, и Тиимит тоже. Брат Фрекс не может позволить себе нанять им замену. Под давлением налоговой службы Изумрудного города епископы Манникина перестали оплачивать расходы миссионера, упрямо продвигающегося всё дальше вглубь земель Трясинного Народа. Фрекса пытались отозвать, но он не подчинился. Он решил продолжать движение на юг. Искупление обманчиво. Делаешь, что должен, – но нужно всё больше и больше.

Эльфи с трудом справляется с готовкой на всю семью. Получается не слишком хорошо, но няня категорически отказывается помогать ей чем-либо, кроме указаний.

– Меня наняли детей растить, а не кормить, – говорит она. – Я собиралась довести малыша до длинных штанишек и отбыть на покой обратно в Манникин. Но Мелена обогнала меня и ушла на покой первой. Так что теперь я привязана к вашей семейке, пока вы, дети, не вырастете или пока меня саму не прихватит. Но готовка в мои таланты не входит. Если вам охота есть – увольняйте няню и нанимайте повара.

– Вполне сойдёт, – рычит Фрекс, пресекая её драматические возгласы. Есть им предлагается тёплый недоваренный рис с лёгкой горчинкой, приправленный травами и песком. – Вкусно. Спасибо, Эльфи. Безымянный Бог даёт нам всё необходимое.

– Безымянному Богу стоило бы выбрать что получше, – шмыгает носом няня. – У себя в палатке я раз за разом молю древнюю богиню Лурлину явить мне свою милость, а заодно вкусную свинину с хрустящей корочкой и абрикосовый пудинг с патокой. Но, похоже, она занята чем-то другим и на молитвы не отвечает. Это лишь укрепляет мою веру, и я молюсь ещё усерднее. Я её пройму, вот увидите.

– Найдём какое-нибудь жильё. Может быть, даже с полом, – говорит Фрекс. – У меня кое-что отложено с прежних собраний у лагеря. В зависимости от цен, мы можем спокойно прожить здесь неделю или две, оценить обстановку, прежде чем я смогу расшевелить потенциальных оввельских прихожан пожертвовать что-нибудь на благо веры.

Они идут вверх по тропинке. Дорога под ногами скользкая от сосновых иголок. Несса уже ходит на своих двоих, хотя держится увереннее, если кто-то идёт следом, поддерживая её рукой. Ступени и лестницы по-прежнему даются ей с трудом, но мышцы спины уже привыкли к нагрузкам. Чаще всего её опорой выступает Фрекс, поскольку Эльфи легко отвлекается и может резко повернуться – и тогда Несса рискует упасть на колени, на бок или лицом вниз.

Они неспешно прогуливаются по городу, высматривая, не найдётся ли нечто подходящее. Если местных и удивляет их вид, те слишком вежливы, чтобы открыто проявлять интерес к странной компании: тощий бородатый священник, дородная пожилая дама в чепце, похожая на мягкое кресло, зелёная девочка-подросток, её младшая сестра с идеальной кожей, но без рук: пустота от плеч до кончиков пальцев, – и пятилетний мальчишка, с видом смертельной скуки пинающий камни. Но квадлинги из Оввельса, гордые тем, сколько приезжих бывает в их городе, делают вид, что привыкли к любым гостям с севера.

Физически они мало чем отличаются от своих румяных сородичей из болотистой глубинки, но отношение к жизни у них более хваткое. И глядят они увереннее. Эльфи особенно ясно читает это в лице женщины, сидящей на некоем подобии балкона, расположенном между ветками дерева. На их вопрос о жилье та ровно, привычно отвечает:

– Да, я вдова и сдаю комнаты. – Она степенно кивает, опустив все свои подбородки, чтобы оглядеть группу из пяти чужеземцев. – Я не пускаю к себе одиноких мужчин из соображений приличия, но семью – почему бы и нет.

– Я не женат на мисс Спанж, – прямо говорит Фрекс.

– Никого не волнуют подробности. Для меня вы женаты.

– Ну уж это ни за что, – бурчит няня, впервые задумываясь, были ли у неё шансы выйти замуж.

– Нам понадобятся три комнаты, – настаивает Фрекс. – Одна побольше – для детей, одна для меня и третья для прислуги. В большой комнате также можно будет проводить молитвы, уроки и заниматься прочими семейными делами.

– Я Лейли Лейлаани, – отвечает домовладелица. – Но вы можете звать меня Лей. Муж у меня умер, а взрослые сыновья уехали на север собирать зеленной жемчуг. Хорошие ребята, часть заработков присылают, но этого мало. Так что привередничать я не могу. Для моих соседей вы – семья. Вы в браке, поняли? По-другому нельзя. А уж как вы будете устраиваться в трёх комнатах – ваше дело. Пойдёмте, посмотрите, а там и договоримся.

Она наблюдает, как Фрекс и Эльфи вместе помогают Нессе подняться по ступенькам.

– Вижу, что за каперсовым желе или молоком морской коровы её на рынок не пошлёшь.

– Зато я могу быть для вас отрадой в доме, – с улыбкой святой предлагает Несса.

– Посмотрим, – отвечает Лей. – Сюда, пожалуйста.

Комнаты небольшие, но полные воздуха, сквозь жалюзи пробиваются косые полоски солнечного света. Мебели почти нет. Семья привезла с собой спальные мешки и особое плетёное кресло с высокими боковинами – чтобы Несса могла сидеть в нём, не рискуя упасть. Этого им должно хватить. Шкафов нет, но скудный запас одежды вполне помещается в сундуки с вещами Мелены, привезённые из Колвен-Граундс, – и ещё остаётся место для её старых нарядных платьев. Отголоски утраченной роскоши.

В комнате няни есть полка, идеально подходящая под икону Лурлины в рамке. (На самом деле няня некогда украла из часовни выцветший религиозный проспект и вырвала из него эту ротогравюру.)

Эльфи, Нессе и Панци предстоит спать в комнате побольше. Москитная сетка всего одна – на троих.

– Если Эльфи снова сварит на ужин бобы, я тут сдохну, – стонет Панци.

Комната Фрекса узкая и душная, до единственного высокого окна не достать без табурета. Но он и сам предпочитает дискомфорт, поэтому доволен. Выторговывает скидку на аренду – однако у Лей Лейлаани при этом такой самодовольный вид, словно победа осталась за ней. Она предлагает на скорую руку приготовить им приветственный завтрак.

28

Прежде чем искать будущих прихожан, Фрекс и Эльфи отправляются на рынок. Фрекс хочет выяснить, нет ли в этих местах кого-нибудь, кто лично знал их квадлингского мученика – того самого, погибшего десять или одиннадцать лет назад.

– Возможно, нам так и не удастся выразить соболезнования кому-то из его родных, – говорит он, – но в этом многолюдном городе куда больше шансов встретить кого-то, кто хотя бы слышал о Черепашьем Сердце, чем в любой из низинных деревень. Нам остаётся только не сдаваться.

– Я не совсем понимаю, в чём смысл, – хмурится Эльфи, в которую в последнее время вселился дух противоречия. – Вы его не убивали. Вы не отправляли его в дом Владыки Троппа, чтобы его там убили. Тогда как будто тебе стоит каяться и за то, что деревенские кошки каждый день убивают деревенских крыс. Это тебя вообще никак не касается. Взваливать на себя ответственность за то, как устроен мир, – это разве не гордыня?

– Я ещё не объяснял тебе, что такое гордыня, – резко бросает он.

– Мне почти тринадцать, я уже знаю. Я умная для своих лет. Кроме того, ты сам постоянно говоришь об этом. Думаешь, я не слушаю твои проповеди? Я стараюсь не слушать, но иногда забываюсь, и слова просачиваются в голову.

– Послушай, Эльфи. Отнесись к этому внимательно. Эти городские квадлинги притворяются беспечными, но на самом деле держатся со мной настороже, не то что наивные речные кланы. Зато к тебе они, возможно, отнесутся проще. Ты ещё ребёнок. Даже с твоим… растительным цветом лица ты выглядишь менее угрожающе. Мне нужна твоя помощь. Ты можешь разузнать для меня что-нибудь.

Но они проходят мимо заведений, куда неблагоразумно отправлять совсем юную девушку. Кузница, что-то вроде таверны, аптека: в дверях стоит потный хозяин, похоже, под хмельком – слишком он весел. На краю следующего жилого квартала они натыкаются на широкую деревянную лестницу, украшенную затейливой рельефной резьбой. Ступени ведут к открытой веранде перед какой-то лавкой в домике на дереве. Между ветвями натянута верёвка, на ней вывешены образцы товаров – краски и узоры на любой вкус.

– Смотри, дамская лавка. Это безопасно. Поднимись туда и осмотрись. Похоже, это магазин тканей для пошива одежды. Потрогай товар, притворись, что заинтересована. Только не покупай ни дюйма, понятно? Но лавочницы любят поболтать, я помню это ещё по Кхойре. Попробуй ненавязчиво поговорить с хозяйкой о Черепашьем Сердце, узнать, слышала ли она о нём.

– У него наверняка было собственное имя на куаати.

– Наверняка. Но нам известно только наименование «Черепашье Сердце». Может, кто-нибудь сумеет заодно перевести это имя с озийского.

Эльфи подчиняется, мысленно радуясь, что её отпустили на свободу хотя бы на десять минут. Панци и Несса остались дома с няней. Пока отец и Эльфи ищут в городе отпущения грехов, няня наверняка промывает мозги младшим, пичкая их старинными легендами о прекрасной и нежной Лурлине. Задерживаться надолго нельзя – Панци наверняка уже ёрзает от нетерпения изучить новый город, и у няни полно забот, как утихомирить мальчишку, да и Нессу нельзя надолго оставлять одну.

Какое-то время Эльфи топчется наверху на широкой веранде в надежде, что наружу выйдет хозяйка лавки. Но вместо неё появляется тщедушный мужчина: сперва между полос затканной парчи не были видны полы его одеяния с ромбовидным узором. Он манит девочку пальцем. Эльфи проходит следом за ним в проём, увешанный длинными нитками пуговиц, бусин и сушёных бобов – от верхней притолоки до порожка. Глаза привыкают к полумраку – к полумраку, полному роскоши. Просторный салон со стульями и столиками для клиентов, накрытыми для чаепития. Вот это да! В дальнем конце комнаты возвышается широкий лакированный прилавок: на нём, по-видимому, разворачивают для просмотра рулоны тканей. Остальные ткани намотаны на бамбуковые шесты и расставлены более-менее вертикально. Из медной чаши на прилавке вьётся дымок благовоний с запахом засахаренных томатов. Рядом с ней дремлет ящерка, не обращая внимания на приближение Эльфи.

Мужчина – возможно, муж отсутствующей лавочницы – нетвёрдым шагом преграждает ей путь. Подбородок у него слабый, зато лоб высокий и с залысинами. Лицо лукавое и проницательное – что, вероятно, довольно естественно для приказчика в лавке. Эльфи бывала всего в нескольких лавках – ещё в Кхойре, цепляясь за нянин фартук, – но никогда прежде не заходила в магазин одна. И уж тем более не притворялась покупательницей. Это риск, это настоящее приключение. От волнения у неё подкашиваются ноги.

Мужчина заговаривает с ней на высоком озийском. Она отвечает на сносном куаати. Его странный лицевой тик она трактует как форму уважительного приветствия – насколько она способна понимать сигналы, выраженные движением брови и верхней губы. Люди так разнятся друг с другом, точно мгновения. Как те большие часы, что она видела однажды: у них была часовая стрелка, секундная стрелка, стрелка, обозначающая дни, да ещё подставка, вращающаяся вслед за солнцем. Кому под силу уследить за всем этим одновременно? Сходу разобраться, что люди имеют в виду помимо того, что произносят вслух? Но она по меньшей мере старается. Все люди – живые головоломки, и разгадывать их приходится каждую минуту, час, день и год.

Он наклоняется ближе к ней, опираясь предплечьями о высокий прилавок. Скрещивает кисти перед собой, покачивает головой, словно примеривается, как мантикора перед прыжком. Кроткий, но опасный. Он как будто гадает, не принадлежит ли она к какому-то доселе неизвестному племени зелёнокожих чужестранцев, случайно оказавшемуся в этих краях. Эльфи заинтригована.

– Юная мисс, быть может, ищет какой-нибудь местный сувенир? – предполагает он на куаати. – На память о каникулах, проведённых в хижинах Оввельса? Вероятно, вы не отсюда и вскоре отправитесь домой?

Терять ей нечего – в кои веки раз помогает, что Эльфи не обладает ни хитростью, ни чувством такта.

– Вы встречали когда-нибудь человека по имени Черепашье Сердце? – спрашивает она.

Он повторяет имя на озийском, затем сам переводит на куаати.

– Черепашье Сердце. Челоона, – выговаривает он, словно перекатывает слова во рту. – Возможно. Вы хотите купить ткань? – Он широким жестом обводит свои товары.

– Неужели люди правда ходят в таких вычурных нарядах? – спрашивает она. – Я ни разу не видела. Все эти цветы джунглей и сияние заката.

– Вы и не увидите. Эти ткани не предназначены для носки.

Эльфи пытается – безуспешно – приподнять бровь с видом «О, да неужели?». Но в результате выглядит так, будто ей муха в ухо залетела.

– В домах тех, кто умеет ценить красоту, – начинает он, но тут же добавляет: – И может себе такое позволить, конечно, – такие полотна разрезают на полосы и вывешивают на передвижные ширмы. Или прибивают лакированными планками красного дерева, чтобы украсить простые выбеленные стены цветными узорами. Здесь, в Оввельсе, довольно простая жизнь. В этом мире грязи, риса и рыбы мы, как правило, одеваемся на улицу скромно. Вы верно это подметили – и даже любезно изволили упомянуть. (Это он так язвит? Она никак не может его понять.) Но за закрытыми ставнями, в своих домах мы ценим блеск полированной латуни и отдаём предпочтение тонким тканям, меняющим цвет в зависимости от освещения. Таковы наши представления о прекрасном – то есть весьма изысканны. Но сам я – торговец, а не исследователь культуры, так что если вы ничего не покупаете…

– Я бедная девочка из бедной семьи. По мне видно. – Эльфи проводит зелёной ладонью по своему мешковатому платью из грубой дерюги. – У нас нет собственного дома, чтобы украшать его разноцветными полосками. Я ищу Челоону. Так вы его назвали? Черепашье Сердце.

– Возможно, я слышал о таком человеке, – соглашается торговец. – Или о ком-то другом. А может, это один и тот же человек, только из разных историй. Но я ничем не могу вам помочь. Я занимаюсь делами своей лавки, а не городскими сплетнями. И я теряю с вами время, а заказы стоят. Хорошего дня!

Эльфи не умеет вести такие разговоры – она уже выдохлась. Но ей совсем не хочется возвращаться к отцу с таким ничтожным результатом.

Пока она лихорадочно пытается придумать какой-нибудь новый подход, в зале раздаётся резкий треск. Игуана мгновенно исчезает – Эльфи не успевает проследить взглядом куда. Торговец стремительно поворачивает голову на звук. Одно из боковых окон разбито: в него врезалась птица… или – Эльфи замечает первой – гладкий, отполированный водой камень. Она наклоняется за ним.

– Дай-ка мне взглянуть, – требует торговец.

– У вас стеклянные окна, – удивлённо говорит Эльфи. – Они такие чистые, что я не заметила. Я вообще мало видела стеклянных окон.

– Покажи мне, что это за снаряд, злодейка.

– Это не я. Я этого не делала. – Но она всё же поднимает камень, чтобы мужчина мог его осмотреть, хоть и не отдаёт в руки. Фиолетовый камень без каких-либо отметин. – Он был стеклодувом, – продолжает она. – Черепашье Сердце. Только что вспомнила, так о нём говорили. Он умел выдувать стекло. Он сделал зеркало, похожее на то, что у нас до сих пор в мамином сундуке. Может, это его дух бросил камень, чтобы привлечь ваше внимание.

– Ты что тут затеваешь, девчонка? У тебя что, сообщник снаружи? Если ты пытаешься отвлечь меня, то не на того напала. Наличных в лавке нет. – Мужчина одновременно спокоен и разгневан, – Эльфи и представить себе не могла такое сочетание.

– Я не грабительница и не подельница грабителя. Послушайте, я могу заплатить вам, если вы найдёте родню Черепашьего Сердца. Если у вас получится.

Торговец шарит в углу в поисках метлы.

– Не двигайся, тут везде стекло. Ты ищешь его родных, а не его самого?

– Он умер, разве я не говорила? Мы приехали выразить соболезнования.

– «Мы» – это кто?

– Моя семья. Отец и я. И мои сестра, брат и няня. Послушайте, раз вас интересуют ткани, у нас есть красивые старые юбки и плащи из Манникина. В сундуке. Я могу принести вам что-нибудь в обмен: если вы поможете нам выйти на след клана Черепашьего Сердца. Челооны.

Торговец поджимает губы, будто откусил что-то кислое.

– Чужаки, разыскивающие местного уроженца или его родню, могут вызвать определённые подозрения. Советую вам обращаться только к тем, кто не слишком ограничен во взглядах… Впрочем, у меня с этим проблем нет, я повидал мир, встречал разных людей. Но у нас здесь тесное сообщество, и не все мои соплеменники будут к вам столь же великодушны.

По-видимому, этим замечанием он в первую очередь превозносит собственную любезность. Тем не менее Эльфи воспринимает его предупреждение всерьёз и решает тихонько передать его отцу.

В этот момент в лавку входит ещё один покупатель и хмуро косится на осколки стекла на полу. Вскинув руки, продавец выгоняет Эльфи обратно на веранду, нависающую над галечной дорожкой внизу. Он не принимает её предложение, но и не отвергает его. Эльфи оборачивается, чувствуя лёгкое удовлетворение. Внизу ждёт результатов её отец.

Но она пока не машет ему. Она поворачивается, чтобы посмотреть на городок с высоты. Почти впервые в жизни перед ней открывается целая панорама. Отсюда видны не только крыши и кроны деревьев, но и дальние рисовые террасы Оввельса. Лагуна с плавучими садами. Как искусно здесь сошлись воедино все части мира: близкие и далёкие, общие и частные.

Лавочник выходит за ней, раздвигая гремящие бусы. Он замечает Фрекса, слоняющегося внизу, подавая знаки своей зеленокожей дочери.

– Это ты подослал девчонку, чтобы отвлечь меня?! – гневно кричит он. – Нацелился разбить окно и украсть товар?

Пока что это самый сварливый квадлинг из всех, с кем Эльфи сталкивалась за свою короткую жизнь, – он куда громче и свирепее воинов, возникших из тумана, которых она уже припоминает с трудом. Торговец грозит Фрексу кулаком.

– Он священник, он бы не стал разбивать вам окна, – возражает Эльфи, про себя размышляя, лжёт ли она, если сама до конца не уверена, что это не ложь. Может, тот камень и правда бросил Фрекс.

29

Эльфи не сможет припомнить в точности, когда они с Нессой спустились к краю лагуны – на следующий день или, может, неделей позже. Так или иначе, это было в самом начале их пребывания в Оввельсе – вот это не вызывало сомнений. Такие моменты запечатлеваются в памяти – хоть и не всегда по порядку.

Фрекс и няня уходят искать место для первого выступления священника перед паствой. Детям велено оставаться дома – но, разумеется, они удирают в город. Лей Лейлаани не может их остановить. («Ты нам не мать!») Они отправляются бродить по Оввельсу одни. Эльфи хочет осмотреть большую лагуну, которую заметила с веранды торговца тканями.

В этот день – неважно, какой именно по счёту, – они спускаются по склону с северной стороны Оввельса. Внизу, за деревянными ячейками городских построек, сверкает изгиб водной глади. Лагуна словно кусок небесной синевы, что упал на землю и обернулся водой; она шире любой реки, какую детям доводилось видеть.

Слева от этой необъятной сини по склонам близлежащих холмов тянутся рисовые террасы. Сотни неправильной формы озёр, удерживаемых невысокими валами из камня и глины, начинаются у кромки лагуны и ступенями поднимаются почти до вершины холма. Лосось, способный рывками форсировать водопад, за пять десятков прыжков добрался бы от берега до самого верха. Террасы то сужаются, то выдаются вперёд, насколько позволяет рельеф. Они блестят на солнце сотней металлических глаз. На всём склоне не найдётся ни дюйма невозделанной земли. На некоторых маленьких участках произрастает всего десяток-другой рисовых кустов, на других, широких, помещаются тысячи побегов.

Гидравлическое устройство этой системы навсегда останется для Эльфи загадкой. Со временем она начнёт строить предположения: возможно, подземелья Келлского горного хребта пронизаны сетью рек и протекающая там вода каким-то образом выходит на гребень холма, испещрённого террасами? Будто струя, бьющая из фонтана, кран, который невозможно перекрыть. Возможно, обильная сырость Трясинного Края – следствие того, что он служит водосборным бассейном для гор Страны Оз. Если Манникин – это хлебная житница Страны Оз, то Край Квадлингов как будто её ванночка для ног.

В лагуне, которую местные называют просто Озером, примерно половину пространства между Оввельсом и рисовыми террасами занимают плавучие сады: открытые ящики из негниющей древесины, овальные или прямоугольные. Часть из них заполнена грунтом для наземных растений, но в большинстве своём это садки для рыбы, водяного салата и прочих водных культур.

Хотя урожай овощей, фруктов и всевозможных редких цветов собирают только владельцы посадок, плавучие сады Оввельса открыты для прогулок. Каждый участок вплотную примыкает к следующему. Попарно сбитые кедровые балки образуют мостки, достаточно широкие, чтобы по ним смог пройти даже трясущийся старик, – за исключением изгибов у редких открытых участков, где нужно соблюдать осторожность. Можно бесконечно пробираться по дорожкам между овалов и прямоугольников. Водный лабиринт.

– Как колония водяных лилий, – говорит Несса, – так же теснятся рядышком, но ни одна не налезает на другую.

На дальних участках дети замечают животных, подъедающих урожай: болотных антилоп, цапель, а поодаль – целую стаю ворон. По периметру посадок обычно носятся болотные псы, обученные не оступаться на мостках и отгонять хищников. Иногда псы с размаху прыгают в земляные грядки, но водные садки обходят стороной. Позже Эльфи поймёт почему, но в первый визит сюда с братом и сестрой она лишь смотрит и запоминает свои наблюдения.

Сейчас полдень – час, когда большинство водных садовников из Оввельса расходится по домам обедать или пропустить кружку пива в задней комнате лавки. Даже псы исчезли с глаз. На всех плавучих хозяйствах нет ни души, кроме младших Троппов. Относительное затишье, безусловно, означает, что для диких животных настало подходящее время, чтобы полакомиться урожаем. Пара оленей – самка с детёнышем – застывают на месте, как статуи, наблюдая за детьми, блуждающими по переплетениям деревянных мостков. Две какие-то облезлые туши – слишком далеко, чтобы чётко рассмотреть, кто это, – неспешно бродят по воде на четырёх лапах, одновременно плещутся в ней и что-то поедают. Может, это свиньи? Эльфи следит за ними краем глаза. Она справедливо полагает, что если люди ушли на обед, то любителям порыться в грязи ничто не угрожает – для них сейчас раздолье.

Особой осторожностью дети Тропп не отличаются, так что решают поисследовать округу, пока их никто не прогоняет. И вот они пускаются в путь, повизгивая, с трудом удерживая равновесие: Панци уносится вперёд, Эльфаба направляет и придерживает сестру, положив руку ей на поясницу.

– Заодно потренируешься, – замечает Эльфи. – Всё равно когда-то тебе придётся ходить самой, знаешь ли.

– А тебе когда-то придётся прекратить мной командовать.

– Я же полезное дело делаю. Должен хоть кто-то в этой семье быть полезным.

– А я, значит, бесполезная?

– Я бы так не сказала. Скорее… декоративная. К тому же не всё в этом мире сводится к тебе, разве я тебе этого не говорила?

– Не толкай меня так быстро. Мне надо сперва найти точку опоры, иначе я упаду.

Может быть, Эльфи слишком резко отдёргивает руку? Нарочно прерывает поддержку, чтобы напомнить Нессе, что она – её сестра, а не трость для ходьбы? Вопросы без ответа. Тонкие фарфоровые лодыжки Нессарозы вздрагивают, и она пошатывается.

Дальнейшее проще всего пересказать так, как это будет вспоминать Эльфи, хотя впоследствии последовательность событий покажется ей спорной. Встречала ли она прежде говорящее Животное? Всплывала ли эта тема вообще, кроме как в басне о каком-то далёком мире, которую рассказывала няня? Этого Эльфи не знает. Помнит только, что видела сны – и в них присутствовало немыслимое явление, полтер-Обезьянка. Но прежде ей казалось, что она сама это выдумала.

Особенно ярко в память Эльфи впечатается – и будет вспоминаться во всех подробностях вплоть до последнего её дня – образ сестры перед ней: шаткая, клонящаяся в сторону фигурка. Неизвестно, что произошло. Может быть, вдруг обеспокоилось само озеро. Может, под тем местом, где они проходили только что, выгнул хребет крокодрилус – нарочно, чтобы испортить им жизнь. Нессароза резко кренится влево – и соскальзывает в огороженный участок озера. В водоём, где нет ничего, кроме пары цепких растительных усиков да зелёных круглых листьев. Замолотить по воде руками девочка не может – у неё нет рук, чтобы ими молотить. А воды там как минимум несколько футов.

Даже если бы Панци не убежал вперёд, он бы всё равно не смог прыгнуть за сестрой. Он слишком мал и не умеет плавать. Никто из них не знает, насколько здесь глубоко. Однако Панци резко оборачивается на короткий обиженный вскрик Нессы и начинает бестолково метаться по мосткам, грозя вот-вот сорваться в воду и удвоить трагедию.

А это будет настоящая трагедия. Потому что Эльфи не может нырнуть в глубокую воду – как не может добровольно ринуться головой в костёр. Тело её не послушается. Полный паралич. Няня и лекари из джунглей с их снадобьями и амулетами ошибались: Эльфи не переросла свою болезненную чувствительность к воде – равно как и свою зелёную кожу. Она пронзительно кричит. Несса уходит под воду лицом вверх, глаза устремлены на Эльфи, и в них что-то, что-то, что-то – прочесть невозможно. Но рот она закрывает – чтобы не нахлебаться воды.

Детские крики над лагуной и частными водяными садами – обычное дело. На них никто не прибегает. Все семьи, живущие по соседству, уже созвали своих отпрысков домой, рассадили по кругу на обеденное покрывало: все живы, целы и на виду; а ну-ка ешь болотный корешок, он полезный. В целом сейчас самое неподходящее время звать на помощь – в этот час и помощь уходит на обед.

Но прежде чем Эльфи успевает решить, стоит ли ухватить Панци за лодыжки и спустить в воду, чтобы выловить сестру этой импровизированной живой удочкой, – невдалеке раздаётся какой-то шум. Пара горбатых зверей, добывавших пищу в воде, галопом мчится к ним.

Стремительно приближающиеся холмы мохнатых мышц. Они несутся по мосткам, сотрясая доски, – воплощение звериной мощи и целеустремлённости. Ныряют в воду по обе стороны от тонущей девочки, подплывают под её голову и плечи, приподнимают её над поверхностью. Шум, плеск, веер брызг. Эльфи отшатывается от летящих в неё серебряных плоских монеток – капель воды; она ничего не может с собой поделать. Панци хватает сестру за уши и тянет сверху. Спасатели подталкивают тело Нессы к бортику и перекатывают через край. Наконец она укладывается плашмя на ровный тиковый настил.

Это инстинкт или приобретённый навык? Эти животные явно понимают, как нужно спасать утопающих. Тот, что покрупнее, стучит Нессу по груди, меньший – меньшая? – налегает ей на живот. Нессароза отхаркивает проглоченную воду и начинает судорожно хватать ртом воздух. Она не открывает глаз, но несколько раз чихает. Веки её подрагивают, из глаз течёт вода – вода из лагуны. А может, слёзы.

– Не сказать, что она прирождённая пловчиха, – замечает меньшая из спасателей. Это не свинья, а скорее какой-то карликовый медведь. Шерсть на ней торчит пучками, как будто её расчёсывали вилкой.

Но… Всё же… Нет, это же Медведи, а не обычные медведи! Первый раз Эльфи наяву сталкивается с говорящими Животными. Которые появились как раз вовремя, чтобы помешать ей нечаянно убить сестру. Существа куда более реальные, чем призрачная полтер-Обезьянка из её снов. Настоящее чудо, внезапное и неоспоримое, свидетелями которого стали её брат и сестра.

Ярость, вспыхнувшая в душе Эльфи, едва не пересиливает её панику из-за Нессарозы. Ей лгали… все. В первую очередь отец. Он ни разу не удосужился рассказать ей о Животных.

Оказывается, она была слепа – она не видела половину мира. Её держали в тюрьме невежества.

Эльфи невероятно ошарашена. Карликовые Медведи говорят на смешанном наречии из куаати и озийского языка, – эти создания, похоже, повидали больше, чем большинство квадлингов.

Панци отступает на пару шагов. Говорящие Животные должны жить в сказках, не в дикой природе. У него так и чешутся руки найти камень и метнуть в чужаков, невзирая на то, что те пришли к детям на помощь.

– С ней всё будет в порядке, – говорит более крупный Медведь. Он слегка косит на один глаз. Двигает плечами, потирает их, отжимая воду из тёмной шерсти цвета подгоревшего тоста. Затем отряхивается, как мокрая собака. Эльфи вздрагивает и пригибается.

Впервые услышать и попытаться понять речь Животного – поразительный вызов для разума. Похоже на попытку расслышать мелодию в журчании воды или понять, о чём спорят кричащие попугаи. Необходимо вслушиваться. Требуется определённое мысленное усилие для перевода – хотя бы потому, что сильный акцент сначала сбивает восприятие. Но потребность разобраться пересиливает в Эльфи недоверие и невежество. Бывает, смотришь на мираж – и вдруг видишь, что на деле он настоящий.

Меньшая из Медведей фыркает и что-то бормочет – то ли божится, то ли просто бранится.

Эти Медведи – с заглавной буквы! – владеют речью. А Эльфи пока способна лишь бестолково молчать. Но ненадолго.

– Нам никто не рассказывал, что вы умеете говорить, – выдавливает она. Она не уверена, как вообще положено обращаться к Животным. – Просто как-то… не заходила об этом речь.

– В этих краях мы, Скийоти, живём среди своих и ни с кем больше не общаемся, – отвечает меньшая Медведица. Она повторяет одно и то же – медленно, по слогам, чтобы Эльфи успевала уловить смысл. Потом Карликовая Медведица – Скийоти! – и вовсе начинает артикулировать отдельные слова:

– Что. С. Её. Руками?

– Да ничего, – отвечает Эльфи. – У неё их просто нет. Ей, конечно, недоступно чувство локтя – но это куда менее обидно без локтей.

– Она похожа на рыбу. Но плавать не умеет.

– Ну, она до сегодняшнего дня и не пробовала.

Эльфи сама пугается, с какой лёгкостью ей даётся говорить с ними. В ней всё перемешалось: паника и радость. Должно быть, она немного не в себе.

– Панци, беги найди папу. Или няню. Кого-нибудь.

Хотя мышцы спины Нессы заметно окрепли, ей всё ещё трудно сесть из положения лёжа без посторонней помощи. Эльфи не хочет трогать сестру, пока та не обсохнет. Но Медведи мигом берутся за дело – подпихивают её плечами.

Туловище Нессы понемногу поднимается, но голова безвольно запрокинута – хоть и не так, как у мёртвых. Эльфи морщится:

– Ну, хватит уже, Несс, не разводи драму.

– Что… где я? – притворно-обморочно стонет Нессароза – и показывает сестре язык.

– Ой, заткнись ты.

Эльфи поворачивается к Карликовым Медведям:

– Почему вы нам помогаете? Кто вы? Почему вы умеете говорить? На вас какое-то заклятие и вы на самом деле люди, которых ведьма превратила в животных? Что такое Скийоти?

– Какая ты любопытная, Эльфи, – мстительно замечает Нессароза, восставшая из мёртвых. И добавляет тоном няни: – Не очень-то это вежливо.

Но Медведи, похоже, не обижаются. Они представляются: Лолло-лолло и Нери-нери. Лолло-лолло, покрупнее, один глаз неподвижный, второй – блуждающий, больше молчит. Нери-нери оказывается более разговорчивой. Она говорит:

– Нам, вообще-то, нельзя тут пастись, так что, спасая вашу сестру, мы здорово рисковали. Вы, квадлинги, такие жадюги.

– Мы не квадлинги.

Медведи переглядываются, затем косятся на Нессу. Эльфи пытается игнорировать намёк.

– Зачем тогда вы нам помогали, если квадлинги вам так мешают?

– Тебе бы сперва позаботиться о подруге, прежде чем лезть в вопросы политики, – отвечает Нери-нери.

– Подруге? Э… У меня нет подруг. Она… ну, она моя сестра.

– А если вы сёстры, почему вы… Ну, как будто вы не очень похожи.

– Сначала вы мне ответьте. Почему вы помогли нам? Ради чего?

– Ага, ты у нас любительница покомандовать? Ладно. Нам нельзя здесь быть. Мы вне закона. Нас наверняка уже заметили на окраине плавучих садов. Если бы эта безручка… ну, эта твоя сестра утонула тут, когда мы неподалёку, – всё равно обвинили бы нас. А этого вполне достаточно, чтобы взяться за нас всерьёз. Так тут всё устроено. И хватит об этом. Пора нам уносить лапы.

Эльфи не уверена, что они говорят ей всю правду. Чем дольше они тут торчат, тем выше риск, что их приплетут к трагедии. Но социальный вопрос волнует её сильнее:

– Не пойму, а почему вам нельзя здесь кормиться?

– Люди-квадлинги считают всё это своей собственностью. А за пределами плавучих садов слишком опасно. Можно встретить лагунного гиппопотама, а то и бродячего крокодрилуса.

– …Перкуунти! – выпаливает Эльфи, сама не зная, откуда выскочило это певучее слово. Но так, собственно, и работает язык.

– По внешней кромке всех участков высаживают пегий вьюн, – объясняет меньшая Медведица. – Его жгучий яд отпугивает почти всех водных обитателей. Чтобы они не перелезли через валы и не слопали весь урожай. Но птицы могут подлететь сверху. А мы можем подойти с берега, если повезёт. Как те водяные антилопы, видишь? Когда бываем поблизости – признаю, тянет на лёгкую добычу.

– И на острые ощущения, – добавляет более крупный Карликовый Медведь.

– Всё, достаточно тебе объяснений? Тогда заканчиваем. Уходим, пока не случилось чего.

– Отведи меня домой, – требует Несса у сестры. – Мне нужна помощь, чтобы прийти в порядок.

– Да посиди ты на месте минуту! Когда ещё мы встретим говорящих Животных?

Но тут Эльфи замечает, что Нессу явно мутит – и, возможно, не от несостоявшегося утопления, а от самого факта общения с Животными.

– Твоя сестра права, ей нужно переодеться в сухое, – лениво соглашается Лолло-лолло, как будто ему в общем всё равно, сможет ли Нессароза переодеться; не утонула, и ладно.

– Да на таком солнце всё в минуту высохнет, если она не будет ныть, – огрызается Эльфи.

– Поболтаем как-нибудь в другой раз, – решает Нери-нери. – Немногие квадлинги решаются перекинуться с нами парой слов. Мы их пугаем. И они пугают нас. А ты вроде не такая. Может, ты сумасшедшая? В любом случае, мы не станем околачиваться возле Оввельса слишком долго – мы вольные птицы, и у нас свои привычки. Нас можно найти… – Нери-нери обводит взглядом аккуратный городок и его окрестности. – Вон там, видишь, кедры на вершине холма?

– Нери-нери, – вмешивается её спутник, – ты что творишь? Это же безумие. Слишком опасно. Ни за что…

Но та невозмутимо продолжает:

– Мы спрячемся там на день-два, подождём, не появишься ли ты. Поверь, мы сможем убедиться, что ты пришла одна – и с тобой нет ловцов с сетями или охотников с ружьями. Если попытаешься нас обмануть – мы исчезнем. Но какое-то время мы всё-таки подождём. Понадеемся. Хочешь спросить: зачем нам с тобой разговаривать? По лицу вижу. А вот поди ж ты, у нас и своё любопытство имеются. Мы, бывает, не прочь поболтать. С людьми – редко. Но ты вроде бы не совсем человек. Если хочешь…

– А что вы можете у меня узнать, что вам любопытно?

– Ну хотя бы почему ты зелёная. Уже повод поговорить.

– Ага, допустим, – кивает Эльфи. Сделка заключена.

Нессу поднимают на ноги. Сестёр в нескольких шагах в сторону ждёт Панци. В перевозбуждении от последних событий он трясётся от ужаса и восторга, которыми и живут пятилетние дети.

30

– Не выдумывай, Эльфаба, ты не говорила ни с какими животными.

– Говорила, папа.

– Она говорила, папа. Они вытащили Нессу из большой воды, – вмешивается Панци. – Я там был. Они были какие-то страшные и вонючие.

– Панци, не болтай о том, в чём ничего не смыслишь. Эльфаба, погляди, какие бредни ты вбиваешь в голову брату. Тебе должно быть стыдно. Это всё фокусы твоей фантазии – в панике ты вообразила, что какие-то живые твари разговаривают с тобой.

– А они, значит, тоже воображали, что я им отвечала?

– Кто знает, что они способны воображать – если способны.

Эльфи нетерпеливо возражает:

– И чем это, по-твоему, отличается от того, что я воображаю, будто слышу тебя, а ты – меня?

– Не хитри, Эльфаба. Такой порок не красит любую девушку, а в сочетании с твоим… обликом и нравом – и вовсе будет отталкивать от тебя людей, и ты останешься одна.

– Ты ведь встречал говорящих Животных, да, отец? Уверена, встречал. И ты никогда нам об этом не рассказывал. Целый… целый пласт существующего мира всё это время оставался где-то там, в стороне, вне поля зрения? Слушай, если ты не веришь мне и Панци, спроси у Нессы. Она не хитрит и не лукавит. Она слишком хорошая, чтобы врать. Она скажет тебе правду.

Фрекс хмурится.

– Несса отдыхает. Оправляется от испуга. Я не стану тревожить её расспросами. Она куда более хрупкая, чем ты думаешь, Эльфи.

– Она такая же хрупкая, как железная наковальня.

– Давай постараемся поберечь твою сестру, ладно? А эти эфемерные грёзы отложим подальше. У нас тут дела, и промедление смерти подобно. Няня, вразуми Эльфабу хоть ты. Я не потерплю подобного вздора.

Эльфи встаёт у окна, сгорбившись, отвернувшись от коварного отца и его пособницы-няни. Её предали – ей лгали. Но чтобы не дёргаться и не пороть горячку, она пытается припомнить какой-то конкретный случай из прошлого, когда она сама пришла к пониманию, что мир разума велик и разнообразен – и не ограничен людьми.

Однажды ей приснилась Обезьяна. Но что есть сон? Скорее собственное стремление, чем откровение извне. Только святой может полагаться на достоверность сна. А Эльфи – вовсе не святая. Ей практически удаётся уловить в собственной памяти образ призрачной Обезьянки – но он остаётся таким же неубедительным, как говорящие звери из детских стишков и игр со скакалкой. Она мотает головой. Возможно, старается вытряхнуть наиболее едкие токсины злости, которые уже начали накапливаться в её мозгу. Она не может ненавидеть отца – у неё просто нет на это времени. Да и обойтись без него невозможно.

– Хотя я вот думаю – как же это Несси умудрилась свалиться в пруд?.. – негромко удивляется няня, вдевая нитку в иголку.

31

– Ты отца в голову не бери, – советует няня уже в другом разговоре. – Ты же знаешь, со смерти твоей матери он совсем сдал. Без неё он как телега без колеса, как жонглёр с одной рукой, как ведро с дыркой. Не по силам ему такие перемены. Но это так у всех мужчин. Ну конечно, есть говорящие Животные. Не верится, что тебе это надо объяснять. Где у тебя глаза, девочка? Тебе ведь лет тринадцать, не меньше? И в Манникине они когда-то жили. Хотя крупных всё пытались запрячь в хозяйство, как тягловый скот. Чаще всего они сбегали жить в глуши – кто мог. Но те, что поменьше, – они и прятались лучше, иногда прямо у людей на виду. Маленьким-то проще. А вот Изумрудный город – там уж все вперемешку! Свободомыслие, объединение. Ну, есть и несогласные, да. Жить-то с Животными бок о бок, представляешь?

Эльфи всем видом показывает, что ждёт продолжения.

– В этой части света, где ты, бедняжка, торчишь всю жизнь, Животным, само собой, вольготнее в дикой природе. Уйма места. А на людей они смотрят с подозрением. И кто их осудит – как будто мало любителей жаркого и отбивных. Никогда бы не подумала, что ты ничего не знаешь о Животных. Ты же упоминала как-то давным-давно, что говорила с Обезьяной, которую никто, кроме тебя, не видел и не слышал?

– Я не знала, правда ли это. И до сих пор не знаю. Всё равно никто мне не поверил.

– Да, ты всегда умела как-то хитро подсматривать из-под ресниц, коситься в сторону. Не переживай, это тебе ещё пригодится. А пока я вот что скажу: чтобы замечать то, что замечаешь, разрешение отца тебе не нужно. Какая-никакая, а свобода – смотреть, куда хочешь. – Она ковыряется в шитье. – Отец твой в своё время тоже был любитель втихомолку поглазеть на недозволенное, но, думаю, дальше дело не заходило. И среди духовенства это не редкость. А у матери твоей не то что взгляд, у неё и юбка погулять любила – но с жёнами священников такое тоже бывает. Но это всё уже неважно. Он вот теперь всё хлопочет о Панци. Но оно и понятно, хоть какая, но отрада, Панци – точно сын своего отца. И на этом, пожалуй, довольно, а то наболтаю лишнего, – добавляет она чинно, зажав во рту булавку. Она и так сказала немало лишнего, но Эльфи пока не хватает навыков жизненной арифметики, чтобы сложить воедино все нюансы поведения взрослых, так что смысл этой речи пролетает мимо её сознания.

– Что же, это сплошной заговор лгунов, да? – Голос у Эльфи делается тихий, скорбный, что обычно ей не свойственно, и няня это замечает.

– Любой ребёнок начинает взрослеть с того, что узнаёт, как его пичкали какой-нибудь Великой Ложью. В каждом случае эта ложь разная, но сулит в будущем много зла. Мне вот внушали, что у того, кто от рождения хорошенький, и еда на столе всегда будет. – Она вздыхает и поправляет свои обвисшие локоны. – И смотри, сколько я тружусь, чтобы заработать на хлеб.

– Но папа… он же ни разу не заикнулся ни о чём таком. Может, он просто не знает?

– Не прикидывайся нарочно дурочкой, у тебя плохо получается. Конечно, он знает. – Она делает паузу. – Ты ведь, наверное, не очень помнишь тот день, когда… ну, мы столкнулись с крокодрилусом?

– Нет, – отвечает Эльфи, слегка привирая; пробует свои силы в умении лгать.

– Я всегда подозревала, что твой дражайший отец пытался обратить в веру трёх ни в чём не повинных водяных буйволов, а им это пришлось не по душе. Они сперва пытались добиться от него, зачем это им нужно, а потом, в назидание, прежде чем отпустить его в лагерь, ещё сколько-то погоняли по реке. Но это только мои догадки.

– Это было так давно – считай, всё равно что не было. Но я про этих Медведей – они же совсем рядом с нами, у нас на глазах, но… но скрываются.

– Ну так их и доставай вопросами, если хочешь! – вдруг взрывается няня. – Этих Карликовых Медведей, или кто они там! Твой отец не хозяин тебе, Эльфаба, хотя и любит тебя настолько, что пытается дать тебе свою голову вместо твоей собственной. Я мешать не буду. Только братца с собой не бери. И Нессу тоже. Вернёшься – поболтаем с тобой об этом, но остальным ни слова, а то отец прознает. Он, чего доброго, станет настаивать, чтобы мы вернулись в джунгли, а мне и здесь хорошо. Тут есть полы, заметь! Первое дело – твёрдые полы. И ходить по ним надёжнее. И Нессе лучше – она себя увереннее чувствует. Ты вряд ли замечала, ты же совсем девчонка, тебя в твои тринадцать знай штормит – ни до кого, кроме себя, дела нет. От меня-то тебе что надо: чтобы я разобрала сундук с вещами твоей матери и вы бы потом сторговались с тем лавочником? Ну хорошо, вот этим я тогда и займусь.

32

Как любая тринадцатилетняя девочка – и в то же время совершенно иначе, – Эльфи действительно в основном погружена в себя, в глубины собственной личности. Она порывиста. Она рациональна, но суеверна. Она чутко воспринимает несправедливость, направленную против неё самой, но в отличие от многих детей в уязвимый период раннеподросткового возраста она с той же чуткостью замечает притеснения, что выпадают на долю других.

Возможно, в основе склонности Эльфи наблюдать и замечать лежит желание разгадать тайну Нессы. Её внимание к чужим страданиям – это не совсем сострадание, возможно, его вообще нельзя назвать одним словом. Порой Эльфи бывает эгоистичной, как и любой другой ребёнок, хотя ей не часто удаётся сравнить себя с какими-либо детьми, кроме брата и сестры. В их семье всё сострадание, если так можно назвать снисходительную доброжелательность, – это определённо вотчина отца. Нет, Эльфи – не святая. И становиться ею не намерена.

Поскольку её кожа не переносит воду, Эльфи закономерно нельзя назвать чистым и благоухающим ребёнком. Но, быть может, Животные, менее щепетильные в вопросах личной гигиены, отнесутся к ней с большим доверием, ведь она не пользуется кремами и благовониями.

Ночью, убаюкав Панци, она сворачивается под простыней, скорчившись, как раковина моллюска, словно в родовом спазме, в ожидании – когда же она станет настоящей, станет какой-то другой, не такой, как сейчас, станет собой. Ничем не отличаясь от любой человеческой девочки тринадцати лет. И всё же отличаясь безмерно.

33

На расстоянии Карликовые Медведи, возникшие из подлеска, выглядят забавными и уютными существами, словно вышли прямиком из детской сказки. Очевидно, они пришли к выводу, что Эльфи пришла одна, а не в качестве приманки каких-нибудь охотников, чтобы отвлечь их. Но чем ближе они подходят, тем больше рассеивается сходство с живыми игрушками – Эльфи видела, что такую роль с удовольствием исполняют прирученные кошки и собаки. Скийоти насторожены. Это чувствует даже Эльфи, хотя чтение человеческих эмоций даётся ей с трудом.

И это любопытно.

Искусством светской беседы девочка не владеет и не намерена когда-либо этому учиться. Она сразу идёт в атаку:

– Я не знала, сдержите ли вы слово.

– Слово для нас стоит недорого. Но мы здесь. – Ей отвечает Нери-нери. Лолло-лолло держится в стороне, его косой блуждающий взгляд создаёт впечатление, будто он ждёт появления кого-нибудь более интересного.

– Я хочу узнать хоть что-нибудь, – говорит Эльфи. – После того, как мы встретились, я немного порасспрашивала о говорящих Животных свою гувернантку. Но раньше я ничего о вас не знала. Что вообще бывают такие, как вы. Я чувствую себя такой глупой. Вы все это время были рядом – по крайней мере, поблизости. И при этом вы с нами никак не общаетесь, не говорите. Так что прежде я не знала совсем, совсем ничего.

– Мир не всегда удаётся поделить на «их» и «нас», – отмечает Нери-нери. – Тем не менее, надеюсь, ты не стала рассказывать своим, что мы здесь.

– Ну конечно она всё рассказала, – бурчит Лолло-лолло. – Она всего лишь человек.

Эльфи вздрагивает. Ну и оскорбление.

– Ну, мои брат и сестра, конечно, растрепали, что там произошло. Но я не сказала никому, кроме своей няни, что пойду к вам. И даже ей не сказала, куда именно иду. То есть не говорила, что сюда. В эту кедровую рощу.

– Ты говоришь правду, – подтверждает Нери-нери. – Ты ещё мала, чтобы врать убедительно.

– Ну вы же сказали, что стараетесь держаться от всех подальше. Это разумно. Я бы тоже так делала, если бы могла, так что понимаю. Но у вас так хорошо это получается, что я бы никогда не догадалась, кто вы. А я ведь не дура. Но если вы стараетесь избегать людей, зачем вы кинулись спасать мою сестру, когда она упала в воду? Я думаю, мало кто из квадлингов в таком случае бросился бы вам помогать.

– То есть мы правда собираемся только болтать? – вмешивается Лолло-лолло. – Ради этого мы тут торчим, подставляя себя под удар? Она даже поесть нам не принесла.

– Извините, – говорит Эльфи. – Я не знала, что так положено. Да и дома у нас негусто с едой. Если бы я что-то стащила, возникло бы больше вопросов. А вопросами, как известно, сыт не будешь.

– Не будешь, – соглашается Лолло-лолло. – Но ты, похоже, всё равно пришла только с ними.

– Я хочу знать, почему вы решили спасти мою сестру.

– Спонтанный сиюминутный выбор, – отвечает Нери-нери, – проявить милосердие или пройти мимо. Ну и инстинкт отчасти играет роль. Жизнь есть жизнь.

– Это звучит… э-э… заученно.

– О, ты проницательна. Ладно, скажу честно. Погибнет твоя сестра или выживет, нам особо дела не было. Но когда разгораются человеческие страсти и страхи берут верх над разумом, легко попасть под удар, если ты кто-то вроде Карликового Медведя. Мы рассудили, что будет лучше, если никто здесь не погибнет, раз нас уже заметили в этих местах. По правде говоря, это довольно утомительно – постоянно убегать от толпы. Это большие кошки могут обогнать лунный свет. А мы маленькие, неповоротливые, да ещё и шумные.

– Самая подходящая цель для раззадоренной толпы, – вклинивается Лолло-лолло. – Даже миролюбивые квадлинги иной раз заводятся. Вот потеха-то.

– А если бы прибежали другие люди? И узнали бы, что вы… э-э… ищете тут пропитание.

Нери-нери кривит мордочку круговым движением мохнатого рыльца.

– Даже Лолло-лолло, кривой на один глаз, мигом разобрал, что от тебя она помощи не дождётся. И…

– Я бы сделала всё, что в моих силах, но этого – не могла. Там же вода…

– Не перебивай. Я отвечаю на твои вопросы. Ты показалась нам какой-то странной разновидностью ходячего бамбука, визжащего во всё горло. Мы никогда не слышали, чтобы растение могло так вопить, да ещё и подпрыгивать. Так что нас скорее вело любопытство, чем доброта. Да и вы трое были там одни, без присмотра. Мы решили, что можно рискнуть. Вот теперь я честно сказала всё.

– Я не растение, – возражает Эльфи, не зная, стоит ли обижаться или, напротив, сожалеть, что это не так. Каково это – быть растением?

– Уверена? – ехидно переспрашивает Лолло-лолло. – А смахиваешь на удушающий плющ, как по мне.

– А что вы вообще здесь делаете? – возвращается к своим вопросам Эльфи. – Как живёте? Вас тут что, ну… целая колония? Почему притворяетесь обычными животными, которые не умеют говорить?

– Так безопаснее, – отвечает Нери-нери. – И мы, как видишь, вполне можем сойти за обычных. Вот тебе, боюсь, так не повезёт. Разве что вас сотни, таких же зелёных.

– Она могла бы сойти за болотную жижу, – говорит Лолло-лолло. Нери-нери запускает в него кедровой шишкой.

Эльфи не сбивается:

– Так кто вы? Племя? Группа? Просто кочуете вместе или целый народ? Я не понимаю. Вы могли бы понять друг друга с Обезьяной – если допустить, что бывают говорящие Обезьяны? Как вообще у вас всё устроено?

– Слишком ты настырная, – неодобрительно говорит Нери-нери. – Мы спасли твою сестру – вот и всё, что тебе нужно знать о нашем сообществе.

– Ладно уж. Мы – беглецы, – вдруг сообщает Лолло-лолло.

Нери-нери бодает его мордой.

– Что? – ворчливо огрызается он. – Это ты захотела тут остаться и поговорить с ней. И что, это разговор? Давай завязывать с этими увиливаниями.

Семейные распри – Эльфи это знакомо не понаслышке.

– О, это звучит интересно. Беглецы. Откуда вы бежите?

– Это тебя не касается, – рычит Нери-нери, но Лолло-лолло улыбается – если этот оскал можно назвать улыбкой.

– Если расскажем всё разом, сможем наконец убраться отсюда, – говорит он товарке. – Это и так рискованно: рассиживаться тут с этой малявкой, пусть даже она и не похожа на остальных. Ну, поговорим о том о сём – и в путь.

Он поворачивается к Эльфи:

– Мы пытались работать на пришлых из Изумрудного города, хотя толку от нас на строительстве этой здоровенной подавляющей дороги было мало. Наши лапы не годятся, чтобы укладывать кирпичи. Но когда нашли рубины – о, вот тут мы пришлись к месту. Нас наняли. Нам хорошо платили. Мы ведь ходим под упряжью – вот и возили повозки, гружённые корундом. Работники мы надёжные. Не страдаем чесоткой, как мулы, которых пригнали с севера.

– Лолло-лолло, может, хватит? – вмешивается Нери-нери. – Не сбивайся с мысли хоть раз в жизни. Да, нам платили удобной и сытой жизнью, но свободы у нас не было. Большинству наших сородичей этого было довольно. Но не нам.

– Но не тебе, – поправляет Лолло-лолло. – Я отлично жил в тепле и сытости. Но всё равно ушёл, потому что ты меня увела.

– О-о-о, прикуси язык, если тебе так хочется чего-нибудь горького. Я не стану этого терпеть. Теперь мы свободны, мы здесь; сегодня – наш день.

– Что значит «ваш день»? – спрашивает Эльфи.

– Просто день, – отвечает более волевая Скийоти. – Какой есть. День, когда можно дышать, следить за солнцем в небе, есть, и гадить, и искать тень для дневного сна, и – если повезёт – в полдень красть у людей еду. День, когда нам не угрожают стрелы охотников, хищные бегемоты и ядовитые змеи. День, когда можно поговорить с человеческим созданием, напоминающим побег плюща, и узнать что-то новое! И самое главное – в этот день нам не надо впрягаться в телегу, доверху нагруженную камнями.

Лолло-лолло закатывает свой косящий глаз и притворно зажмуривает оба, изображая, что храпит.

– Полагаю, я кое-чем вам обязана, – говорит Эльфи. – Вы же понимаете, если бы вчера я нечаянно погубила свою сестру, то сегодня у меня был бы совсем другой день, далёкий от того, что ты описала. Так что… что вы хотите узнать?

Нери-нери засовывает в рот несколько побегов бамбука и принимается их задумчиво пережёвывать.

– Кто ты на самом деле? – спрашивает она. – Ты – человек? Или принадлежишь к какому-то другому виду, с каким мы ещё не сталкивались? Ты нас очень заинтересовала. Все эти обычные люди, добрые люди, как они себя называют, никогда не казались нам добрыми. Или интересными. Но кто ты? Как тебя зовут? Мы никогда не встречали таких, как ты, и не можем понять, что ты за существо. Можешь считать это назойливостью, но всё-таки: кто ты есть?

Как может ответить на такой вопрос тринадцатилетний ребёнок, если этот возраст – поистине вершина одиночества?

– Я сама для себя загадка, – наконец отвечает Эльфи. – Но, возможно, не больше, чем вы – для себя.

– У всех нас внутри есть что-то, что делает нас нами, – говорит Нери-нери. – То, что существовало ещё до нашего рождения, чтобы затем проявиться в нас, и что останется после нашей смерти. Мы не знаем, как это назвать, да, может, у него и нет никакого названия. Но оно разное у каждого из нас. Меня оно сделало Скийоти, а не улиткой, не цаплей и не кузнечиком. Твоего брата оно делает мальчиком. А тебя – тайной.

– Мой отец – священник, может, лучше спросить у него? – Эльфи начинает казаться, что на неё чересчур наседают. – У него есть целый свод правил, объясняющих, почему всё устроено так, а не иначе, а у меня ничего такого нет. Я всего лишь ребёнок, который говорит с Животными. Я не могу ответить на твои вопросы. Я ничего этого не знаю.

– Может, и не знаешь, – соглашается Нери-нери, – а может, и знаешь. Вижу, мой вопрос тебя расстроил. Хочешь банан? У нас тут есть запас.

– Запас ограничен, – возражает Лолло-лолло, резко пробудившись от притворной дремоты.

Эльфи качает головой:

– О таком можно спросить кого угодно. И он не обязательно должен быть как я, странным и зелёным от кончиков ногтей до корней нечёсаных волос. Отчего тогда не спросить у банана, почему он банан?

– По той же причине, по какой ты пришла к нам: потому что ты умеешь разговаривать, и мы тоже. От банана ты ни слова не услышишь.

– Мой отец говорит, что вам только кажется, будто вы существуете на самом деле.

Нери-нери пожимает плечами.

– Ну и что? Прямо сейчас мне кажется, что существуешь ты, и это меня интересует гораздо больше.

– Почему это вообще тебя заинтересовало?

– Ты – идея, – объясняет Нери-нери, – которая не приходила мне в голову, пока я тебя не увидела. Новые идеи толкают нас вперёд – благодаря им мы перемещаемся из «до» в «после». Я не знаю, кто ты или что ты и почему ты выглядишь словно ходячие джунгли, но моё представление о самой себе после нашей встречи тоже изменилось. Тебе – кстати, как тебя зовут? – не нужно меня ничему учить, тебе достаточно просто быть тобой.

Эльфи уже собирается назвать Нери-нери своё имя, но вдруг улавливает, что необдуманный, но прямой и искренний ответ Карликовой Медведицы будто бы предлагает ей редкую возможность – ненадолго замереть. Она открывает рот и тут же снова закрывает. Такое с ней случается не часто. Обычно ей нечего противопоставить своему порыву шумно нестись наперерез мгновению, реагировать быстрее мысли. Но вот она молча сидит на солнце и смотрит на Медведей, а те глядят на неё в ответ. Обе стороны изучают друг друга. Такова тайная сила человеческого изумления: оно может охватить тебя так тихо, исподволь, что если не замрёшь, то и не заметишь.

В этот миг – исключительно редкий в её жизни – Эльфи всем своим существом погружается в терпеливое ожидание. Она обхватывает свои голые зелёные коленки тонкими зелёными руками. Ветер играет неприбранными прядями волос у неё на лбу, и она позволяет им щекотать кожу. Внизу, у подножия поросшего кедрами склона, ждёт Оввельс – стройные заросли геометрически правильных построек. Плавучие бассейны и сады на окраине усеяны бледными цветами. Ветер доносит неразборчивые обрывки звуков маленького городка. Повсюду что-то происходит – и вместе с тем не происходит ничего особенного. Обычный старый мир, как есть.

– Я ничего не дала вам, – наконец говорит она Карликовым Медведям. – Вы остались тут вопреки здравому смыслу, чтобы расспросить меня, а оказалось, что я не стою такого риска. Куда вы направитесь, когда уйдёте отсюда?

– Об этом никому не нужно знать, так безопаснее, – отвечает Нери-нери.

– Когда мы были наёмными рабочими и нас хорошо кормили, нас защищало то, что мы держались все вместе, – добавляет Лолло-лолло. – А теперь мы беглецы. Всё благодаря её идее о свободе. Свободны жить впроголодь и в бегах. Вот радость-то.

– У тебя столько вопросов, – произносит Нери-нери. – Для твоего народа это редкость. Так что спасибо тебе за это: ты подарила нам опыт встречи с человеческим любопытством. Пока ты даже не можешь толком высказать свои вопросы – и, может быть, никогда не сможешь. Неважно. Да, мы говорящие Животные, но вовсе не самые умные. По сравнению с другими мы деревенская чернь. Мы ничего не знаем о мире, выходящем за рамки нашей маленькой жизни. Но некоторые другие Животные знают. В большом мире ты ещё встретишь образованных Животных. В твоих глазах я вижу любопытство – и для нас это подарок. До этого мы редко замечали в глазах людей – наших работодателей – интерес к чему-либо, кроме выгоды. Но мы простые создания. Мы – беглецы, вынужденные скрываться. Найди кого-нибудь ещё, кто сможет ответить на твои вопросы о Животных. Мы спасли твою сестру, но тебе мы помочь не сможем. Это тебе придётся сделать самой.

– Это значит, что беседа окончена? – спрашивает Эльфи.

Скийоти не отвечают – им не знакомы правила приличия. Они поднимаются и уходят: не попрощавшись, ни разу не обернувшись через плечо. Движутся дальше по гребню холма, под кедрами, – словно мохнатые валуны, выкатившиеся подышать свежим воздухом.

34

В представлении Эльфи теперь Скийоти должны затаиться на какое-то время, а с ней больше не видеться – они ведь уже получили от неё всё, что она могла дать. А дать ей, по правде говоря, было особенно нечего. Их не в чем винить. Она сама поступила бы так же. Если считать это повадкой Животных – может, и она в каком-то смысле Животное? Ресурсы нужно беречь. Она всегда будет пренебрегать светской болтовнёй: не только в Шизе, но и позже в Изумрудном городе – везде, всю жизнь. Пустая трата времени.

Эльфи наблюдает за Медведями, пока они не скрываются в подлеске. Потом встаёт и направляется вниз по склону, обратно в дом Лей Лейлаани, всем сердцем надеясь, что её исчезновение осталось незамеченным. Она защищает не только себя, но и – запоздалая утешительная мысль – Скийоти тоже. Ей пока не до конца понятна идея общения с врагом, но инстинкты говорят ей: берегись. Ради них, если не ради себя, берегись.

Когда Эльфи возвращается в их комнаты в просторном доме среди ветвей, няня уже роется в сундуках, извлекая длинные шали и нарядные платья, сохранённые в память о бедной Мелене. Относит их к окну, на свет, разглядывает швы. Вот платье с благотворительного бала, с яркими синими и лиловыми воланами, – как новенькое даже после долгого хранения в глухом сундуке.

– Не знаю, правда ли стоит с этим расставаться – с лоскутками, что остались от моей драгоценной куколки, – сетует няня. – Я ведь с пелёнок её растила. У меня и вовсе ничего от неё не останется, если я отдам тебе всё это для сделки с торговцем, Эльфи.

– Ну… у тебя есть я, и Несса, и Панци, – возражает Эльфи. – Мы тоже можем быть сувенирами – памятью о маме.

– Так это не одно и то же. Сувениры напоминают о благословенном счастье прошлого – причём молча. От них никак не ждёшь, что они станут огрызаться в ответ. А ты редко затыкаешься.

Эльфи пожимает плечами. Ну и что.

– А вот в этом платье была твоя мать в ту ночь, когда сбежала со своим избранником. Я берегла его, чтобы ты вышла в нём замуж.

– Тем более ничего страшного, потому что я замуж не выйду.

– Это говорит каждая девчонка в твоём возрасте. Ладно, нечего плакать о прошлом. Если старое приданое Мелены купит нам возможность сбежать из этой болотной глуши – пусть будет так. Может, я и таскала их с собой все эти годы, потому что чуяла: эти наряды когда-нибудь пригодятся. – Она начинает складывать платья, словно церковное облачение, но Эльфи выхватывает верхнее.

– Вот это старый торговец оценит. Обменяю его на сведения о Черепашьем Сердце. Что ещё ты нашла?

– Не раздавай всё подчистую, оставь что-то на чёрный день, – советует няня. И тут из-под шнуровки свёрнутого корсажа выскальзывает небольшой флакон с густой зелёной жидкостью. – Ах да, вспомнила, Мелена подарила мне это за службу семье, – поспешно бормочет няня, но Эльфи успевает схватить бутылочку.

– Это одеколон? – спрашивает она.

Няня, прищурившись, смотрит на Эльфи:

– Это что-то вроде бромида. Когда чувствуешь себя особенно паршиво. Твоя мать пила его по капельке, осторожно. Тебе это незачем, Эльфи.

– И тебе незачем, – парирует девочка. И тут уж няне нечего возразить.

Она со вздохом наблюдает, как Эльфи прячет флакон в карман.

– Вот бы нам, наконец, закончить эту бездарную погоню за искуплением – глядишь, перебрались бы в места посуше. Может, и твоя беда от плесени, уж не знаю. Ладно, постарайся сбагрить это пышное старьё за какую-нибудь полезную информацию. Твой отец и не заметит, что платье пропало, – мирские дела его не волнуют. Ты уж окажи нам всем услугу, Эльфи: выторгуй что-нибудь стоящее.

Эльфи отправляется в лавку торговца, расположенную в ветвях дерева. Подозрительный старикашка упаковывает какой-то заказ в свободную обёртку из плетёного тростника. Снаружи, на веранде, ждёт симпатичный юноша, со скучающим видом покуривая папироску из пергенея. Он вроде бы ненамного старше Эльфи. А может, и намного – кто их разберёт, этих человеческих самцов.

– Так значит, это не просто сплетни, и ты правда существуешь, – протягивает молодой покупатель, разглядывая Эльфи. – Говорящая спаржа на ножках.

– Я пришла поговорить с хозяином, – огрызается она, а про себя думает: «Ну вот за такого я бы не вышла, что бы ни случилось, – он бы только насмехался надо мной и вот только что это доказал».

Она дожидается завершения сделки – покупатель неторопливо удаляется – и после этого говорит торговцу:

– У меня для вас предложение.

Бухает на прилавок красного дерева четырёхугольный свёрток ткани и озвучивает условия: дома есть ещё один, в таком же состоянии.

– Узорчатый шёлк… – бормочет торговец, на ощупь оценивая тонкость выделки. – Уже не в моде. Не стоит почти ни гроша. Впрочем, пожалуй, я его возьму. Что до ваших розысков – дело непростое, потребует времени. Могу попытаться, но не обещаю, что непременно найду вашего Черепашье Сердце. Этого Челоону.

– Эм, сам он мёртв, его вы точно не найдёте. Я вам уже говорила. Нам нужно отыскать его клан или племя. В обмен на эту ткань.

– Если остальные вещи, о которых ты упоминала, в не худшем состоянии, это будет честная плата за мои труды. Но договор останется в силе, даже если все зацепки окажутся пустыми. Иными словами, назад пути не будет.

– Я принесу второе платье сегодня или завтра. Ну что, мы в расчёте?

Он замолкает и задумчиво прикладывает палец к поджатым губам. Эльфи почти слышит, как в его голове роятся мысли.

– Не совсем, – наконец говорит он. – Остаётся ещё разбитое окно.

– Я тут ни при чём!

– Слушай. Я видел того бородача – который поджидал тебя там, внизу. Видел, как вы поспешно ушли. Кто-то из вас должен возместить ущерб. Так заведено у нас в Оввельсе. Поработай у меня несколько недель. Будешь продавщицей в лавке. У меня в этом году нет работников, а я, между прочим, не молодею. Отработаешь стоимость нового окна, помогая в праздники. Скоро начнётся горячая пора.

Он дёргает плечом в сторону оконного проёма. Он затянут тканью бледно-сливового цвета, с нашитыми кое-где сушёными зеленными жемчужинами – точно улитки на шелковице. На просвет видно, что рама у этого окна необычная: не прямоугольная, а в виде скошенного овала, точно большой глаз, с одной стороны слегка прикрытый веком. По углам рамы вставлены несколько кусков чистого стекла, чтобы конструкция держалась. Разбилась только центральная часть, сам глаз.

– Мне придётся спросить у отца насчёт работы. Скорее всего, он не разрешит.

– Сделка двойная. Я не возьму ткань и не стану искать твоего этого… Черепашье Сердце, если ты не согласишься помочь мне хотя бы немного. Работников нынче не найдёшь, а одному мне уже тяжеловато.

– Я ничего не смыслю в тканях, и, мгм, мне это совершенно не интересно.

– А я что-то не припомню, чтобы спрашивал, чем тебе интересно заниматься. И что ты там знаешь и чему способна обучиться. В моде ты точно ничего не смыслишь! Так что забирай свою взятку и возвращайся с ответом. Решишь слинять – напущу на тебя шерифа. Я знаю, что твоя семья поселилась у старой вдовы Лейлаани. Видишь, я умею добывать сведения, вот тебе доказательство! Жду тебя завтра утром, после завтрака, с той другой тканью, и тогда заключим сделку. Пункт первый: в обмен на ткань я попытаюсь разузнать что-нибудь о твоём Черепашьем Сердце. Пункт второй: в уплату за замену окна ты начинаешь работать завтра. Работаешь до полуденного перерыва. Обедом я тебя кормить не собираюсь, так что и не надейся задержаться.

– Если я и соглашусь, – говорит Эльфи, – то только из-за того обстоятельства, что это нужно, чтобы помочь отцу найти родню Черепашьего Сердца. Я не собираюсь признавать вину за ваше дурацкое разбитое окно. Мой отец – верующий человек. Он и яичной скорлупки старается не разбить.

– Я согласен сделать вид, будто ни в чём его не обвиняю. Устроит?

– Я даже не знаю, как вас зовут, – говорит она.

– А обязательно заходить так далеко? Если тебе надо – сама разузнай. Я с тобой возиться не собираюсь, я тебе не добрый покровитель. Убирайся отсюда.

35

Вернувшись в съёмные комнаты, Эльфи без большого удивления узнаёт, что отца идея работы нисколько не смущает.

– Тебе пора начать учиться какому-то делу, – говорит он. – Какой-нибудь ушлый делец мог бы заморочить голову юной необразованной девчонке из глубинки. Но не он. Он порядочный человек, Лей за него ручается. Я всё проверил.

– Всё равно я не понимаю, откуда взялся тот камень, что разбил окно, – говорит Эльфи испытующе. Она в жизни не произносила более неискренней фразы. – Кто его бросил и зачем?

– Не удивлюсь, если это был Панци, маленький проказник, – говорит няня с нежностью, прижав к груди растопыренные пальцы, прикрыв глаза в притворном умилении.

– Няня, он тогда был дома с тобой.

– Это нас мало интересует, – отмахивается Фрекс. – Возможно, у его лавки есть конкуренты, которые хотят вытеснить её с рынка. – Он снова утыкается в свою книгу, ведя пальцем по колонке мелко набранного текста.

Ни няня, ни Эльфи не упоминают, что собираются обменять свадебное платье Мелены на сведения о Черепашьем Сердце. Фрексу в любом случае было бы всё равно, так что незачем беспокоить его подробностями.

– Бьюсь об заклад, это один из Карликовых Медведей, – влезает Панци. – Ну, тех, в садах лагуны. Вообще-то они были жутковатые. И разговаривали странно: как куклы, которых мы видели на кукольном кораблике.

– Заткнись, глупый мальчишка! – шикает его самая старшая сестра.

36

На следующий день Эльфи выходит на работу; у неё с собой свёрток со вторым платьем и пара болотных слив для перекуса. Старик, которого, как рассказала Лей, зовут Унгер Биикс, уже ждёт её. Он налил для своей новой помощницы чашку чая – и чай ещё горячий.

– Узелок свой оставь в подсобке и возвращайся, потолкуем.

Старик – он кивком подтвердил, что его имя Унгер, и разрешил Эльфи так его звать, но только уважительно, – подаёт ей чай и тут же устраивает небольшой экзамен: счёт, потом чтение. Цифрам Эльфи обучила няня («Пригодится, если решишь стянуть из общей копилки монетку-другую, главное – не переборщить, а то заметят»), буквам – Мелена, когда однажды среди лета ей стало скучно. Священными текстами для чтения её снабжал Фрекс – но через них она продиралась с трудом. Чтение – не её сильная сторона, хотя Унгер признаёт, что у девочки неплохо развито математическое чутьё – в придачу к неуёмному любопытству.

Они допивают чай – в жизни Эльфабы это, возможно, первое светское мероприятие, в котором ей доводится участвовать собственной зелёной персоной, а не в густой сумрачно-лиловой тени няни или отца. Потом Унгер показывает Эльфи кладовую. Трогать свои драгоценные товары не позволяет – опасается, что она испачкает их зеленью.

– Со временем я откажусь от этого суеверия, – признаёт он, – но не сегодня.

Он осторожно разворачивает свёрток, принесённый Эльфи, разглаживает ладонью складки. Коротко хмыкает сквозь зубы: скупой звук одобрения.

– Фасон несколько старушечий, – замечает он. – Не дотягивает до того, что ты принесла раньше, но для здешних покупателей, так и быть, сгодится.

Он объясняет Эльфи, как измерять ткань, – пока она может только смотреть, никто не доверит ей ножницы. Показывает таблицу цен. Пытается разъяснить свою хитрую систему продаж: он чуть завышает цену для богатых щёголей, но негласно делает скидки тем, кто попал в беду, – к примеру, новоиспечённым вдовцам или сиротам.

– Но многие будут врать, будто остались без матери, – предупреждает он. – Каждый праздник у нас тут возникает покойных матерей чуть ли не вдвое больше, чем живёт людей в Оввельсе. Не верь скорбящим напоказ: чем пышнее показной траур, тем сомнительнее утрата.

– Я вообще не буду ни с кем разговаривать.

– Пожалуй, разумно. А пока возьми метлу и подмети веранду.

Эльфи никогда раньше не держала в руках метлу. Палатки стояли прямо на земле – никакой нужды подметать. Сказать, что девочка орудует ею неуклюже, – ничего не сказать.

– Со временем начнёшь ощущать её продолжением руки, – обещает Унгер, наблюдающий за ней с порога. – Стой, дурочка, там покупательница! Не вздумай мести листья ей на голову!..

Слишком поздно. Посетительница возмущённо взвизгивает: на её головную вуаль сыплется целое облако пожелтевших стручков.

– Встань в угол и не строй гримас, – шипит Унгер. – Твоя улыбка всё равно неискренняя, выглядит пугающе. Доброе утро, дражайшая Парваани. Чашечку чаю?

– Что это за чудовище?.. – отзывается Парваани, добравшись до верхней ступеньки. Сбрасывает вуаль, отряхивает её – листья и пыль разлетаются по веранде обратно, и Эльфи явно придётся заново орудовать метлой. – В каком базарном ряду ты подобрал её, Унгер Биикс?

– Давай-ка мы перейдём сразу в выставочный зал, – говорит он. Эльфи мерещится в этом некое проявление доброты: он предпочёл не сплетничать о том, как познакомился со своей новой помощницей, – по крайней мере, при ней. Но, когда двое взрослых скрываются за дверью, она всё же слышит его мрачное бормотание:

– Не знаю, что мной двигало: то ли любопытство, то ли духи под локоть толкнули…

Так и складывается их неустойчивое соглашение – Эльфи и Унгера. Если оно развалится (а так, вероятно, и произойдёт), Эльфи просто сбежит. Как Скийоти. Она делает это ради семьи – в её понимании того, что значит семья. Ей не с чем сравнивать: они всегда жили в глуши, одни-одинёшеньки.

Её семья пока не торопится испытывать признательность. Ведь неизвестно, сдержит ли этот Унгер свои обещания. Может быть, он попросту пользуется их бедой и бесплатной рабочей силой. На третий вечер после выхода Эльфи на работу Фрекс устраивает Лей допрос:

– Ты уверена, что Эльфи ничего не угрожает? Никакая информация, которую может раздобыть этот Унгер, не стоит риска, если у него окажутся какие-то грязные намерения в отношении моей дочери.

– Я же говорила, он человек женатый, – вздыхает Лей, которая предпочла бы сама снова выйти замуж (и нередко напоминает об этом своим постояльцам). – У него даже несколько семей по дальним болотам. Жёны и дети. Плодить-то детей любит, но все знают, что торговые дела ему важнее родительства.

– Может, и мне надо было в торговлю податься, – бурчит Фрекс.

– Если хоть намёк на что непотребное услышу, глаза ему ложкой выцарапаю! – возмущённо вклинивается няня. – Да ещё зубчатой, для грейпфрутов. Эльфи, ты, конечно, учись у него, у этого Унгера, но чтоб всё было пристойно! Что он тебе поручает? Мне надо знать про весь день, минута в минуту.

– Да ничего особенного. Кажется, тут скоро какой-то праздник, вроде Лурлинских святок, только называется иначе. Сэент или как-то так. Там зажигают свечи, готовят особую еду, ещё принято дарить друг другу подарки с крылышками. Странно. Унгер говорит, это, наверное, пошло от старой легенды о том, как первые квадлинги добрались сюда издалека, через смертоносные пески. В легенде говорится, что они прилетели – иначе бы никак не выжили.

– Всё та же суеверная дурь, – фыркает Фрекс, – такая же тухлая и пыльная, как набор баек о Лурлине. Даже в голову не бери. Сэент! Пустые хлопоты праздных и невежественных.

– Тебя самого прихлопнет Лурлина за твоё ехидство! – обещает няня. – Когда-нибудь, как руки у неё дойдут.

Эльфи продолжает:

– Унгер учит меня шить. Люди приходят со своими куколками, скрученными из сухих лоз, косточек и всего такого, а наша работа – вырезать крылышки и приделывать к ним. И даже если вначале такая кукла выглядит совсем мёртвой и бездушной – стоит пришить к ней крылья из мягкой узорчатой ткани, и она становится волшебной. Должна признаться: хоть я терпеть не могу игрушки и кукол, но в этом что-то есть.

– Я бы хотела такую, – говорит Несароза. – Крылатую игрушку. Крылатую Ниннакинс!

– Языческая чепуха. Искушение и пустая забава, – отрезает отец.

– Да пусть бы девочка порадовалась, – вступается Лей, которая прежде никак не комментировала правила, установленные в семействе Тропп. Фрекс морщится, но спорить с хозяйкой дома не рискует. Он поднимается и уходит из дома мрачно бродить по городку. Его попытки собрать хотя бы крошечную паству пока не увенчались успехом.

– Я тоже хочу куклу, – заявляет Панци. – Тогда я бы мог убивать её много-много раз, и она бы всё равно не умерла – она же и так мёртвая.

– Вы все больные на голову, – заключает няня. – И все заставляете меня переживать. Эльфи, если уж ты учишься вырезать крылья и шить, сшей мне парочку больших, на мой рост, ладно? Лучше всего из утреннего платья твоей матери – ведь её поступки и загнали меня в эту глушь. Уж я бы махнула отсюда, из этой грязищи, на покой, обратно в Колвен-Граундс. Ничего дурного не хочу сказать, – добавляет она в сторону Лей и с примирительным видом поджимая губы, – грязища здесь поприятнее, чем в других местах, но разве от этого лучше?..

37

Эльфи ещё дважды поднимается на холм, где во второй и последний раз видела Cкийоти. Зовёт их по именам, как запомнила, хотя, возможно, немного их коверкает:

– Лолло-лолло? Нери-нери!

Но не кричит во всё горло. Это некоторая уловка, попытка осторожно выманить беглецов из укрытия – вроде бы крик, но громким шёпотом. Заорав во всю мощь своих лёгких, она могла бы привлечь сюда полгорода. Но какой от этого прок Скийоти?

Так что, может, они и здесь, но не желают показываться снова. Они уже узнали от Эльфи всё, что хотели. Сами они ей ничем не обязаны. А чего ищет она? Их дружбы? Но что она знает о дружбе? Она едва понимает это слово.

Оба раза она возвращается в город поздно, опаздывает на работу, и Унгер встречает её колкостями. Ещё раз – и уговор сорвётся.

«Скийоти сами найдут меня, когда захотят», – заключает она про себя и возвращается к своим новым обязанностям.

Эльфи учится управляться с ножницами и иглой. Учится шить. Колет руки до крови. День за днём происходит что-то новое, но спустя несколько дней становится привычным. Пожалуй, даже однообразным. Её не покидает горячее желание каким-то непостижимым образом призвать Скийоти и разузнать побольше – о чём? Она и сама не знает.

Она даже не представляет, что ей предстоит узнать, – и это во многом подпитывает её волнение.

По крайней мере, искусством пунктуальности Эльфи овладевает быстро. Каждый день она приходит в лавку первой. Отпирает дверь ключом, спрятанным под каким-то каменным идолом в виде женщины с рыбьим хвостом вместо ног. Достаёт метлу и подметает веранду – да, метла и впрямь стала лучше её слушаться, как и предсказывал Унгер. Потом принимается за полы в салоне и мастерской.

Для починки, которой Унгер занимается в часы затишья, Эльфи раскладывает нитки по порядку цветов радуги – насколько получается. Некоторые трудности вызывают чёрный, серебряный, золотой и бронзовый. И розовый – он никак не желает казаться оттенком красного, хоть Унгер и твердит обратное. Белый всегда идёт в самом начале, слева, хотя бы об этом можно не задумываться. Но вот чёрный, на её взгляд, не противоположность белого – скорее нечто родственное ему. Унгера её восприятие цветов приводит в отчаяние.

Вечером накануне Унгер вытаскивает из запасов те рулоны тканей, которые по его замыслу понадобятся для работы на следующий день. Утром Эльфи по одному взваливает тяжёлые рулоны кричащих цветов на худое плечо и переносит их из подсобной комнаты в салон. Вставляет в резные держатели, встроенные в стену. Некоторых людей пьянит близость красоты, – о сплошной поток переплетающихся алых роз, спускающийся поверх сияющего лазурного пике! – но на Эльфи это зрелище не производит впечатления. Зато она охотно слушает птиц на деревьях за большим овальным окном, в котором до сих пор не заменили стекло. До прихода Унгера Эльфи даже приподнимает полупрозрачную ткань, чтобы птиц было ещё и видно. Она всякий раз надеется, что те залетят внутрь: ведь она вырезает крылья в подражание птичьим. Иногда птицы и впрямь влетают в дом, но, мечась в поисках выхода, пачкают мебель, и Унгера раздражает помёт.

Эльфи готовит ножницы, разметочный ролик и мерные ленты, кладёт их на латунный поднос в нужном порядке. Достаёт неглубокую миску с кусочками белого мела, которым Унгер размечает по ткани длину отреза. На столике для инструментов с маленькими железными колёсиками она раскладывает полтора десятка трафаретов разного размера – для вырезания крыльев. Трафареты сплетены из тростника и потому быстро обтрёпываются. Иногда по утрам она растапливает основание свечи и, пока воск цвета слоновой кости ещё мягкий и тёплый, капает им вдоль краёв, укрепляя их. Так образцы служат дольше.

Собственные движения кажутся ей суетливыми, но это не слишком её волнует. Унгер очень придирчив. Эльфи выравнивает бумажные квитанции, прижимая их сверху маленькой латунной обезьянкой, чтобы не разлетались. Готовит гусиное перо, рядом ставит флакон алой туши с рубиновой стеклянной пробкой. Все эти изящные вещицы будто созданы для дворцовых покоев, хотя это всего лишь лавка. Эльфи не вполне понимает, как эта обстановка сказывается на делах, но догадывается: общий тон имеет значение.

Как только лавка открывается, она старается держаться при Унгере, подчиняясь его односложным распоряжениям. При покупателях почти всегда помалкивает. Здесь, в этом искусственном мирке, Эльфи особенно остро ощущает, насколько выделяется, – и поэтому учится не отрывать взгляд от работы. Не из соображений приличия – ей действительно не хочется привлекать внимание тех, кто и так изо всех сил делает вид, будто её не существует.

Когда покупателей в лавке нет, Унгер приносит Эльфи чай, следит за её работой, критикует неровные стежки и заставляет перешивать всё заново, называя небрежность леностью. Но нельзя сказать, будто он в чём-то её обижает. Он порядочный человек и любопытство своё держит в узде, не лезет с расспросами, как иногда делает Лей (по вечерам та ещё и выпивает).

Унгер сам кроит и шьёт не менее усердно, чем Эльфи, порой усаживаясь напротив неё за рабочий стол. Сам он уже не молод – по её прикидкам, старше её отца. Глаза у него уже утратили остроту, и ему трудно выполнять мелкую работу, но он всё равно это делает. Он учит Эльфи необходимой аккуратности плотного стежка. Вздыхая и кряхтя, поднимается на ноги и тяжело идёт ко входу в салон – каждый раз, когда заходит новый посетитель. Клиенты хотят купить или продать ткань, заказать крылья или ещё что-то мелкое, а порой даже одежду, хотя такое случается не часто. Жителям Оввельса незачем красиво наряжаться: всё равно дорогую ткань зальёт дождь, замарают грязь и мусор.

Унгер обрабатывает своих клиентов с таким обаянием и мастерством продавца, что это невольно восхищает Эльфи, хотя она не до конца понимает принцип его работы. Нельзя сказать, что ведёт себя льстиво или фальшиво, хотя личного расположения в его отношении не чувствуется. Степень его внимания к собеседнику меняется с каждым новым предложением, с каждым мигом – всё то время, пока человек колеблется, прежде чем достать деньги и совершить покупку.

Однажды днём Эльфи несколько раз подряд укалывается иглой до крови. Она сидит, посасывая сразу два пальца, чтобы не закапать кровью отрез ткани перед собой: сливочно-белый шёлк, усыпанный сонными цветами фуксии. Унгер приносит небольшой каменный флакончик с мазью. С ней ранка быстрее затянется, но пальцы нужно забинтовать, чтобы жирная мазь не испортила ткань. Эльфи позволяет ему нанести мазь на кончики её пальцев. И вдруг ощущает острое желание заплакать – сама не понимая отчего. Он так… заботливо к ней прикасается. Отсчитав достаточно времени, чтобы это не выглядело грубостью, она выдёргивает руку и спрашивает:

– А почему в этом городе совсем нет мальчишек?

Вопрос его ничуть не смущает.

– Почтенная вдова Лей наверняка уже всё тебе рассказала. Как только мальчикам исполняется семь лет, их отвозят на восточные топи, в двух днях пути отсюда, собирать зеленной жемчуг. Там они работают лет десять-пятнадцать, пока не разовьётся гниль лёгких. Жемчуг – наше главное богатство; не только для Оввельса, но и для всей этой части Страны Оз. Рынок сбыта поистине необъятен, но и сами болота порой кажутся не меньше. Только мальчики могут нырять достаточно глубоко. У них самый подходящий вес: меньше массы значит меньше сопротивления, да ещё и природная гибкость – естественное преимущество. Часть девиц и молодых женщин с определённого возраста переселяются в общинный дом, пока не выйдут замуж. Но всё равно им приходится дожидаться, пока парни отработают своё в жемчужном промысле. Вот они и выскакивают за первого встречного, да поскорее. С гнилью в лёгких многие умирают рано, а юные невесты хотят как можно дольше прожить в браке. Ты, наверное, уже заметила, что не только достопочтенная вдова Лей вынуждена вести дом в одиночку. Это скорее правило, чем исключение.

– Но ты как-то избежал гнили лёгких.

– Пуще всего я избегаю сплетен, чего и тебе желаю. Но если ты хочешь тут пообщаться с каким-нибудь зелёным мальчишкой, тебя постигнет жестокое разочарование. У нас не водится зелёных мальчишек.

– Ничего такого я не жду. Слушай, по-моему, к нам кто-то поднимается.

Унгер встаёт и выходит к двери поприветствовать посетителя – но на крыльце никого нет. Он даёт Эльфи вернуться к работе, и прервавшийся разговор утопает в сонной полуденной тишине. Однако прежде чем закрыть лавку, Унгер достаёт из запертого ящичка несколько зеленных жемчужин и ссыпает в латунную подставку для благовоний. Они похожи на белёсые горошины: одна крупная, величиной с подушечку большого пальца, другие помельче – с перламутрово-розовым отливом, или цвета слоновой кости, или с лёгким лимонно-зелёным подтоном. Нежные, бледные, сияющие отражённым светом. Со временем зеленные жемчужины твердеют, но сразу после сбора их можно проколоть иголкой и нанизать на нить. Из них делают ювелирные украшения или декоративную отделку для ткани – по-разному. Унгер тоже использует их для отделки – если у клиента достаточно толстый кошелёк.

Эльфи из вежливости берёт в руки несколько жемчужин, рассматривает ближе. По большей части ей чужда притягательность красоты. Унгер вновь бережно запирает драгоценные горошины в ящичке, как только девочка возвращает их. Вслух они это не обсуждают.

Она начинает задерживаться в лавке на обед, а то и до сумерек. Дома в тот вечер она жалуется на работу, на израненные пальцы. Няня принимается охать и ворковать, отец и Панци привычно не обращают на неё внимания, но Несса вдруг заявляет:

– Хотела бы я тоже там работать. Возьмёшь меня с собой, Эльфи? Я наверняка смогу принести хоть какую-то пользу.

– Какую? Перекусывать нитки после шитья?

– Какая ты противная. Я могла бы просто сидеть там, быть привлекательной и разговаривать с посетителями, ожидающими, когда ты закончишь. Вряд ли ты, с твоим языком, умеешь развлекать кого-то беседой – да и в работе, скорее всего, не очень расторопна.

– Может, и так, но я, по крайней мере, смогу поднять нитку, если оброню.

От усталости или от гордости, но Эльфи заходит слишком далеко. Несса горько бормочет:

– Всё бы на свете отдала за то, чтобы вдеть нитку в иголку и уколоть до крови палец.

После этого Эльфи больше не жалуется, по крайней мере при сестре.

38

Подумать только: Эльфи сумела заключить целых две сделки.

Первая – в обмен на унесённые тайком платья и накидки её покойной матери Унгер занимается поисками сведений о Черепашьем Сердце и о его родне, спустя одиннадцать лет после смерти квадлинга. Если этих людей вообще можно найти, если кто-то из них жив. Унгер берётся за дело всерьёз – по крайней мере, так это выглядит со стороны. В какие-то дни он уходит из лавки на час-другой, чтобы навести справки на каком-нибудь постоялом дворе или в приёмной. «Очень много мороки – поручать одним людям расспрашивать других людей и ждать, пока по этой цепочке пересудов вернутся ответы, – объясняет он. – Не стоит торопить события. Смотри, что ты творишь: это надо кроить по косой, а ты всё разметила неправильно. Ещё немного, и извела бы всю ткань – и батрачила бы на меня до следующей шакальей луны».

Вторая сделка – Эльфи помогает Унгеру в лавке, чтобы оплатить замену разбитого окна, даже если оно разбилось не по её вине. Она просто оказалась рядом, когда какая-то птица с камнем в клюве налетела на стекло. Или ребёнок, заигравшись, ненароком расколотил окно и сбежал незамеченным. Но Эльфи уже перестала напоминать об этом Унгеру. Она смирилась. Дело даже не в том, что ей нравится работать на Унгера – хотя ей и правда нравится, – но ей приятно, что у неё есть занятие, никак не связанное с семьёй.

Однажды утром, в отсутствие Унгера – тот относит заказ прикованному к дому клиенту, – в лавке снова показывается тот парень, что в первый день отпустил язвительное замечание о цвете лица Эльфи. Теперь он вернулся, чтобы оплатить счёт.

Он худощав, как и большинство квадлингов, – но в его худобе, в его неслышной поступи ощущается какая-то хрупкость. Уже познав секреты счетоводства, Эльфи принимает у него монеты и векселя, выдаёт расписку и записывает полученную сумму, хотя не знает, на чьё имя занести платёж, и не решается спросить. Всё это время ей чудится, что он сверлит её взглядом – сама она не поднимает глаз, – будто хочет разглядеть, зелёная ли кожа у неё под волосами.

– У вас есть ещё вопросы, сэр? – осведомляется она.

Она лишь механически повторяет то, что, по её мнению, сказал бы Унгер, хоть и не может в точности воспроизвести его манеру речи, в которой льстивость сочетается с искренностью. У неё получается отрывисто и резко.

– Я просто задумался о том, откуда вы прибыли к нам и как долго здесь пробудете, – отвечает он неопределённым тоном, который Эльфи затрудняется разгадать – однако её смутно напрягает, какой оборот принимает беседа.

– Даже так? А я вот гадаю, долго ли вы здесь пробудете. У меня и других хлопот полно.

Выходит, что и разговор с ним – хлопоты. Ненамеренная острота, но её тем не менее радует, как это у неё получилось. Она вручает ему расписку, неглубоко, лишь чуть-чуть подаваясь вперёд, кланяется – как бы отпуская его жестом.

Он продолжает как ни в чём не бывало:

– Вы точно не отсюда.

– А вы отчего-то не добываете на болотах зеленной жемчуг, хотя по виду совсем юнец, молоко на губах не обсохло. Интересно, почему вам дозволено этого не делать?

– Вот как, вам, значит, это интересно? – отвечает он тоном поддразнивания. – Если человек родился в клане вождя, ему кое-что прощается.

– А если девушка работает в лавке – ей не прощается ничего, – заключает Эльфи. После чего поворачивается к нему спиной, открывает на другом столе учётную книгу и вперивает взгляд в страницы, делая вид, будто внимательно изучает записи. На деле это лишь желание показать ему, что разговор окончен.

Он ей не нравится: ни поведением, ни внешностью.

Но в одном ухе у него поблёскивает зеленная жемчужина, и вот это ей нравится – одно только это. Эльфи ещё не под силу в полной мере постичь математику прекрасного, но она замечает – скорее даже внимательно отмечает – этот парадокс.

Он, видно, решил, что сможет пересидеть её, чтобы ещё поиграть в свои игры, но это ему не удаётся. В конце концов он уходит своей неслышной поступью. Стоит ему сойти со ступеней, как Эльфи с разбегу выскакивает на веранду и принимается яростно подметать. Утренний урожай опавших листьев сыплется на него сверху золотым вихрем. Он делает вид, что не обращает на это внимания, и тогда Эльфи хохочет во весь голос. Впервые – не над кем-то из своей семьи. Смех выходит звонким – и злым. И то и другое одинаково приятно.

Когда возвращается Унгер, Эльфи хочет как-нибудь невзначай расспросить его о том клиенте, но оказывается, что и у него есть новости:

– Мне улыбнулась удача в доме того утреннего заказчика, – говорит он. – Подумать только. Представь: я выяснил, что какой-то человек по имени Черепашье Сердце действительно приходится дальним родичем одной семье из гильдии стеклодувов. Поскольку новое окно всё равно придётся заказывать у них, я пошлю туда тебя. После праздников как раз подойдёт к концу срок твоей работы. Тогда и узнаешь что-нибудь. Убьём двух зайцев одним камнем.

– Одним камнем тебе уже стекло вышибло. Давай-ка дальше без камней. Ну и зайцев убивать тоже не стоит.

– Это поговорка, – возражает он и смотрит на неё испытующе.

– Тут приходил оплатить счёт один нахальный молодой человек. Я уже видела его раньше. Он старше меня, но ненамного. – Эльфи объясняет, что не знает его имени, потому не смогла записать платёж на нужную страницу счётной книги. Но помнит, что заказ был на бирюзовую кисейку в полоску.

– О, это клан Парииси, – опознаёт Унгер. – Они сидят в городском совете – и порой немало на том выгадывают. Но в целом люди неплохие. Не помню имени этого юнца. Ты что, в него втрескалась?

– Втрескалась?.. – переспрашивает она.

Это понятие ей незнакомо. Унгер пытается объяснить, и щёки Эльфи заливает зелёный румянец более тёмного оттенка.

– И не думала даже, – огрызается она. – Но треснула бы его с радостью. Он просто развязный хам.

– Ах да, а ты у нас сама любезность, кротость и украшение обстановки. Ну, разумеется. Сразу видно. – Унгер переводит взгляд с её расписки на счётную книгу. – Впрочем, их счёт полностью оплачен, так что, если ты не задержишься у меня до будущего праздника Сэента, когда все опять бросятся обновлять гостиные и приводить в порядок праздничные крылья, вряд ли ты его ещё увидишь. Я бы на твоём месте не беспокоился.

– Это он пусть беспокоится, если попадётся мне на пути не на работе. Я вовсе не такая уж кроткая и… эм… украшательная, какой кажусь.

Унгер приподнимает бровь, но не развивает тему и уходит в подсобку. Эльфи совершенно не заботит, о чём он там думает. Погрязнув в пучине юношеской самовлюблённости, она во многом утратила способность к тихому сопереживанию чужому опыту, свойственную детям помладше.

Впрочем, она всё же думает о юноше из Парииси – пока не садится на веранде пообедать. Потом отвлекается на водяные сады и лагуну – и вдруг, непонятно отчего, из двери лавки с видом крайнего любопытства выглядывает Унгер, раздвигая занавесь из бус. Он смахивает крупинки риса с расчёсанной бороды.

– Сейчас час отдыха, весь Оввельс всё равно что вымер. А ты тут сиреной воешь! Пожар, что ли? Или хочешь позлить моих соседей?

Она и правда повысила голос до пронзительного сопрано, пуская вдаль свой зов – не подумав, к чему это приведёт.

– Так-так… – бормочет Унгер. – Это ты вопишь, чтобы привлечь того юнца из Парииси? Он тут где-то под боком ошивается, ждёт, когда ты его заметишь?

– Ты из ума выжил. – Эльфи пугающе правдоподобно воспроизводит манеру няни. Но всё-таки Унгер её раскусил. Она правда пыталась привлечь внимание – только не избалованного богатого мальчишки, а Скийоти, которых заметила на дальней окраине плавучих садов. Лолло-лолло и Нери-нери снуют там по мелководью на четырёх лапах, словно вокруг накрытого стола. Эльфи, по крайней мере, сообразила, что те, кто услышит её голос, повернутся к ней, а не к лагуне, так что Карликовым Медведям ничего не грозит. Но и Медведи тоже могут услышать её, поднять морды и вспомнить, что увидели в ней… Как это назвать? Не подругу, нет, это бестолковое понятие. Такого же изгоя, как они, бродягу вечно на грани? Она здесь, она здесь, она здесь: вот о чём должен был напомнить им этот долгий напев на одной ноте.

Эльфи надеется, что они не сбегут отсюда насовсем до того, как ей удастся снова их порасспрашивать. Она составляет список вопросов – каждую ночь ей в голову приходят новые. Если действительно существует много различных говорящих Животных, все ли они говорят на языке людей? Есть ли вообще другие языки, кроме человеческих? А что происходит, если говорящие Животные сталкиваются с немыми сородичами – или с любыми другими животными? Можно ли научить говорить зверя, не владеющего даром речи? Где проходит зыбкая граница между Душой и душой – и возможно ли ставить вопрос таким образом?

Сама она, вероятно, не формулирует эти мысли в виде законченных умозаключений; в её разуме вертится лишь: Животные? Животные или животные? А?

Карликовые Медведи наверняка услышали её; они прекращают поиски пищи и поднимают головы. Но помахать им она не смеет. Любой, кто вытянет шею поглядеть, откуда исходила её песня, этот колокольно-звонкий звук, может потом повернуть голову – и увидеть, кому она подаёт знаки. Ей не хочется привлекать к ним лишнее внимание.

Тишина, повисшая после её сонаты, присутствует не менее ощутимо, чем звук, – она наделена собственным смыслом.

Унгер всё ещё смотрит на неё, чуть приподняв бровь: видно, ждёт объяснений. Эльфи не умеет лгать – что довольно необычно и неудобно для девочки её возраста. Поэтому она стоит молча, никак не объясняя своё призывное «таран-тара».

Но он всё смотрит и смотрит. Эльфи становится неловко.

– Ты просто не можешь удержаться, да? – наконец спрашивает он. – Хочется привлечь к себе внимание?

– Ну так я всё равно никто, – отвечает она, – и кто мне запретит быть громким никем?

– Помоги нам Озма.

Когда он возвращается к своему рису с базиликом, Эльфи украдкой смотрит на лагуну. Она безмятежна и пустынна, лишь лёгкая рябь от ветра бежит по воде. А хитрые Скийоти уже исчезли – такому трюку она тоже хотела бы научиться.

39

Когда тем вечером Эльфи возвращается домой, её уже ждут отец и няня. У няни вид настороженный, у Фрекса – как будто хищный или голодный.

– Мало того, что ты зелёная, как молодой огурчик, – обвиняюще начинает отец, – так теперь ещё и распеваешь на публику? Я надеялся, что никому из вас не передалась страсть вашей матери выставлять себя напоказ. Ох, Эльфи, ты не представляешь, какие будут слухи.

Она делает вид, что не понимает, о чём речь, но, конечно, понимает, прекрасно понимает.

– Ничего я не распевала, – возражает она. – У меня в горле першило. Я пыталась подышать во все лёгкие.

– Ну да, вот что умеет крошка Фэй-Фэй, так это петь, – подхватывает няня, используя имя, которое придумала для Эльфи Несса, когда была ещё почти несмышлёнышем. – Она ведь не первый год поёт на ночь колыбельные сестре и братику. А ты, брат Фрексиспар, так погряз в своих книгах, что не замечал?

В её нарочито официальном обращении проглядывает ядовитая насмешка. Хорошему отцу положено знать такие вещи о своём старшем ребёнке. Фрекс вздрагивает.

– Лей чуть не заговорили до смерти по дороге с рынка, – говорит он дочери. – Эльфи! Ты привлекаешь к себе совершенно лишнее внимание. И это в то время, когда мы так стараемся обосноваться здесь, среди квадлингов, и вписаться в среду.

– Мы ни за что никуда не впишемся. – Она буквально шипит на отца. – Ты здоровенный бородатый манникинец, а мы все странные на свой лад. Да и разве ты сам не собираешься привлекать внимание? А как же у тебя появятся прихожане? – Аргумент хлипкий, но она пытается защищаться.

Он, разумеется, не опустится до того, чтобы её ударить. Но вместо этого он предлагает сухим, опасно ровным тоном:

– Ну что ж, если тебе так хочется трубить на весь город – покажи нам, на что способна.

Эльфи просто ненавидит его в этот момент. Чего он добивается? Как жалко он ведёт себя для родителя – одни сплошные уловки.

– Давай-давай, порадуй его той песенкой, что обычно поёшь братишке, «люблю-обожаю», – говорит няня досадливым тоном, в котором угадывается: ну отделайся уже как-нибудь, и двинемся дальше.

В основном чтобы уберечь Скийоти – чтобы взрослые не начали выспрашивать, зачем она голосила на веранде во всё горло, – Эльфи, руководствуясь няниным намёком, неловко запевает известную детскую песенку:

Ягнёнок, ягнёнок, Нежный дурачок. Совсем не ты нам нужен, А скушать твой бочок.

Отец смотрит на неё с удивлением.

– Это не я придумала, это старая песенка! – оправдывается она. – Просто первое, что в голову пришло.

– Ты помнишь гимн Безымянному Богу, что мы пели ещё в Кхойре?

Она качает головой, но, когда Фрекс начинает петь, постепенно подхватывает отдельные места. По крайней мере, он больше не кричит на неё.

Возлюбленный бог наш, в тени обитающий, Высшая радость – твоё позволение Зову внимать И навеки отдать Всё, что ни есть, для святого служения.

(Ну или что-то в этом роде – она не совсем помнит строчку.)

В сущности, не важно, что она забыла эти скучные слова. Отец смотрит на неё так, будто она исполнила всё слог в слог.

В дверной проём заглядывает Лей:

– Кто бы мог подумать, что у нашего маленького стручка спаржи голосок будто у певчего тукана!

От лицемерия хозяйки сводит скулы – ведь только благодаря её россказням до домашних дошёл слух о выступлении Эльфи на веранде. Но похвала всё же звучит искренне.

– Да быть того не может, после стольких лет! – Обернувшись к Фрексу, няня грозит ему пальцем – не может сдержаться (а вот если бы её за это уволили, как бы она вернулась потом в цивилизацию?): – Не говори мне, что ты ни разу не замечал, как прекрасно поёт твоя старшая дочь!

– Она и в Кхойре пела, помню, – возражает Фрекс, но без особого запала. – Но не слишком хорошо. Да, это вызывало любопытство – но просто в Кхойре мало кто поёт на духовных собраниях. И уж точно не для публики.

Теперь он глядит на Эльфи задумчиво, будто производит какие-то расчёты, и в его благочестивом взоре таится нечто недоброе.

40

За ужином – коричневый рис с гарниром из зелёного риса, вприкуску с рисовым вином, – няня пытается увести разговор подальше от выкрутасов Эльфи.

– Несса, – воркует она, поднося ложку с рисом ко рту подопечной, – ты так стараешься – и правда крепнешь с каждым днём. Вот увидишь, однажды сама, на своих ножках, пойдёшь с кем-нибудь танцевать, и поддерживать тебя никому не придётся.

– Всё равно никто этого не захочет, – отвечает Несса. – Так что буду танцевать сама с собой. Или вообще не буду.

Няня быстро смахивает несколько рисовых зёрнышек, просыпавшихся девочке на подбородок.

– И равновесие ты держишь всё лучше день ото дня, – продолжает она жизнерадостно. – Не пойму, как тебя угораздило поскользнуться и свалиться в бассейн с рисом. Хотя там вам и вовсе не следовало гулять, непослушники.

– За мной была Эльфи, – уклончиво, нарочито отстранённо отвечает Несса.

– Но ты же наверняка была предельно осторожна, Эльфи? – тут же уточняет няня. Она очевидно старается не дать остальным повода вернуться к теме пения – даже чересчур очевидно.

– Насколько могла, – отвечает Эльфи.

– Ну и как будто кто сомневается. Ты ведь не стала бы топить сестру, вы же родные. Несса, что же ты возводишь напраслину на Эльфи?

– Я шла впереди, – говорит Несса. – Я не видела. Поскользнулась, когда мостки дрогнули. Конечно, я ни в чём не обвиняю Эльфи. – Но тон у неё нарочито, выверенно ровный.

Фрекс поднимает взгляд от тарелки. Лей Лейлаани замирает с половником на весу.

Эльфи не может вымолвить ни слова: ни в оправдание, ни в подтверждение того, что она сама не до конца понимает, что же произошло тогда, в тот странный миг среди плавучих садов. Чем дольше тянется молчание, тем ощутимее тяжесть невысказанных догадок.

Первым не выдерживает Панци, маленький Панци.

– Это не Эльфи, – говорит он. – Ты же знаешь, Несса.

– Конечно, как это может быть Эльфи? Она же моя сестра, – соглашается та.

– Это те Карликовые Медведи. Прибежали, начали нас обнюхивать, вот мостки и качнулись. Эльфи не виновата.

– Что ты несёшь, мозги с горошину?.. – набрасывается на него Эльфи.

– Я правду говорю, – спокойно возражает Панци. – Я там был. Я видел. Это они толкнули Нессу в воду, как будто это игра какая-то. А когда поняли, что она тонет, перепугались и попытались её вытащить. Но в основном это я её спас. Эльфи ничего не сделала.

– Я возьму ещё риса, – поспешно заявляет няня. – Ах, какой вкусный, ммм.

– Спой нам ещё песенку, – говорит Лей. – Благодарственную песнь за то, что все мы здесь и никто не утонул. – И с неожиданным удовлетворением оглядывает сидящих за столом.

41

Открытых пространств в Оввельсе хватает с лихвой. Но Лей напоминает своим жильцам, что городской совет запрещает использовать общественные земли в целях личной выгоды – кроме случаев официально разрешённой торговли едой или изделиями ручной работы. А немногочисленные городские площадки отведены под военные учения – строевые марши и так далее.

Фрекс пытается было поспорить, что подъём религиозного чувства по сути не является коммерческой выгодой, но достопочтенная вдова протестующе выставляет перед собой руку. Эльфи замечает, что ладонь её расписана хной – и узоры складываются в ещё одну ладонь поменьше. Так что Лей как будто возводит перед собеседником двойную стену сопротивления любым его доводам.

– Не моё дело – обсуждать исключения, – говорит она. – Вам нужно обратиться к главе городского совета.

А этот человек, как выясняется, отец или дядя того парнишки Парииси, который издевательски фыркал по поводу «особой прелести» Эльфи. Ну уж нет, в её представлении лучше вернуться на болота и есть жуков.

Однако праздник под названием Сэент – местная альтернатива Лурлинским святкам – неминуемо приближается. Оввельские парни шумными ватагами возвращаются с полей зеленного жемчуга домой на каникулы. Город – раз он сам называет себя городом, то пусть так – делается суетливее. Народ употребляет куда больше рисового зелья, чем обычно, в том числе и днём. Приятное разнообразие, всплеск массового веселья.

Фрекс рассчитывает, что Лей добудет ему какие-нибудь полезные сведения. Она с радостью соглашается помочь, хоть и не до конца понимает, что у него на уме. Сообщает: один из общинных домов, где обычно учатся девочки Оввельса, в праздники пустует, и местные порой пробираются туда на двор, где устраивают утренние гуляния – вроде общего праздничного завтрака по случаю Сэента, накануне основного торжества.

Тогда Фрекс придумывает план. В день большого празднования он заявляет Эльфи, что на работу в лавку тканей она не пойдёт.

– Но сегодня последний торговый день сезона! Я понадоблюсь Унгеру! – возражает она.

Но отец и слушать не хочет:

– Он тебя использует. Прежде прекрасно обходился без тебя, а теперь знай наживается. Надеюсь, не слишком сильно. Нет, ты пойдёшь со мной. Сегодня твоя помощь понадобится мне.

– Зачем?

– Узнаешь. Всему своё время. Для начала надень что-нибудь менее жуткое.

– И где мне это взять?

– Поищи в сундуке с вещами матери.

– Мы почти всё уже отдали Унгеру.

– Ну если что-то осталось – достань и примерь. Но без большого выреза. Для такого тебе… пока рано.

– Мне тринадцать, – произносит Эльфи бесцветным голосом – не возражая и не соглашаясь.

Они вместе с няней роются в сундуке, перебирают вещи, ещё не перекочевавшие к Унгеру. Находят тёмно-красную юбку, на которой вышит чёрным шнуром узор в виде перьев. Если несколько раз завернуть пояс, то подол не слишком волочится по земле. Правда, на талии образуется тяжёлая складка. Эльфи прикрывает её бахромчатой шалью с розами на красно-розовом фоне.

– Я похожа на балаганную куклу, – жалуется она няне, пока та приводит в порядок её новое одеяние.

– Вся в мать, – мрачно отвечает няня сквозь зажатые в зубах булавки.

– Куда вы идёте? Я тоже хочу пойти, – влезает Несса. – А для меня что-нибудь в сундуке найдётся?

– Тебе этого не нужно, – отвечает няня. – Ты и так слишком красива, чтобы ещё наряжаться. Да и потом – нам велено оставаться дома: тебе, мне и Панци. Они нам всё расскажут, как придут домой.

– Быстрее, – подгоняет Фрекс. – Пойдём, пока Лей не вернулась с рынка и не увязалась с нами.

– А можно мне хотя бы забежать к Унгеру? Скажу, что меня сегодня отзывают. Иначе он рассердится. Ведь всё в последнюю минуту!

– Я попросил няню передать извинения. Давай же, поторапливайся!

Они отправляются в путь по подвесным мосткам, натянутым между деревьями. Из окон высовываются головы, провожая их взглядами. Эльфи сама понимает: зрелище ещё то – даже если не думать о позорном оттенке её кожи.

– Я словно ходячее дерево, – жалуется она. – Сукно такое жёсткое, искусственное – колом стоит. Как мама в этом ходила?

– Чаще ходила без этого, – бросает Фрекс, но быстро уточняет: – То есть в наших миссионерских странствиях поводов для парадного наряда почти не было.

На краю школьного двора несколько музыкантов для развлечения играют на причудливых струнных инструментах, похожих на арбалеты. Мелодию дополняет бряцание бубнов, перезвон колокольчиков и блеяние тростниковых дудочек. Жители Оввельса с кувшинами, букетами и корзинами еды собираются для полуденной трапезы. Вокруг царит атмосфера безыскусного веселья. Сами собой складываются маленькие группки танцоров и пускаются в пляс. Никакой заготовленной программы – всё экспромтом.

Осмотревшись, Фрекс сообщает Эльфи, что им нужно подняться по лестнице на боковую веранду. Та выходит не прямо на площадь, а на угол дома. Перед настилом веранды внизу раскинулась лужайка – хорошо подходящая для сбора толпы.

– Когда я скажу, будешь петь, – произносит он.

– Ты с ума сошёл. – Эльфи испуганно улыбается. – Я не смогу.

– Делай, что говорят. Наши средства на исходе. Нужно действовать – нам и так осталось лишь положиться на милость толпы. Безымянный Бог требует от нас высшей степени усердия. Начни с гимна, который мы пели в каноэ, «Даруй нам кротость». Его ты знаешь.

– Но он же на озийском! А здесь говорят на куаати.

– Доверься мне и вступай по сигналу. Иначе, девочка моя, обещаю, ты сильно пожалеешь.

Когда за углом музыка на лугу на миг обрывается, и становится слышен шумный гомон толпы, Фрекс кивает. Эльфи начинает петь.

– Громче, – велит он. – Ты должна созвать людей.

Она машет рукой на пустую площадку перед верандой – мол, зови не зови, никого нет.

– Громче, – повторяет он.

На переходе ко второму куплету, когда мелодия гимна поднимается на тон выше, голос Эльфи вдруг взлетает на ещё большую высоту. Оказавшись в удобном регистре, он льётся из её горла более естественно. Жёсткое платье матери удерживает её на месте, не давая сбежать, – даже когда несколько жителей Оввельса выглядывают из-за угла посмотреть, что за человеческое создание издаёт эти сладостные переливы.

Когда Эльфи замолкает, Фрекс быстро возносит молитву Божеству – не упоминая, какому именно. И тут же делает знак рукой: продолжай! Первое, что приходит ей на память, – нелепая считалка, перечисление зверей, которую няня из года в год гнусавила в своей палатке им троим: Эльфи, Нессе, а потом и Панци.

Неважно, что текст у песни совершенно не духовного содержания. Рифмованные слоги приятно звенят в воздухе, мелодия бойко меняет ритм. Народ постепенно подходит ближе. А Фрексу только этого и надо. Наконец он начинает закрепляться в Оввельсе, а Эльфи служит ему своего рода духовной приманкой, услаждая слух публики. То, что это происходит именно в дни праздника Сэент, выглядит не только уместным, но даже отчасти пророческим.

42

В ту же неделю Фрекс официально объявляет о своей миссии жителям Оввельса. Они приходят его слушать: возможно, им льстит его внимание, или они просто вежливы. В любом случае он достаточно проницателен, чтобы уловить, чего они жаждут, и дать им именно это. Он позиционирует себя как провозвестника перемен.

Он подробно рассказывает им о предстоящих трудностях. Ведь хитроумные квадлинги наверняка видят, что мир рушится, теряет опоры? Жители Оввельса не могут отрицать нарастающую угрозу своему укладу.

Старые обычаи в опасности, почтенные предки безмолвствуют в ужасе.

Сначала – невиданная доселе находка, корунд в кальците: Рубиновая Угроза! Множество плантаций зеленного жемчуга опустошает разработка придонных залежей корунда, погребённых под толщей воды.

Кроме того, хватка Изумрудного Города на провинции сжимается всё крепче. Вот она, проклятая дорога. Аркан, петля из жёлтого кирпича, нарочно сооружённая, чтобы задушить старые порядки, утверждает Фрекс. Далёкие властители оплачивают вторжение в Край Квадлингов, наводняя собственный внутренний рынок рубинами, добытыми ценой разрушения квадлингского исконного уклада.

Нет, он не такой, как военные из правительства Волшебника; он, как и квадлинги, в некотором смысле противостоит им. Он пришёл научить их новому способу противостоять внешним силам, что давят на них из-за болот. Его божество скрывается за завесой парадоксального имени – Безымянный Бог. А местные духи квадлингов, если их и почитают как духов, туманны, эфемерны. Прискорбно бессильны. Предки ушли в туман и не вернулись. Волнения и Всплески, как их зовут, древние хранители-оборотни: столь же ненадёжные в смерти, как и при жизни. Где они теперь, когда так нужны?

Одним словом, жители Оввельса готовы к обращению в веру. В них нарастает потребность верить в нечто неколебимое, постоянное.

Брат Фрексиспар не похож на квадлингов. И это придаст ему ещё большую привлекательность, тихонько подсказывает Лей, едва её соплеменники, преодолев природную сдержанность и скромность, наконец приглядятся к нему. Он высок и бледен в сравнении с их красновато-смуглыми, обветренными лицами. Они носят плетёные шляпы с широкими полями и низкими тульями, а Фрекс ходит с непокрытой головой или надевает шапочку с кисточкой, похожей на шнурок колокольчика. И эта борода – почти безбородым квадлингам она кажется характерной чертой истинного пророка. Она отросла длинная и пышная, не чета ухоженным усикам инженеров-строителей из Изумрудного Города. То, что борода к тому же слегка дурно пахнет, лишь усиливает впечатление, хотя, когда об этом полунамёком проговаривается Лей, Фрекс грозно хмурится, а затем уходит мыться с мылом и натираться благовониями.

За годы, прошедшие с отъезда из Манникина с женой и старшим ребёнком, Фрекс заметно улучшил своё знание куаати. Он также научился лучше обращаться с паствой. Его речи из обличающих, как прежде, сделались увещевающими, певучими и трогательными. Несмотря на все свои беды, квадлинги Оввельса – народ благодушный. Они охотнее откликаются на одобрение, нежели на упрёки.

И, конечно, свою роль играет Эльфи. Ей не дано постичь, сколько она значит для успеха отца. Однако, несомненно, она – важнейший его инструмент. Её голос – его голос. Однажды утром она пробует спеть гимн, довольно точно переведённый на куаати, – но собрание хмурится и ропщет. Слушателям хочется, чтобы голос Эльфи служил им мистическим проводником в неведомое. Родной, знакомый язык обесценивает чудо. Потому, повинуясь отрывистому приказу Фрекса, она тут же возвращается к обычному озийскому.

43

На четвёртый день отец велит ей зайти к Унгеру и сообщить, что она больше не может работать в лавке тканей. Она нужна на площадке для собраний, руководство женской школы позволило Фрексу и дальше выступать там с проповедями – это придаёт их заведению некоторое преимущество перед конкурентами. Своего рода ореол почёта. Эльфи не в восторге от того, что будет прочно прикована к богослужениям, но что тут поделать? Троппам нужно что-то есть, к тому же рано или поздно придётся платить Лей за аренду: у них уже копится задолженность.

Ближе к вечеру Эльфи идёт в лавку Унгера, карабкается по лестнице в своей нелепой тяжёлой юбке. Мельком оглядывает лагуну – не видно ли Карликовых Медведей, но, с другой стороны, те сами говорили, что редко пробираются в плавучие сады, разве что в полдень. Она расправляет плечи и просовывает голову сквозь полог из нанизанных на нитку пуговиц – от мух.

– Я знаю, ты здесь, иначе бы дверь была закрыта.

Унгер выходит из подсобки.

– Вот уродство, – констатирует он, оглядывая её наряд. – Так, значит, после самовольного отпуска ты наконец приползаешь обратно? Или, вернее сказать, вплываешь в шуршании?

– Отец сказал, что пора разорвать сделку. Мы уже за всё расплатились сполна: отдали три или четыре маминых платья, да ещё прибавить, сколько времени я сюда ходила и сколько всего делала – мерила, кроила, подметала, вырезала крылья…

Унгер кивает.

– Я знал, что это не продлится вечно. А ведь сколькому я мог бы тебя ещё научить… Ладно. Да, эти платья с чужеземным узором… мы нарезали из них уйму праздничных крыльев. Настоящий бум. Разорили конкурентов. Так что спасибо. Согласен: за мои поиски Черепашьего Сердца вы уплатили. Пусть это пойдёт вам на пользу.

– Так где же его клан? Ты нам скажешь?

– Дай договорить. Что до расходов на замену разбитого стекла – время, что ты отработала тут, пожалуй, покрывает эту сумму. Я ещё не свёл все цифры. Даже если… – он поднимает руку, – даже если ты настаиваешь, что у меня нет доказательств вины кого-то из вашей компании. Я не могу доказать это, а вы не можете доказать обратное. Так что мы в расчёте или близко к тому. Считай, что остаток долга – мой подарок. Но, девочка моя, какой же у тебя жалкий вид в этом бесформенном мешке. Повернись. Ужас. Смотри, как валик на поясе топорщится. Ни изящества, ни толку. Совсем тебе не к лицу.

– Оно и не должно быть мне к лицу, – бурчит Эльфи. – Это же одеяние, ну, для этой. Поющей сирены.

Она морщится – но что ещё тут скажешь?

– Снимай. В благодарность за то, как ты помогла мне с клиентами в последние недели, я тебе его перелицую. Ты ведь была настоящей находкой – все хотели поглядеть на тебя поближе, ещё до того, как ты решила сделаться… как это назвать? Трубой Господней? Ходячей иконой? Святой зазывалой?

– Перестань! – возмущается она, разобрав из его намёков достаточно, чтобы обидеться за отца, хотя ей самой скорее всё равно.

– Я сказал, снимай. Я разрежу эту тяжёлую дерюгу на полосы и пришью их к основе из муслина. Юбка станет вдвое, если не втрое легче, да и скроена будет по твоим бёдрам, а не по размеру твоей покойной матушки. Снимай, ну же, давай сюда. Это ненадолго. Если не управлюсь к вечеру, заберёшь завтра.

– Но я же останусь раздетой, это неприлично!

– О, ну дожили! Я думал, у тебя здравого смысла поболе. И тяги к свободе больше, чем у твоего правоверного отца. Ну да ладно, люди ведь и вправду будут языками чесать. Подожди.

Он исчезает и возвращается с простой длинной сорочкой из белёного льна, лёгкого, как марля, но вместе с тем достаточно плотного, чтобы не нарушать приличий.

– Ты такие видела, я их держу для клиентов, которые приходят в спешке чинить церемониальные облачения, не вынимавшиеся с прошлых похорон. Переоденься за ширмой и отдай мне эту броню, что ты зовёшь молитвенным нарядом.

Она делает, как велено: выходит обратно босиком, неловко переставляя зелёные ступни, и отдаёт тяжёлый плиссированный наряд матери в руки Унгеру. Тот принимает его, точно отец – тело сына, павшего в бою. Но когда его взгляд падает на Эльфи, он неожиданно краснеет.

– Ох ты, – только и говорит он. – Белое тебе идёт. Полагаю, узнать это тебе было неоткуда.

Она показывает ему язык:

– Я не желаю быть привлекательной.

– Ты это очень ясно демонстрируешь. И всё же время от времени тебе это удаётся, желаешь ты или нет. Ох, Эльфи, как же нам с тобой быть?

На этом разговор заканчивается. Он уходит в подсобку, и до Эльфи доносятся щелчки ножниц, разрезающих юбку её матери на лоскуты.

– Раз уж ты здесь, будь добра, привяжи оставшиеся крылья к верёвке на веранде, – просит Унгер. – Сезон кончился, но, может, кое-что удастся распродать по бросовой цене. На будущий год нужно будет придумывать новые модели: мода – дама капризная. Что и доказывает это безумие из Манникина. Чем они только думали? Что за чудачка была твоя мать?

Эльфи развешивает с полтора десятка пар крыльев, похожих на птичьи, остаётся ещё десяток. И вдруг она замечает внизу, под лестницей, ведущей в лавку, того мальчишку из Парииси. Тот стоит в вальяжной позе, куря сигарету, с самодовольной ухмылкой на лице.

– Унгер занят, – говорит Эльфи. – У него срочная работа. Так что лучше уходи.

– А мне он ни к чему, – отвечает парень. – Я проходил мимо и заметил твой силуэт. И заинтересовался, собираешься ли ты петь хвалу унгеровскому залежалому товару. Тебя прозвали Жаворонком из Оввельса. На мой вкус, «Стервятник из Оввельса» подошло бы лучше, но ведь стервятники не поют.

Эльфи одета вполне пристойно, но лёгкую белую ткань сорочки всё время треплет ветер, к тому же с открытыми руками, голенями и ступнями она чувствует себя голой. Обычно на ней всегда сверху плащ с капюшоном, необходимым на случай внезапного ливня.

– Чтоб ты подавился своими жемчугами, – огрызается она.

Парень смеётся, вытаскивает горсточку чего-то мелкого из сумки на плече и начинает бросать наверх, в Эльфи, какие-то крохотные штучки по одной. Эльфи приходится пригибаться и уклоняться. Это же зеленные жемчужины! Настоящие драгоценности – а он сорит ими попусту, лишь бы её погонять! «Ну и дурак, – думает она. – Назад я их швырять не буду. Пусть сам поднимется, если захочет. А не захочет – я их себе оставлю».

И всё же Эльфи догадывается: он дразнит её с умыслом, ему нравится смотреть, как она двигается в этой свободной белой сорочке, как угловато и резво отпрыгивает, как развеваются её чёрные волосы. А как стоит относиться к этому ей самой – она не понимает.

– Прекрати, или я позову Унгера Биикса! – говорит она сердито.

– Большая удача, что ты здесь: мне ведь запрещено ходить на религиозные собрания на площадке, которые устраивает твой отец. Может, хоть споёшь мне? Все говорят, что в тебе есть что-то странное и завораживающее.

– Просто странное. Завораживать и завлекать – это как раз к отцу. – Она поспешно заканчивает, кое-как привязывая последние крылья. – Чего тебе вообще надо? У меня ещё дела.

– Спустись ко мне, и я шепну тебе на ушко, что мне надо.

Она демонстративно собирает жемчужины и кидает в него одну – точно попадая ему в голову. Потом уносит остальные в лавку и высыпает на раскроечный стол.

– Вот, – говорит она Унгеру. – Это должно покрыть остаток долга за окно. Не хочу принимать от тебя подарков, но всё равно спасибо.

Он смеривает её строгим взглядом.

– И где ты это взяла, позволь узнать?

– Это своего рода пожертвование, – отвечает она. – Я не ношу украшений. И красивые белые платья тоже не ношу. Пойду подожду за ширмой, пока ты закончишь.

– Возможно, я не успею до вечера, если придут другие заказчики и помешают работать.

– Ты же сам говорил – у тебя затишье. Я закрою дверь. Если кто постучит, отвечу, что ты занят.

– Это может повредить моей репутации. Мало того, что дверь закрыта, а внутри я и юная девица, так я ещё и «занят».

– Тогда работай быстрее.

И он принимается за дело. По роду занятий он больше торговец, чем мастер пошива, но благодаря многолетнему опыту мелкой починки и шитья действует уверенной рукой. Он придумывает довольно простой фасон: угольно-чёрный муслиновый верх с высоким воротом и рукавами с буфами от локтя; дальше платье свободно ниспадает до голеней. Без объёмных сборок ткани на талии силуэт становится прямым, не подчёркивая зарождающихся женских форм – или их отсутствия. От бёдер книзу юбка немного расширяется благодаря пяти-шести клиньям из материнского рыжевато-красного платья, вшитым от пояса к подолу. Никаких складок, никаких оборок. Впервые Эльфи осознаёт: на всех платьях её матери всегда изображалось что-то предметное – цветы, птицы, узоры листвы, какая-то часть мира, а не только узор на ткани. Но квадлинги не любят конкретные образы. Фрагменты, отрезанные от юбки её матери, теперь почти нечитаемы: видна только форма и цвет, никаких перьев и цветущих веток не осталось.

– Так гораздо лучше, – бубнит она, зарываясь лицом в платье.

– Простое белое было красивее…

– Мне подходит, – твёрдо отвечает она. – Ну что, теперь мы в расчёте? Можем распрощаться?

– Не совсем, – говорит он. – Вам с отцом нужно будет договориться о замене стекла. Я заплачу за него, раз вы погасили семейный долг, но пойти сделать заказ придётся вам. Квадлинги – искусные стеклодувы, но такую вещь сможет изготовить только настоящий мастер. Я отмечу размеры на куске ткани и расскажу, к кому идти. Уверен, этот мастер сможет рассказать тебе что-нибудь о Черепашьем Сердце. Оба дела одним махом. Вот после этого наша сделка будет завершена.

– Ты не пойдёшь со мной?

– Нет, это неподобающе. Тебя должен сопровождать отец или ещё кто-то – может, та же няня. И, Эльфи… – Он почти никогда не называл её по имени.

– Да, Унгер? – Она тоже редко так к нему обращалась.

– Я не знаю, куда заведёт тебя жизнь дальше. Может быть, ты проживёшь её здесь, в Оввельсе. Но я бы этого тебе не желал.

– Спасибо, взаимно. – Она неловко усмехается. – Но почему?

– Оввельсу нечего тебе предложить. Ты смышлёный ребёнок. Тебе стоит лучше развить навык чтения. У тебя пытливый ум, острый взгляд. Тебе нужно то, чего у тебя ещё нет. Это называется образованием.

– Ха, это вряд ли, – фыркает она.

– Я серьёзно. Ты словно зеленная жемчужина: выросла в тине, но если её отполировать как следует – засияет. В Стране Оз есть места, где ты можешь получить много больше, чем способен дать тебе твой отец – или я. Но чтобы быть к этому готовой, тебе придётся познакомиться с математикой, с естественными науками. Некоторым детям нужно долго ходить в подготовительные школы, но ты… ты всё схватываешь в мгновение ока.

– «В мгновение ока», – повторяет она.

– То есть сразу, на лету. Не хочу давать тебе пустых надежд. Но задатки у тебя хорошие, если это вообще играет какую-то роль. Ты умная девочка. Постарайся не растратить это впустую.

– Когда я вырасту, я хочу жить с Карликовыми Медведями, – говорит она.

– С какими, с нашими местными разбойниками? Не выйдет. Их прогнали несколько дней назад.

Эльфи напрягается:

– Я их найду.

– Не найдёшь, – уверенно отвечает он. – Они не вернутся, Эльфи.

– Но… но почему?

Он колеблется.

– Ох, да как сказать, кто знает, что в голове у этих Карликовых Медведей? Подходили к самому городу то и дело. Никто не знает почему. Для сельского хозяйства они, конечно, напасть: едят всё подряд, чужой собственности не признают. Ходят слухи – вроде бы Лей Лейлаани рассказывала, – что Скийоти угрожали твоей бедной сестре и пытались её утопить. – Унгер видит, как вытянулось лицо у его помощницы, и смягчает тон: – А может, эти существа просто услышали, как ты пела для толпы, и тоже хотели послушать. И подобрались слишком близко. Не переживай сильно, Эльфи, я просто строю догадки. Но я точно знаю: из здешних мест им пришлось убраться, окончательно и навсегда. Там, где они теперь, жители Оввельса больше не смогут им навредить.

Она боится, что никакие это не догадки – и он как раз отлично понимает, о чём говорит. Нери-нери. Лолло-лолло.

– Готовь рисунок нового окна, – резко говорит она. – Можешь потом прислать его в дом к Лей с инструкцией, где найти твоего стеклодува. Это я для тебя ещё сделаю, но больше ничего не буду.

– Ну, не забывай: клан стеклодува, возможно, сумеет определить, откуда был твой Черепашье Сердце и где его семья. Челоона – так ведь его имя по-нашему, да? Твой отец упоминал, что странствующий пророк был стеклодувом. Я, между прочим, не сидел сложа руки. Свою часть сделки я выполнил. Возможно, именно эта зацепка вам и нужна.

Да, под последним материнским платьем в сундуке лежит что-то вроде овального зеркала – няня говорила, Черепашье Сердце выдул его в подарок Мелене.

Эльфи быстро влезает в новое перешитое платье и почти швыряет белую сорочку Унгеру.

– Всё, будем прощаться. Может, мы ещё увидимся случайно где-нибудь на мостках или в садах. Но я не хочу жить в Оввельсе, если местные здесь готовы обижать Карликовых Медведей. Поищу себе место получше.

– Удачи в поисках, – отвечает он, задетый её резкостью. – Дай знать, если получится. А то, может, придётся самой устроить заповедник для защиты гонимых. Хоть ты мне и грубишь, Эльфи, запомни, что я сказал. Образование, мисс Эльфаба Тропп. Получи образование – и пусть тебе пойдёт на пользу то, что творится в твоей пылкой душе.

– Ты мне никогда не нравился, – говорит она.

– И это было абсолютно взаимно. С первого взгляда.

Он коротко притягивает её к себе за руку. Эльфи прижимается к его плечу зелёной щекой, и его дыхание касается её волос.

Интермедия

Пришивание крылышек из ткани к потрёпанным старым куклам или соломенным пучкам, напоминающим человеческие фигурки, – это ежегодный обычай почитания предков.

Никто из Троппов, включая Эльфи, которая вырезала немало таких крыльев, не проникся этим занятием. И даже некоторые квадлинги уже забыли, откуда пошла эта традиция, хотя продолжают её соблюдать.

Идея такова: наши прародители, которые приводят нас в этот мир и затем покидают, могут остаться с нами в течение нашей жизни, только если мы сами будем помогать им продолжать странствие. Иначе они отстанут, затеряются во времени и перестанут узнавать нас, своих потомков. Мы регулярно снабжаем их новыми крыльями, чтобы они поспевали за нами, когда мы летим вперёд. Сменяющиеся стиль и форма крыльев символизируют, что мы не стоим на месте, мы растём. Нам нужно благословение предков; им время от времени нужно наше внимание. Иначе их сила истлеет, как опавшая листва.

Это наша обязанность – пока не пробьёт наш собственный час и кто-то другой не вернёт нас самих из мира воспоминаний. Наполняя тускнеющий факт нашего существования новым, ощутимым смыслом.

Игрушечные крылья остаются игрушечными. Но предки – реальны. И они ускользают от времени.