Обе сестры остались жить. Они растут. И отдаляются всё больше.
– Все сёстры сперва ненавидят друг друга, потом сближаются, – говорит няня, но без особой убеждённости. У неё самой сестёр нет, и она этому только рада.
Беспомощность Нессы оттягивает на себя внимание, прежде обращённое на Эльфи. Со временем Эльфи начинает чувствовать себя за это обязанной – долг благодарности, который она, к досаде своей, не может игнорировать. Долг растёт – а Несса из несчастного несуразного огрызка постепенно превращается в человека.
Стоять на ногах младшая сестра не может – из-за неспособности удержать тело в равновесии. Взрослые предполагают, что и не сможет. Она пришла в этот мир беззащитной – в буквальном смысле: без рук. (Няня пыталась щекотать её плечевые косточки, надеясь, что таким образом удастся вызвать поздний рост конечностей, – но безуспешно.)
В Манникине, благодаря болтливости повитух, некоторые суеверно сочли, что уродство Нессы стало побочной платой за избавление от засухи, длившейся семь лет. Прибавкой к тому неблаговидному убийству во дворе – дескать, завершающий штрих, подтверждение сделки. И засуха ведь вправду закончилась.
Вторая правнучка Владыки, Нессароза Тропп, родилась в усадьбе Колвен-Граундс. Там невозможно было скрыть её увечье – если не слишком жестоко клеймить такую беду словом «увечье». А поскольку Фрекс при этом оставался священником, уверенным в собственной исключительности и особой связи с Безымянным Богом, это сделало кару, постигшую его вторую дочь, ещё более заметной. Более горькой. (Более впечатляющей – хоть и жаль бедное дитя!)
Возможно, однажды Несса сделается Владычицей Тропп – если Эльфаба умрёт раньше или откажется от титула. В таком случае её физический изъян всё время будет на виду. Два ребёнка, и оба – особенные! (Да, слухи об Эльфи наконец расползлись.) Как могла Мелена Тропп так оскандалиться дважды? Ну, если Вторая Наследница рода попробует ещё раз и на свет появится безупречно здоровый ребёнок – тогда, может быть, двух старших дочерей получится тихо вывести из линии наследования. А заодно и из истории. И третьему полноценному отпрыску передать родовой герб. Такого отступления от традиции ещё не бывало, но задумайтесь – какой иначе будет Владычица, зелёной? Безрукой? Нет-нет, господа, тут, несомненно, нужен новый подход. В третий раз повезёт. Если только Мелена ещё способна зачать и выносить ребёнка.
И она берётся за дело, но тело её – против.
Эльфи не знает о неудачных беременностях матери и череде выкидышей. Во многом эта странная малютка не менее близорука, чем любой другой ребёнок. Она растёт, не сознавая, в какой трясине увязли её родители – здесь, в Краю Квадлингов. Для неё жизнь – это палатки и колья, раскладушки и спальные тюки, кухонные котлы и мешки с рисом, сундуки в клочьях кожаной обивки, в которых семья везёт остатки своего прошлого – и одевается из них же. Жизнь – это движение, перемены, новые впечатления. Дом – это нечто переносное, временное. Спутники приходят и уходят. Эльфи не помнит, когда и почему исчезли Снэппер или Северин. Из всей команды самой надёжной оказывается Буззи, хоть и по-своему: повариха тоже уходит, но не дольше чем на пару недель. Она всегда успевает вернуться до того, как выйдет срок их временного пребывания на одном месте. Один раз она возвращается беременной, но теряет ребёнка. Говорит, что откашляла мёртвого зародыша ночью прямо из горла.
– Эта-то у вас заклятая, – кивает она на Эльфи. – Вот все беды из-за неё.
К тому моменту Буззи уже успела освоить общий язык настолько, чтобы оскорбление было намеренным. Няня парирует, что Буззи нарочно тыкает пальцем в то, во что не следовало бы, – и непременно за это ответит.
– Что такое «заклятый»? – спрашивает Эльфаба, пока Буззи удаляется прочь.
– Когда что-то чуть-чуть заколдовали, – буднично отвечает няня.
– Не забивай ей голову ерундой, – лениво требует Мелена.
– Ты и сама так думала, когда она родилась.
– А Нессароза заклятая? – спрашивает Эльфи, но тема сочтена неподобающей, так что никто ей не отвечает.
Значит, решает Эльфи, Несса – тоже заклятая. (Эльфи тогда около семи, Нессе пять.) В ту ночь, в палатке – или вскоре после – старшая сестра торжественно возвращается к этой теме.
– Вот сейчас погашу улиточье масло в лампе и расскажу тебе секрет, – обещает она.
– Хороший секрет?
– Решай сама. Про заклятия.
– Не хочу никаких заклятий.
– Ты даже не знаешь, что это.
– Они кусаются.
Эльфи задумывается: может, Несса и права. Но потом говорит:
– Нет, это ты с клещами путаешь. Заклятия – это такие магические штучки.
– Фокусы?
– Ну кому как. Для кого-то не фокусы, настоящая магия.
– Зак-ля-ти-е, – пробует слово Несса. – И на что эти фокусы похожи?
Она настроена скептически.
– Например… – Эльфи и сама толком не знает, что такое заклятие. Она оглядывается. В маленькой лоханке с водой лежит гладкий чёрный камень – Буззи говорит, что он впитывает серный запах, и девочки, если сильно захотят пить, смогут глотнуть воды прямо оттуда. (Тоже какая-то магия?) Эльфи вынимает камень ложкой, вытирает его и перекатывает в ладони. Он яйцевидный и матовый.
– Вот наложу на него заклятие – и он станет болотной сливой тебе на завтрак.
Эльфи знает, что Несса обожает болотные сливы.
– А ты можешь? Правда? Покажи. И научи меня тоже.
– При свете не получится, – говорит Эльфи и накрывает стеклянным колпаком масляную лампу. Пламя гаснет. Ночь на болотах хмурая, вокруг почти непроглядная тьма. Эльфи с глухим стуком кладёт камешек на дорожный сундук между постелями. – Абраканексус, абраханексус, – шепчет она низким голосом, и Несса тихонько охает от притворного ужаса. Но тут же спрашивает:
– Получилось?
– Не сразу. Нужно время. Как с младенцами.
– А сколько времени нужно, чтобы сделать младенца?
– Не знаю, но явно больше минуты.
– А когда ты зажжёшь лампу и покажешь сливу?
– Утром. Жди. Спи.
– А она будет зелёная?
– Да, – отвечает Эльфи. А потом добавляет: – И у неё не будет ручек.
Несса обдумывает это и с радостью заключает:
– Значит, она будет как мы обе.
– Умолкни и закрой глаза, – бурчит Эльфи, укладываясь на свою койку.
Обычно Несса засыпает быстро. Этой ночью, как только она задремлет, Эльфи собирается встать, пробраться к ящику с припасами и утащить из запасов Буззи одну болотную сливу. Она подменит камень – и Несса подумает, что её сестра и правда умеет делать всякие магические штучки. Эльфи пока не знает, как использовать это обманное «чудо», но что-нибудь да придумается. Такой козырь может когда-нибудь пригодиться.
Но Несса всё ворочается, бормочет:
– Уже утро? А сейчас?
И в ожидании, пока сестра уснёт, Эльфи сама незаметно проваливается в сон.
– Эльфи, Эльфи! – шепчет Несса, проснувшаяся раньше. – Уже утро, давай посмотрим!
– …Гнилой хвощ, – бормочет Эльфи: единственное ругательство, которое терпят взрослые. Она трёт глаза, лихорадочно пытаясь выдумать какую-нибудь правдоподобную ложь, чтобы объяснить, почему камешек так и остался камешком.
Только вот никакая отговорка ей не требуется. На сундуке лежит маленькая бугристая болотная слива с листиком на черешке. Неправдоподобно, чрезмерно совершенная – как нарисованная. Как идеальнейший образ сливы, какой только можно выдумать. Все сливы в истории будто двигались к этому образцу – и все будущие, как бы хороши они ни были, уже будут отступлением.
– Ты так здорово умеешь заколдовывать, – шепчет Несса.
– Я знаю, – отвечает Эльфи. Она боится подойти ближе, боится прикоснуться. Но слива неподвижно лежит на месте, едва уловимо источая живой сливовый запах.
Наконец Эльфи спускает ноги с койки, наклоняется и трогает плод. Она сама не знает, чего ждать: может, он обожжёт её? Взорвётся? Исчезнет? Но слива ничего такого не делает – чуть покачивается в собственной тени и замирает. Чёрного камня под ней нет. И в лоханку с водой он тоже не вернулся. Он просто… исчез.
– Это как так? – спрашивает Несса. – Почему ты так можешь?
– Потому что я старше, – отвечает Эльфи.
– А ты можешь меня научить?
– Заколдовывать? Нет. Это или умеешь, или нет. Как насвистывать. Или ходить.
Это жестокие слова, и она сама об этом знает.
– Я умею свистеть, – коротко возражает Несса. Это невеликая ложь. Пока не умеет, но, может быть, однажды у неё получится. Окрепнет ли когда-нибудь её спина настолько, чтобы она могла держать равновесие и ходить?
– Посади меня в тележку, – говорит она, – пойдём расскажем маме, няне и отцу.
Тележка – это плетёная ручная тачка, которую квадлинги смастерили для Нессарозы год или два назад. Скоро Несса из неё вырастет, но пока ещё достаточно мала, чтобы Эльфи могла поднять сестру с постели и усадить в тачку более-менее прямо, обложив с двух сторон подушками, чтобы не заваливалась набок. Тянуть нагруженную тележку в горку Эльфи едва хватает сил, равно как и удерживать на склоне. Иногда она воображает, что случится, если тележка вырвется из её рук на вершине холма. Представляет, как та клюёт носом… но всё-таки рано или поздно задние ножки-подпорки под весом опустятся на землю, переднее колесо замрёт от толчка – и тележка остановится сама. Несса резко вывалится на землю и перевернётся, но ничего более страшного не случится.
– И волшебную сливу возьми, – говорит Несса. – Мы должны всем показать.
– Им это не понравится, – отвечает Эльфи. – Они не любят заклятия. Говорят, это сплошные ложь и обман.
– Тогда подержи, чтобы я могла откусить.
Не зная точно, какое именно заклятие сейчас подействует на сестру, заинтригованная Эльфи повинуется. А вдруг от заколдованной болотной сливы у Нессарозы наконец-то вырастут руки? К лучшему это или наоборот?
По подбородку Нессы течёт сок, и Эльфи вытирает ей лицо краешком одеяла.
– Ну, как на вкус?
– Ты тоже попробуй.
Но Эльфи не решается.
– Только ничего им не говори, – снова предупреждает она.
– Почему?
Эльфи недовольно надувает губы, потом понимает, что сестра этого не увидит, поскольку сидит в тележке к ней спиной.
– Папа – проповедник. А значит, он считает всё магическое дурным делом.
Несса хмурится, сосредоточенно обдумывая сказанное:
– Слива хорошая. Ты хорошо её сделала.
– Спасибо. Но помалкивай об этом.
Эльфи ещё толком не разобралась, когда командный тон с Нессой срабатывает, а когда наоборот. В каком-то случае Несса может вспыхнуть, взбрыкнуть и сдать сестру. Но вроде бы сейчас младшая обещает держать язык за зубами – по крайней мере, при Мелене и Фрексе.
А вот и они, перед сдвоенной супружеской палаткой. Мелена стоит, уперев ладони в бёдра. Живот её заметно выпирает вперёд. Фрекс сидит, сгорбившись, на складном стуле, при нём трубка и толстые тетради с записями, где он делает пометки на полях. Буззи тихонько подогревает на огне кашу для завтрака.
– Ах какая заботливая старшая сестрёнка, вы посмотрите на неё!.. – грозно говорит няня, уловив в глазах Эльфи нарастающее искушение опрокинуть тележку с Нессой.
– На нас заклятие, – бодро заявляет Несса, не в первый раз игнорируя предупреждение Эльфи. – Я теперь заклятая.
– И вы такие, и я, – вздыхает Мелена.
– Ох, толстушка Мелли, – подаёт голос Фрекс. – Ты же знаешь, я терпеть не могу такие разговоры.
– А ты знаешь, что я терпеть не могу это прозвище, особенно когда я в положении. Так что следи за языком, а не то я добуду заклятие и на твою долю.
Несса пробует снова:
– Эльфи превратила камень в сливу.
– Прекрати, детка, что ещё за глупости, – торопливо одёргивает её няня, пытаясь спасти ситуацию. Но Фрекс поднимает подбородок с кулака и поворачивает голову к девочкам.
– Что ты такое болтаешь, Несса?
Но та и без того уже начала говорить и не может остановиться. Ей так редко достаётся личное внимание, не связанное с тем, что её нужно кормить, лечить или умывать. Надо воспользоваться моментом.
– Эльфи сказала, что заклятия настоящие и что она знает, как что-то заклясть, и так и сделала. Превратила водяной камень в болотную сливу.
– Нет, она никак не могла такого сделать, – возражает Фрекс. Получается у него куда менее уверенно, чем он рассчитывал. – Это вы так играете. Или она тебя разыгрывает. Эльфаба, скажи сестре, что ты её обманула. Попроси прощения. Правда в жизни и так даётся с трудом, и именно поэтому нам нужны священники. Валять дурака и притворяться – это нехорошо. Это обман. И порой он может быть, гм, опасен.
– Ничего я не валяю, – бурчит Эльфи, глядя себе под ноги.
– Она дала мне кусочек волшебной сливы, – настаивает Несса. – Было вкусно.
Фрекс с укором смотрит на старшую дочь:
– Ты учишь сестру хитрить и выдумывать? Ей в этой жизни понадобятся трезвость и ясность, Эльфаба, а не лукавство.
– Она сама всё сделала, – защищается Эльфи. – Я это придумала, но мне кажется, потом она сильно захотела – и заклятие сработало.
– Неправда! – кричит Несса. И всё же в её возмущении слышится нотка радости. А вдруг и правда? У тех, кто лишён силы, остаётся только надежда.
– Няня, разберись с этим ты, – устало велит Мелена. – Пора отрабатывать своё содержание. Но сначала расшнуруй мои домашние туфли. Я уже не могу наклониться, и они мне жмут. Я чувствую себя воздушным шаром. Даже волосы давят на череп.
В итоге Буззи увозит Нессу в тачке, а Эльфи шаркает следом через открытую поляну по крупнозернистому песку. Они останавливаются достаточно далеко, чтобы голоса не долетали до палатки. Переходят на своё особое наречие, которое обычно используют в семье и в лагере: смесь куаати с озийским.
Раз уж именно Буззи первой упомянула заклятия, Эльфи считает, что с неё и спрос. Она напоминает поварихе: ты ведь сама говорила, что на мне заклятие. Что ты имела в виду? И как с этим связано такое заклятие, которое может сделать из камня сливу?
Поначалу Буззи не хочет обсуждать эту тему. Она что-то мямлит, бормочет – но в конце концов выдаёт: мол, как же вы, всей своей семейкой, так разговариваете – как будто каждое слово у вас в отдельной железной коробке лежит, одно значит и ни с чем другим не связано и никогда не меняется; нелепость какая, я так не могу. Если я что-то сказала утром, а потом повторила вечером – оно не должно значить одно и то же. Иногда я вообще не знаю, что оно значит.
– Так ты хочешь сказать, – пытается разобраться Эльфи, которая по-прежнему мыслит конкретно, предметами, а не понятиями, – что ничто не… – Она ищет слово, которое значило бы «неподвижно», «непоколебимо», но ничего такого не приходит в голову. – Что ничего не остаётся на месте?
– Вода может стать льдом, потом паром, испариться из горшка жарким утром и снова выпасть на землю дождливым днём. Она движется всегда, даже когда кажется, что она застыла в неподвижности. И заклятие – это то же самое.
– Но почему ты тогда сказала, что на мне заклятие? – настаивает Эльфи.
– Ну так то, что я сказала вчера и что скажу сегодня, – это могут быть две совсем разные вещи. В этом и вся суть. Всё меняется. И ты меняешься.
– Я тоже, – подхватывает Несса. – И ты тоже. Иногда ты в чёрной юбке, а иногда в той уродской полосатой.
– Ты не так меняешься, как твоя сестра, – возражает Буззи. – С ней всё не так просто. Снаружи – зелёная девочка, а внутри… кто знает. Может, она кусочек зелёной луны, упавшей с неба. У тебя вот отнятые руки, – обращается она к Нессе, – которых не видно. А в ней, напротив, что-то добавлено, чего тоже не видно. Я не знаю, что это, потому что и сама не вижу. Но оно есть. Потому она и заклятая. Она – сырая. Это не хорошо и не плохо. Не бойся. Завтра спросишь меня снова – скажу что-нибудь другое, и это будет так же верно. Или так же ложно. Но одно я знаю точно. На мне никаких заклятий нет. Я просто Буззи, какая есть, Буззи до последней капли, и не более того. И ничем большим никогда не стану.
Она лезет в карман фартука:
– Пока они там не угомонятся и не потребуют завтрак, хотите сливу, чтобы в животе не урчало?
Она достаёт кислую скукоженную сливу – ни капли не похожую на тот совершенный плод, что появился утром на сундуке в палатке.
Эльфи думает: может, Буззи вечером проходила где-то неподалёку, и услышала, что я говорю, и поменяла камень на сливу, просто ради шутки. Повеселиться.
Но когда она возвращается в палатку, заколдованной совершенной сливы там уже нет. Она не помнит, что с ней сделала, после того как Несса попробовала кусочек. Бросила на землю? Вынесла наружу за полог? Она заглядывает в лоханку с водой на вечер. Чёрный камень вернулся. Он неподвижно и обвиняюще лежит под толщей воды – будто никуда и не пропадал, будто не притворялся болотной сливой в это прекрасное безликое утро в краю болот.
Суждения няни об этом совершенно невразумительные.
– Ветров в воздухе множество, где тут понять, почему семечко падает на землю и пускает корни в одном месте, а не в другом, – говорит она Эльфи. – Твой отец твердит, что Безымянный Бог измерил и исчислил все холмы на свете и заранее определил, где расти какому деревцу. Я не столь крепка в вере. Если кто хитрый проворачивает какое недоброе дельце, может, и правда тут сыграло роль злое заклятие. – Она корчит подопечной рожицу. – Я за словами слежу и не пытаюсь судить, как устроено всё на свете – не то что твой отец. Хвала Лурлине за здравость чувств и разума.
Для Эльфи всё это слишком мудрёно. Да, она сообразительна, и к своим годам стала куда разговорчивее своих сверстников – если бы у неё были сверстники в этих болотах. Но ей всего семь или восемь лет. Она загадывает желания на падающие звёзды. В такой степени она ещё доверяет миру.
Что касается мыслей и чувств Нессарозы – их не так легко угадать, как у других в миссии. Конечно, Несса не обречена на нерушимое безмолвие, как глухонемые. Но всё же её окутывает непроницаемая пелена некой тайны – и совершенно иным образом, нежели её сестру. Разумеется, у Эльфи есть внутренняя жизнь – которая сделается со временем такой богатой, что хоть отправляй эту девочку в приют для умалишённых. Но при этом её легко прочесть со стороны. Она не умеет прятать свои мысли: всё, что творится в её душе, мгновенно проступает во взгляде, в мимике, в движениях – в том, как она идёт, топает, толкается, удирает. Но в Нессе очевидны лишь внешние дефекты, а её собственная нессарозовая сущность обладает гладкостью фарфора. Идеальная поверхность без малейшей зацепки.
Сейчас идёт её еженедельное купание. Няня с Буззи сажают её в жестяную ванну – ту же, в которой обычно замачивают бельё. Изначально найдя точку равновесия, Несса уже может немного посидеть прямо. Буззи льёт тёплую воду на волосы и плечи девочки, и та прикрывает глаза. Ей нравятся прикосновения – возможно, потому, что прикасаться сама к себе она не может вовсе. Няня берёт старую губку. От воды поднимается запах ванили – здесь она растёт в изобилии. Эльфи стоит рядом, думает… Но нет, это мгновение принадлежит Нессе. Она закрывает глаза. Где она там, внутри себя?
Мы, по крайней мере, можем представить, что она слышит. Пение птиц – если это можно назвать пением. Не каждый звук, что издаёт птица, – это песня, и не всякая птичья трель выражает радость. Бывают и тревожные выкрики, и пронзительные взвизги, заикающийся и стихающий кашель, и жалобные тягучие звуки, полные сожаления и тоски. В зарослях тростника скрываются целые стаи – ругаются, совокупляются, дерутся за территорию, пытаются отпугивать хищников. Жизнь у воды протекает шумно: как у птиц, так и у людей. Несса наверняка замечает этот шум. Не возникает ли у неё самой желания закричать по-птичьи – от порыва взмыть в небо? У неё нет рук, чтобы уплыть, но, возможно, она мечтает о крыльях. Чтобы убежать отсюда. Улететь куда угодно. Птицы кружат наверху, перекрикиваются, садятся на ветви, на землю. Несса окружена птицами – но с ними ли она?
Но нет, эксперимент не удался. Несса неколебимо остаётся вещью в себе.
Эльфи наблюдает за ней, представляя, как вода каскадом ниспадает на её собственные плечи. Для неё это сущий кошмар. Но она не может отвести взгляд. Няня моет и Эльфи тоже. Для старшей девочки эта исполнительная женщина готовит особую смесь: несколько капель пальмового масла смешивает с липкой густой белой пеной, выжатой из сердцевины листьев алоэ. Чтобы соскоблить с кожи Эльфи грязь и излишки масла, она использует сухой потемневший стручок – вроде щётки-стригиля. После этого девочка чувствует себя выскобленной, как тарелка, – но в хорошем смысле. Волосы ей моют маслом и яичным белком. Они блестят и слегка пахнут съестным. Однако становятся чистыми – спутанными, но чистыми. Нессе же волосы просто ополаскивают водой. Эльфи передёргивает от отвращения – и в ту же секунду вздрагивает Несса, но у неё другой настрой: она наслаждается ощущениями.
– Хватит, – говорит Несса, когда чувствует, что не выдержит больше ни одной струйки. Тогда няня достаёт самую мягкую из всех тряпиц, что хранятся в том самом сундуке, с которым Мелена сбежала из дома, и вытирает Нессу насухо – с ног до головы.
Тут Эльфи и правда отводит взгляд. Ей самой неприятны чужие прикосновения, и у неё не вызывает сестринской радости видеть, с каким наслаждением Несса откидывается на мягкую фланель.
Примерно в это время у Эльфи случается история с полтергейстом. Сколько ей лет в тот момент? Подсчёт дней рождения в стране Оз – дело неточное. Но девочка входит в тот возраст, когда хронология вцепляется в неё мёртвой хваткой. Несвязные прежде воспоминания начинают выстраиваться в ряд. Эльфи постепенно постигает понятия причины и следствия, взаимосвязь событий. Например, маленькая Озма точно исчезла после того, как прибыл так называемый Волшебник страны Оз, иначе бы ему и свергать было некого. Сначала идёт одно, потом другое. Стычка на берегу реки произошла, когда маленькая Несса ещё помещалась в перевёрнутый Щит Веры, который можно было пустить по воде, а не тогда, когда она уже стала достаточно большой, чтобы Эльфи возила её в плетёной тачке.
Существовал ли полтергейст на самом деле – вопрос спорный. Няня будет настаивать, что не видела ни пушинки, ни волоска постороннего существа на территории лагеря, а они с Буззи хорошенько за всем следили.
Кроме того, по ночам дежурит сторож – местный по имени Тиимит, квадлинг с клочковатыми волосами. Он обходит лагерь дозором и поддерживает костёр – в это время года здесь пролегает путь камышовых котов, переселяющихся на новое место. От их присутствия джунгли тревожно затихают. Даже листва и паутина держатся настороже – по крайней мере, так кажется Эльфи. Она уже начинает отличать, когда ей что-то кажется. Насколько всё это по-настоящему – она не знает. Но ей нравится это ощущение – заодно оно помогает ей чувствовать собственное отличие от других.
Няня говорит:
– Такие выдумки, да ещё от тебя, Эльфи? Какие-то туманные призраки, каких и на свете нет? Ай, ступай. Слава Лурлине, мне и в голову бы не пришла такая бессмысленная мешанина.
Буззи, напротив, одобрительно кивает на любые нелепые заявления Эльфи, ничему не противореча – оно того не стоит. А родителям Эльфи, как всегда, не до того.
Полтергейст это или нет, но подле долгих и утомительных будней семьи определённо скользит какая-то тень – хотя, похоже, замечает её только Эльфи.
Сперва начинают пропадать вещи. Нянины иголки и нитки. Кому вообще могла понадобиться эта маленькая плетёная корзинка? Несса, разумеется, вне подозрений – она ничего не может унести. А у Буззи и своих-то вещей почти нет – чем меньше, тем лучше. (Меньше потом собирать, когда снова придёт пора сворачивать лагерь.) Это точно не Мелена – Мелена не узнает игольное ушко даже в цитате из «Семи возвышенных изречений епископа Венд-Хардингс» (о которых она тоже не знает). А Фрекс, прости Господь его неуклюжие пальцы, может кое-как заштопать носок или пришить пуговицу, но в воровстве его не упрекнёшь – разве только в том, что он украл будущую жену из родового имения, как поговаривают некоторые. Чем незначительнее проступок, тем громче Фрекс его порицает. Он даже комок склеившегося риса с чужой тарелки не возьмёт без разрешения.
Так что когда однажды вечером бесследно исчезают бамбуковые щипцы Буззи, подозрение закономерно падает на Эльфи.
– Она их закляла до исчезания, – с какой-то странной уверенностью немедленно заявляет Несса. Её неправильная речь и лёгкая шепелявость звучат слегка наигранно.
– Что я тебе говорила насчёт заклятий и колдовства? – недовольно ворчит няня.
– Это она всё закляла! – Эльфи возмущённо указывает на сестру. – Ей же только этого и хочется – что-то хватать! Острая нужда в хватании!
«Острая нужда» – абсолютно нянино выражение, уж кто-кто, а няня распознаёт его без труда.
– Не важничай и не разыгрывай из себя няню. Ты из знатного рода и сама чудачка знатная, – говорит она. – Вот если тебе нужно знать, что такое лжесвидетельство, чтобы сбить сыщиков с толку, – так это было оно, Эльфи. Тебе должно быть стыдно.
– Может, и должно быть, но мне не стыдно, – бурчит Эльфи. Но она сама сбита с толку. Щипцы ведь были нужны, чтобы переворачивать проростки фасоли на сковородке. Буззи грозится уйти совсем, если её орудие не найдётся.
– Раз уж мы все друг друга обвиняем, няня, может, это ты их взяла, – говорит Эльфи.
– Мне кухня не по чину, – отвечает няня. – К погребу я слегка принюхалась, на прачечную зарычала, а мимо кухни мухой пронеслась. Меня обучали прислуживать в гостиной. Что дожила только до детской – жаль, но сижу всё равно за столом с хозяйской семьёй.
– А не будет никому обжаренных фасолевых штучек, пока мои щипцы сами сюда не приползут! – рявкает Буззи. – А не приползут – ухожу. Окончательно и бесповоротно ухожу, насовсем!
– Ну-ну, – фыркает няня. – Покинешь ты её милость, особенно в её состоянии. Будто тебе куража хватит. Ну и признаем, ты для этого слишком добра. – И холодно, принуждённо улыбается.
– Найду свои щипцы – зажму ими твои лживые губы как следует, – парирует Буззи. – И зашью их твоими иголками и ниточками, если они тоже найдутся. Надоела ты мне со своими замашками! И ни для какой кухни меня не обучали, как тех дурочек, с которыми ты выросла. Кухня у меня в крови, она мне как родная. Как для неё заклятия, – добавляет она, указывая половником на Эльфи.
– Почему всё всегда сводится ко мне? – Эльфи чувствует разом и гнев, и странную гордость: приятно, что её считают к чему-то способной.
Но это ведь не она, правда? Она же ничего не украла. Или всё же она? Может, она ворует во сне? Но куда девает все эти вещи? И зачем это ей? Чтобы на неё обратили внимание? Конечно, всё внимание достаётся Нессарозе – и будет доставаться всегда, поскольку ей это необходимо. Но по большому счёту Эльфи это даже устраивает. Она не жаждет быть в центре внимания, предпочитая прятаться и ускользать. Эльфи уже почти пришла к мысли, что единственное место, где она могла бы стать по-настоящему невидимой, – это голышом в чаще. Если она затеряется в джунглях, её природный цвет кожи наконец-то станет её защитой. Преимуществом – впервые в жизни.
Но не зависеть ни от кого – почти то же самое. Мысленно Эльфи примеряет на себя невидимый плащ скрытности, пытается завязать его у горла. Она ещё не догадывается, что само её лицо громогласно кричит о её чувствах – их видно за полмили. Тем более что она пока не уверена в наличии у себя каких-либо чувств. Например, она почти никогда не плачет. Она – тайна для себя самой. Это сбивает с толку, но вместе с тем приносит облегчение: если она не знает, кто она такая, её нельзя винить за то, что она выходит за рамки.
Но это равно относится ко всем детям, признает она позже, во взрослой жизни, когда встретится с детьми в Киамо Ко и возненавидит их. Да, она вспомнит и собственную детскую растерянность – но это не добавит ей терпимости к тем, кто завяз в этом состоянии сейчас. Они же могут просто вырасти и покончить с этим!
Щипцы. Швейная корзинка. История с заколдованной болотной сливой. Однажды утром миссионерская группа, проснувшись, обнаруживает, что старый церемониальный щит, на котором Эльфи когда-то пыталась отправить младшую сестру в плавание в мир иной, валяется перевёрнутым на траве. Его слегка выпуклая чаша доверху завалена гнилыми червивыми бананами.
– Зачем мне, по-вашему, возиться с тухлыми фруктами?! – кричит Эльфи – первой, не дожидаясь, пока её начнут обвинять.
Она топает к Тиимиту, который только что снялся со своего поста и теперь валяется как ни в чём не бывало на одеяле, расстеленном для него Буззи.
– Ты ведь был на посту, сторожил, значит, должен был что-то видеть. Или, едва мы ляжем спать, ты и сам храпишь вовсю?
– Сон – привередливая ночная гостья. Позовёт – я откликаюсь и сплю с ней, – отвечает он. – Она – моя дурная привычка. Но поутру костёр горит, а вы все целы и на месте. Это и есть моя работа: делать так, чтобы вы мирно дожили до следующего дня. Так что оставь меня в покое. И выкинь эти бананы – а то сюда сбежится шушера со всей округи. Любопытно тебе – спроси у первой встречной обезьяны, зачем нужны бананы.
В кои-то веки Эльфи делает, что велено, – избавляется от гнилых фруктов. Но не потому, что ей так сказали. Бананы для неё – это оскорбление, своего рода вызов. Сначала идеальная болотная слива, теперь – куча перезрелых бананов. Что дальше? Разлагающийся труп гигантской дынной тыквы?
Эльфи решает заняться сыскным делом. Она тренируется слегка скашивать глаза вбок, не поворачивая голову. Она поймает за руку того, кто в следующий раз попробует стащить очередную никчёмную мелочёвку. Замерев, как изваяние, она оглядывает лагерь. В какой-то момент на плечо ей садится птица, и – что удивительно – удаётся не вздрогнуть. Птица воспринимает её как часть природы: ни больше, ни меньше. Эльфи не знает, что это за птица, зато осознаёт, что та в большей степени является самой собой, чем кто-либо из них.
Это повергает Эльфи в странное опустошение – и вместе с тем воодушевляет.
Она решает провести эксперимент. Забирает куколку Нессы с того места, куда её обычно кладёт няня: к бортику кроватки. У младшей девочки походная кроватка с высокими бортиками – чтобы она не скатилась на землю, когда мечется во сне. Кукла – старая брошенная игрушка Эльфи. Она всегда её терпеть не могла, это лупоглазое чучело. Подарок от няни, из Колвен-Граундс. Может быть, раньше она принадлежала Мелене. Когда-то у неё были дурацкие жёлтые локоны из древесной стружки, но Эльфи давным-давно их повыдергала. Теперь это лысая, почти безликая фигурка; самодовольная нарисованная улыбка стёрлась от дурного обращения. Кукла стала игрушкой Нессы – единственной, – хотя младшая не может с ней играть, если не считать игрой возможность что-то пинать. Кукла так же неподвижна, как и сама Несса. «Они стоят друг друга», – подумала Эльфи, когда ей наконец надоело ненавидеть глупую игрушку, и она передала её по наследству сестре.
– Куда ты несёшь Ниннакинс? – сонно спрашивает Несса.
– Посажу её снаружи палатки на страже. Ты же слышала про бананы. Какая-то шутка или издёвка, я и сама не пойму. Пусть Ниннакинс нас охраняет.
– Она ничего не скажет, она же не разговаривает, – бормочет Несса.
– Ну, пока да, – признаёт Эльфи. Но продолжает с хитринкой: – А может, кто-нибудь из нас её заклянёт, и она во всём сознается. Тут явно творится что-то странное. Вот она разлепит свои глупые-преглупые улыбающиеся губы да и выговорит что-нибудь. Вот, например: «Это всё Несса, это она ворует».
– Пусть будет тут, – отвечает Несса вяло; в сущности, ей нет большого дела до Ниннакинс. Просто так заведено.
– Из неё выйдет лучший ночной сторож. Кто-то должен быть начеку – Тиимит только и делает, что храпит всю ночь. Большие кошки, наверное, ночью пляшут вокруг костра, дразнят его. Раз Тиимит столько дрыхнет, что не замечает, кто выкидывает эти фокусы, может, Ниннакинс сумеет.
На самом деле Эльфи надеется, что Ниннакинс станет следующей пропажей. Несса не слишком расстроится, но, может, немного поплачет – уже хоть что-то.
Она водружает Ниннакинс на подстилку из сложенных пальмовых листьев. Отблески огня играют на резном лице из светлого дерева. Скучная, никому не нужная – лёгкая добыча. Однако утром она по-прежнему сидит, как сидела. Такая же одинокая и нетронутая. С тем же выражением лица – словно только этого кукла и ожидала. Как утомительна кукольная жизнь.
– Ну? – спрашивает Несса, и Эльфи швыряет куклу обратно в кроватку – та попадает сестре по лицу. Несса заливается слезами.
– Ой, – неискренне говорит Эльфи.
Ниннакинс и Несса утешают друг дружку, пока няня ковыляет из соседней палатки, чтобы восстановить хотя бы видимость мира между сёстрами – в стотысячный раз с тех пор, как болота впервые затопило слезами Лурлины.
По мере того, как Эльфи овладевает окружающим миром (хотя на самом деле мир ей не подчиняется – ни сейчас, ни когда-либо впоследствии), она утрачивает понимание того, что происходит в частной жизни её семьи. Раньше мысли и чувства матери или отца казались ей продолжением её собственного состояния. Но теперь почти все двусторонние связи оборваны. Чем больше мы утверждаем собственную волю, тем менее проницаемыми становимся, теряем безусловное взаимное сродство.
Эльфи ещё не может сама сформулировать такие вещи – даже про себя. Но в ней уже начинают зреть зачатки личности той самой Эльфабы, которой она когда-нибудь станет. Когда она достаточно подрастёт, чтобы оглянуться на этот период и осмыслить его, родители покажутся ей очень далёкими, непостижимыми.
В каком-то смысле эта независимость даёт ей опору – но в то же время налагает на неё печать одиночества.
Со временем по смутным подсказкам памяти Эльфи начнёт собирать умозрительный образ своих родителей – какими они, в её представлении, были в то время.
Вот, к примеру, Фрекс. В том своём возрасте Эльфи не способна различить сложные оттенки его отношения к кому-либо: разграничить благожелательное пренебрежение и любящую заботу. Существование отца очевидно и безусловно: он как невидимый студень, невесомый, но жизненно необходимый воздух. Однако что внушает ей благоговение, так это его решимость. Следуя одному лишь внутреннему чутью, Фрекс ведёт семью от лагеря к лагерю, от болота к болоту, к редким торговым поселениям на возвышенности. (В то время он по-прежнему довольно неудачлив как проповедник.)
Позже Эльфи будет гадать, откуда отец получал распоряжения выдвигаться в поход. Он никогда не объяснял ей этого, а она не додумалась спросить – пока не стало поздно. Он ушёл – к Безымянному Богу или в какое-то иное безвестное место.
Отец перестал набирать вес. Годы квадлингской скудной пищи (и, надо признать, лишений) его подсушили. Его борода превратилась в гнездо широких крупных завитков: чётко видимых, будто вырезанных из камня. Лицо кажется осунувшимся. Он недурён собой, хотя мало какой ребёнок может оценить внешность собственных родителей. По догадкам Эльфи, он пока не достиг пика уверенности в себе – и в этом предположении она права. Если когда-то давно, заглядевшись над плечом жены, он и почувствовал проблеск нежности к Черепашьему Сердцу, то с тех пор подобных чувств в нём не возникало. Фрекс, возможно, решил, что тот неудобный поворот судьбы был частью тонкого божественного замысла – обратить внимание священника на эти грязные болота. Побудить Фрекса к обращению и утешению обездоленных, убогих обитателей сырой трясины. Болотников. Тех, чью гибель возвестил несчастный Черепашье Сердце – их первый глашатай и мученик.
Квадлинги все эти годы не понимают подоплёку миссии Фрекса. Его определённо никто не звал обращать их в свою веру. Но, с другой стороны, по природе своей они вежливый народ.
Своё призвание он осуществляет однообразно. Читает и перечитывает писания отцов-унионистов. Выступает с проповедями и даёт советы, просят его об этом или нет. От него пахнет цедрой и пчелиным воском. Он несёт себя с достоинством, будучи одним из немногих манникинцев, больше похожих на высокую пихту, чем на карликовую сосну. В отличие от жены, он не склонен раздеваться прилюдно, и потому Эльфи не узнает на его примере, что мужская особь человеческого рода оснащена анатомическим курьёзом – наружным половым органом. Напротив, Фрекс – человек закрытый. Свою потрёпанную белую рубашку он застёгивает наглухо до самого горла, за исключением тех случаев, когда уходит в свою палатку. (Они с женой живут в двух отдельных палатках, установленных рядом. Если только у Мелены не начинаются месячные – в этом случае её палатку переносят подальше.)
Он хороший человек. По меньшей мере, старается быть хорошим. Возможно, при этом он не слишком преуспевает как странствующий проповедник. Возможно, новообращённые соглашаются с ним лишь для того, чтобы задобрить или убедить, будто его миссия уже принесла столь богатые плоды, что ему пора двигаться дальше, к более невежественным язычникам. «Может, мы поможем вам собраться?»
Как бы там ни было, вот один пример его служения. Несколько квадлингов приближаются к миссии от разветвлённых речных отрогов. На одеяле они несут подростка лет пятнадцати, его конечности изуродованы рахитом или ещё какой-то похожей болезнью. Выглядит он так, будто сразу после рождения на него неосторожно сели. Лоб у него выдаётся вперёд, а крошечный узкий подбородок почти незаметно переходит в горло. Он невнятно бормочет себе под нос.
Что может сделать для этого несчастного создания Фрексиспар Тоуг Тропп, Фрекс Благочестивый? Эльфи запомнила этот эпизод, потому что с ранних лет её мучал вопрос – насколько вообще возможны перемены в этом мире? Если Фрекс способен помочь этому мальчику, почему он не может обратиться к своему начальству, Безымянному Богу, и вымолить исцеление для собственной дочери, Нессы? Эльфи подходит ближе. Это семейство настолько поглощено страданиями своего родного ребёнка, что не обращает внимания на зелёную девчонку.
– Помоги нам, – говорят они Фрексу. – Мы умоляем тебя, мы доверяем тебе, на тебя уповаем. Скажи нам, что делать.
Фрекс читает молитву, поёт псалом и разражается долгой проповедью. Семья слегка пятится назад, опасливо, но с надеждой. Мальчик стонет и шевелит искривлёнными голенями. Руки его вывернуты внутрь, будто лапы у собаки, которую научили подавать их по команде. Взгляд не фокусируется на людях из миссии.
Священник говорит на куаати. Эльфи уже достаточно хорошо владеет языком, чтобы понять большую часть слов, хотя намёки улавливает не всегда. Фрекс чередует увещевания с укорами. Но предмет его речи – не нужды мальчика, а люди, что решились принести сюда калеку. Если бы Эльфи могла выразить это словами, она сказала бы, что отец не стремился исцелить увечного, как это сделал бы врач или волшебник, – скорее, он упрекал семью в том, что они не видят красоты в своём искалеченном ребёнке. «Лебедь на воде…» – вот это она запомнила как самую яркую афористичную фразу, которую когда-либо произносил при ней отец. «Лебедь с перебитым крылом, что плывёт по воде, не может взмыть в небо со своими братьями. Но он не менее прекрасен – и удвоен своим отражением, чего ему никогда не достичь в полёте».
Несчастные пришлые плачут, неловко переминаются на месте и, судя по всему, платят священнику за честь быть отпущенными с миром. Они поднимают своё больное дитя и несут прочь. Но вот что странно: на их лицах написана искренняя благодарность. С ними произошла какая-то перемена, они словно получили утешение.
«Это тоже своего рода магия?» – думает Эльфи.
И если да, то какой в этом прок? По крайней мере, для самого увечного мальчика?
Но, может быть, прок есть, если теперь нет никаких препятствий, чтобы его любили.
Ах да, любовь – вот она, самая тайная из всех чар.
За сценой наблюдал весь миссионерский лагерь. После того, как квадлингская семья уносит прочь носилки, Тиимит и Буззи вытирают глаза. Няня мурлычет какой-то старинный гимн Лурлине – влияние древней богини сошло на нет с распространением унионизма, остались, говорит няня, лишь истинно верующие. Всякий раз, когда Фрекс впадает в религиозный раж, няня напоказ взывает к богине-матери. То ли чтобы его позлить, то ли чтобы дать понять просителям, что в религиозной миссии есть духовные услуги на любой вкус. Фрекс это терпит. Без няни он не справится. Она то и дело грозится упаковать вещи и вернуться в цивилизацию: в места, где можно налить себе чашку обычного вкусного чая с коровьим молоком и с кем-нибудь посудачить. Она терпит Фрекса, а он – её. Но договор между ними весьма хрупок.
Няня проведёт с Эльфабой всю жизнь, то здесь, то там. Конечно, ни одна из них пока этого не знает. Старая гувернантка закоснеет в своих привычках и со временем обратится в потрёпанный мешочек деревенской житейской мудрости и затасканных поговорок – но сохранит при этом необыкновенно цепкий взгляд. При своём весьма скромном происхождении – Кэттери Спанж родилась в коровьем хлеву, от доярки и пастуха, – она сумеет превозмочь тяготение нищеты благодаря природной хитрости и почти сверхъестественному терпению. Она себе на уме. Если в юности у неё и был роман, о нём ничего не известно. Задача няни – держать личную жизнь подальше от глаз своих нанимателей. В юности Кэттери Спанж была хорошенькой девушкой, а в старости приобретёт некоторое достоинство. Но сейчас, в трясине среднего возраста – и в болотах Края Квадлингов – у неё словно заплесневели все кости. Двигается она очень медленно. Постоянно ворчит и жалуется. Её ревматизм порождён сыростью – он пройдёт, когда закончится этот период её жизни, но это ей пока не известно. Она думает, что уже стара. Она ничего толком не знает. Эльфи тоже считает няню старухой. Она тоже ничего не знает.
А что же насчёт Мелены? Ничего. Мелена выставляет себя напоказ с самой первой страницы, и её роды уже не за горами. Больше о матери Эльфабы сказать нечего.
Эльфи одна, совсем одна – в центре лагеря, перед палатками. Полдень – хотя густые джунгли пропускают слишком мало солнечного света, чтобы точно знать, который час. Все чем-то заняты. Почему так вышло – она не знает. У Нессы снова хрипы в груди, и она отдыхает в их общей палатке. Тиимит и Буззи ушли поговорить о чём-то в палатку поварихи, полог спущен: не беспокойте нас. Няня что-то делает для Мелены. Сама Мелена не поднимается с постели уже несколько дней. А Фрекс, в кои-то веки один, отправился на каноэ вверх по реке: купить на рисовом рынке припасы и разведать, нет ли там возможных новообращённых. Впервые Эльфи ощущает… а что, собственно, она ощущает?
Одиночество? Или страх? Она не знает. Все эти разговоры о переселении камышовых котов… В зарослях никого не видно, но они крадутся сквозь джунгли, совсем рядом – Эльфи это чувствует. А взрослые оставили её одну. Наверное, в надежде, что её съедят заживо. Это нечестно. Несса в безопасности, в своей кроватке. А Эльфи стоит одна посреди круга палаток. Ну и пусть придут эти коты и заберут меня. Вот и поделом вам будет, если меня сожрут.
Она принимается тихонько напевать себе под нос. Когда она была совсем маленькой, няня пела ей колыбельные, баю-баюшки-баю, но в их нынешней тихой жизни в лагере уже давным-давно не было никакой музыки. Переплетя пальцы, Эльфи начинает сочинять какую-то тарабарщину: сеппада сеппада меппада ми, саддиди-саддиди, твидделди ди. Ти-тили, ты-тили, я-тили, мы-тили. Тили-ти, тили-ти, ридделди ри. Она и сама не сознаёт, что постепенно начинает петь громче. Бессмысленные слова с самого начала получаются мелодичными, и её голос просто следует за ритмом.
И вот тут-то она и встречает полтер-обезьянку.
Это название приходит к ней не сразу. Сначала Эльфи видит, что в сторонке на краю поляны притаился кто-то живой. С расстояния кажется, будто он грызёт себе костяшки пальцев. Размером он примерно с Нессу – из-за густой тени Эльфи даже мерещится сперва, что это и есть Несса, которая каким-то колдовским образом начала двигаться сама. Хотя, конечно, у Нессы нет никаких костяшек, чтобы кусать. Обезьянка поворачивается боком, будто в смущении, но не отодвигается, когда Эльфи делает полшага вперёд.
– Ну ты, мерзкой обезьяны кусок, – говорит девочка.
Обезьяна чуть-чуть поворачивает голову и оскаливает внушительный набор зубов. Это не похоже на улыбку. Эльфи, впрочем, и не ждала никакой улыбки.
Но в то же время любая обезьяна отлично умеет прятаться, когда хочет. Так что этот наглый мохнатый клубок теней вылез по своей воле. А может, его вообще нет – может, Эльфи просто выдумала его от скуки? Как бы то ни было, компания всё равно кстати.
– Что? Чего тебе надо? – спрашивает она.
Зверёк, конечно, не отвечает на её вопрос – но и не пытается убежать. Он снова раскрывает пасть – преувеличенно откидывая челюсть. Эльфи думает было, что он так зевает. Но потом догадывается, в чём дело, и выпевает ещё пару путаных рифмованных фразочек:
– Пампурникель шмяк, смехоклекер чвяк!
Зверёк, слушая её, опускает к земле согнутые ручки. В одной из них он что-то держит. Рот его захлопывается, веки опускаются – будто вот-вот уснёт. Вот что произошло: она выманила его песней.
Лучше компания призрака, чем вообще никакой. Незваный гость слегка покачивается, обхватив себя за локти – жестом, необычайно похожим на привычный жест няни. Мелодия, которую голос Эльфи создаёт из зелёного воздуха джунглей, пробуждает в нём интерес, завораживает. Когда есть зритель, фантазия работает живее. Девочка наращивает крещендо, полтер-обезьянка покачивается, точно в трансе.
И тут…
– Эльфи, ради Лурлины святой, что за кошачьи вопли! – кричит няня.
Она и Буззи одновременно выскакивают из своих палаток: у Мелены, похоже, кошмар или что-то в этом роде – она тоже кричит. Может, чтобы заглушить Эльфи? В любом случае, девочка не успевает даже оглянуться, а полтер-обезьянки уже и след простыл.
Эльфи приходит в ярость. Оставили её одну на целое утро – а едва собралось произойти хоть что-то стоящее, сразу всё испортили!
– Буззи, принеси кокосовое масло или черепаший жир, мне надо снять с неё кольца, она жалуется, что жмут. Эльфи, займись сестрой!
Сестра проснулась от криков няни и теперь также голосит, требуя внимания и ухода. Эльфи решает опробовать на ней свой новый приём – пение. Но сначала обходит траву в том месте, где вроде бы сидело это существо. Там на земле лежат маленькие щипцы, которые недавно пропали у поварихи.
Вечером, на закате, няня говорит Эльфи, что та может привести младшую сестрёнку навестить маму, которой сегодня совсем худо.
– Как и вчера, как и вообще, – бурчит Эльфи, не видя разницы между «плохо» и «совсем худо», как, например, и разницы между «скверно» и «терпимо».
Мелена полураздета, но для неё это обычное дело. Девочки могли бы и не заметить, если бы не открытый выпирающий живот.
– Кто-то съел большой-большой обед, – говорит Несса.
– Иди к мамочке, – зовёт Мелена. Волосы её рассыпаются по подушке. Сегодня её слегка тошнило, и Несса морщит нос, когда Эльфи подпихивает её ближе к матери. Мелена протягивает руки навстречу.
– А кольца куда делись, убежали? – спрашивает Несса, разглядывая пальцы матери. Своих у неё нет, так что она внимательно следит за мамиными.
– Да, соскочили и укатились, – говорит няня. Она готовит тазик с тёплой водой и мыло, складывает в стопку маленькие фланелевые тряпочки.
– Они слишком натирали, просто невыносимо. – Лицо Мелены перекашивается от боли. Няня бормочет какие-то непонятные указания, Мелена стискивает зубы, перебарывая приступ, но приходит в себя.
– Эльфи, ты, говорят, тут и там таскаешь чужие вещи? Буззи и остальные рассказывают, что всякие предметы в лагере стали оживать и уходить прогуляться.
– Нет.
– Ты бы в любом случае так сказала. Брось это, Эльфи.
Она вяло отмахивается от старшей дочки, пока няня перекладывает Нессу на край кровати. Та ложится съёжившимся неподвижным комочком в тени от холма, в который превратилась их мать.
– Несса, скажи мне, – просит Мелена, – Эльфи хорошо себя ведёт? Хорошая она у тебя сестричка?
Несса пожимает плечами – один из самых выразительных жестов, какие она способна воспроизвести.
– Я хочу, чтобы ты вела себя хорошо, Эльфаба Тропп, – настойчиво говорит Мелена. Она повторяет это ещё дважды, пока Эльфи не поднимает голову, чтобы встретиться с ней взглядом. – Я раньше тебе этого не говорила, а теперь говорю. Скажи, что ты меня слышишь.
– Слышу я, – отвечает Эльфи. Она ещё слишком мала, чтобы в совершенстве воспроизводить пренебрежительное подростковое безразличие, но уже упражняется.
– А раз слышишь, то запомни, что я сказала.
– Щипцы, которые пропали, я нашла. В траве. – Эльфи достаёт их из кармана.
– Так и знала, что это ты их стянула, – фыркает Буззи, зашедшая в палатку с кружкой какого-то вонючего варева. – Давай сюда, воровка.
– Я не брала, не крала, не заколдовывала, ничего не делала! – оскорблённо вопит Эльфи, желая справедливости. – Тут по лагерю шастает обезьянка – одна, без стаи. Она и ворует!
– Все обезьяны сбежали давно, попрятались по деревьям, – возражает Буззи. – Кошачий дух их тоже пугает, как и нас. Умные они, держатся своих. Не болтай, Эльфи, не может тут быть никакой бродячей обезьяны.
– Эльфи, не мели чепуху, – поддерживает её няня. – Только хуже себе делаешь. Просто перестань тащить чужое – и всё. А теперь поцелуй маму. Она сегодня совсем не в себе.
– А кто же ты тогда? – спрашивает Эльфи.
Лицо Мелены снова искажается.
– Мускусная крыса, рожающая бегемота. Вот кем я себя чувствую. Девочки, идите.
Тело её снова скручивает болью. С трудом переведя дух, она говорит:
– Скоро у вас будет братик или сестричка. Эльфи, никаких больше краж.
– Если я ещё ни разу ничего не украла, как я могу не красть это «больше»?
– Ну и язык у тебя, боже помилуй. Тебе бы в юридическую школу – если возьмут такую, как ты. Если туда вообще берут девочек. Прощайте, дорогие мои.
Вот и всё их прощание: будничное брошенное, как сырой платок. Прощайте.
Они уходят, когда на своей плоскодонке возвращается домой Фрекс. Тиимит говорит ему, что в палатку теперь нельзя, близок час родов. Но Фрекс не признаёт крестьянских предрассудков. Он идёт поздороваться с женой и помолиться за неё. Позже все сочтут, что это было главной ошибкой. Мужчинам не полагается быть рядом с жёнами во время родов.
Иногда Эльфи и Несса смеются вместе до визга. А иногда визжат друг на друга.
Конечно, сами по себе они очень необычные сёстры. Но кто сказал, что какие-то другие две девочки были бы более совместимы? Даже у однояйцевых близняшек, при одинаковых девичьих личиках, часто не совпадают взгляды. А в их миссионерском лагере и вовсе ни у кого нет опыта жизни с сестрой – для сравнения. Мелена Тропп – единственная дочь в семье; Кэттери Спанж когда-то жила со сводной сестрой и ручной козой, но к обеим не слишком-то привязалась. Фрексиспар Тоуг Тропп, Благочестивый, – седьмой сын седьмого сына, но вопрос братской любви здесь не обсуждается. Это сравнение было бы бессмысленно. Как гласит песенка, «В девчонке капелька чудовища, в мальчишке – капля человека». А Буззи – настолько «Сор в супе», что будто и не помнит, есть у неё сёстры или нет. В Краю Квадлингов родственные связи прослеживаются не так чётко, чем в Манникине.
Они, Несса и Эльфи, ненавидят друг друга с нежностью, терпят друг друга с раздражением, любят друг друга с издёвкой. Когда играют в карты, их держит в обеих руках Эльфи – и не позволяет себе жульничать. Если няня и Буззи заняты, Эльфи иногда кормит Нессу с ложечки. (Иногда.) Наследникам их дурной славы потом, конечно, придёт в голову, что мать у девочек была одна, но отцы, скорее всего, разные. Так что, может быть, их различия и разногласия объясняются происхождением. Но дело не только в этом: дело всегда не только в этом.
Можно посадить два семечка подсолнечника в горшок с плодородной землёй. Поровну поливать их из одной лейки в одно и то же время. Каждый день поворачивать горшок, чтобы солнце равно светило на оба. Но вот в некий ключевой момент небо с раннего утра затягивают облака – и левый росток получает меньше света, чем правый. Или в какой-то стороне горшка заводится червяк и подъедает больше корней у одного, чем у другого. Как это узнать?..
Сёстры – не цветы. И ни одни родители не смогут с первого дня жизни дать одной девочке столько же, фигурально выражаясь, воды, света и земли, что и её сестре. Если сёстры и растут вместе – то рядом, в смежной печали.
Так что иногда Несса визжит на Эльфи, и Эльфи визжит на Нессу – просто так. У них нет слов для своих спонтанных вспышек. Это общий мелизматический вопль, выражающий в общем и целом простую мысль: нам крышка. Глядя друг на друга, они качают головами, не в силах поверить, как же им не повезло родиться рядом – вот с этим! – да ещё вот в таком виде!
Но визг может в следующую минуту перейти в хохот – и это признак душевного здоровья. Никто не может сказать, откуда оно берётся и почему одни обладают им, а другие – нет.
Эльфи поддразнивает Нессу, рассуждая вслух, что бы ещё ей заколдовать.
– Может, поколдую над няниной игольницей, – говорит она, – или над тем мешочком с пилюлями, что она носит на шнурке на шее.
– Ты к её пилюлям и близко не подберёшься, чтобы их заколдовать, – отвечает Несса, путая колдовство с мелким воровством.
– Ну тогда ты попробуй. Посмотрим, как у тебя выйдет.
Снаружи раздаётся шум. Входит Фрекс, чтобы поцеловать их на ночь.
– Ночь сегодня будет долгая. Не бойтесь, если услышите, как ваша мама… мгм, шумит и кричит, – говорит он. – Сегодня она рожает. Вы знали?
– Ну конечно, – отвечает Эльфи, хотя только сейчас начинает понимать, что к чему.
– Завтра я вам всё расскажу. Рожать детей тяжело, но это того стоит. Вон вы какие выросли.
Несса и Эльфи переглядываются: одна зелёная, вторая калека. Не им судить, стоила ли их жизнь таких усилий. У них нет такой меры.
После того, как Несса засыпает, раскачиваясь на своей подвешенной кроватке, Эльфи прокрадывается наружу. Ужин уже убрали, все остальные разошлись по палаткам. Тиимит развёл костёр, чтобы отпугнуть диких камышовых котов. Воздух над пламенем слегка дрожит. Эльфи снова тихонько напевает – назло враждебным силам, и из тени появляется полтер-обезьянка. В синем лунном свете она кажется голубой, но с ближней к огню стороны её шёрстка по краю отливает золотом. Всё это так похоже на сон, что Эльфи решает заговорить со зверьком – а почему бы и нет.
– Ты тут, чтобы меня заколдовать?
– Это ты меня песней вызвала. Это ты колдуешь.
За всю свою жизнь в этой отдалённой глуши Эльфи ни разу не встречала говорящих Животных – и не слышала ни о чём таком от других людей. Только в детских сказках. В джунглях Животные стараются держаться от человека подальше. Значит, это сон; она спит и видит эту ночь во сне. Или – приходит ей в голову – она сама каким-то образом, волей случая или колдовства, наделила это странное существо даром (или проклятием) речи, которую может понимать
Она пристально вглядывается в гостя. Зверёк кажется более плотным и осязаемым, чем в тот раз – или в те разы, – что она его видела. Так действует язык.
– Что ты имеешь в виду: песней вызвала? Я ничего такого не делаю! – Эльфи, как всегда, настроена обороняться.
– Мне нравится твой голос, он пробивается сквозь пустую болтовню твоей семьи. Тут никого, кроме меня. Мой клан разогнали коты. Я прячусь поблизости от вашего лагеря – тут безопасно и не так одиноко. Меня зовут…
– У тебя не может быть имени! Ты не домашнее животное!
– Я не домашнее животное. Но у меня есть имя. Оронос. А ты – я знаю – ты Эльфаба. Остальных я не знаю и знать не хочу.
– Ты хочешь похитить меня? Мне нужно пару минут, чтобы собраться.
Оронос строит надутую гримаску, в которой Эльфи удаётся распознать улыбку.
– Я не потащу тебя туда, где рыщут кошки. Здесь тебе безопаснее. И мне тоже.
– Зачем ты воруешь вещи и возвращаешь обратно?
Обезьянка снова чуть-чуть отворачивается и прикладывает палец к губам – будто размышляет или передразнивает человеческое выражение задумчивости. Наконец она говорит:
– Это чтобы ты меня заметила.
– Можно было просто позвать меня по имени.
– Чтобы твой отец застрелил меня из своего ружья? Он не жалует говорящих Обезьян.
– Да он таких и не знает! Не может быть! Ты правда так думаешь?
Отец не мог скрывать от неё такое чудо все эти годы. Просто не мог.
– Нас трудно… убедить. Насчёт бога. Он пытался.
– Он что, встретил ваш народ и стал вам проповедовать?
– Если так это называется. Нам нравились истории про тех, у кого есть крылья. Про ангелов. Мы спросили, дадут ли нам крылья, если мы примкнём к его церкви. Он сказал – нет.
– Зачем вам крылья?
– А ты разве не понимаешь?
Зверёк смотрит на Эльфи усталым взглядом. Она не может понять, мальчик это или девочка – или для племени обезьян эти различия несущественны вовсе. Это существо кажется одновременно и юным, и старым – старым из-за пережитого и юным по устремлениям. Эльфи пока не способна предметно додумывать такие вещи, она ещё слишком мала, но её изучение мира – через наблюдение – уже началось. Сейчас она просто слушает.
– Если бы у нас были крылья… что ж, тогда нам не пришлось бы убегать от котов и охотников, терять наших близких – мы могли бы спастись. Если бы у нас были крылья, мы были бы словно ангелы. Видели бы больше, знали больше. Но в основном – просто смогли бы выжить. Вот и всё.
– Если ты думаешь, что я намереваюсь заклятием приделать тебе крылья… – начинает Эльфи голосом няни.
– Нет, не думаю, – отвечает Оронос. – Вовсе нет. Но когда ты поёшь, происходят две вещи. Ты помогаешь огню отпугнуть котов. А мне помогаешь вознестись.
– Возне… что?..
Обезьянка с улыбкой протягивает ей болотную сливу.
– Есть много способов наложить заклятие.
Пытаться разгадать фразу, которая может означать самые разные вещи, – не самая сильная сторона Эльфи. Какое-то время она чуть настороженно смотрит на полтер-Обезьянку, потом опускает взгляд на плод у себя в руке. Ветер шелестит пальмовыми листьями, их сухие кромки щёлкают друг о друга. В воздухе стоит лёгкий запах затхлости. Её таинственный собеседник остаётся рядом, ожидая какого-то действия или реплики. Ей не приходит в голову, что можно сказать, – но молчать она умеет.
Из материнской палатки доносится тяжкий стон, переходящий во всхлипы и проклятия.
Когда Эльфи отворачивается от палатки, вечерний посетитель исчезает. Пугливая тварь, полтер-Обезьянка.
Девочка тихо возвращается в постель. Чуть влажная от росы земля щиплет босые ноги. Надо было обуться. Эльфи и не думала, что роса появляется ровно в полночь.
Крики. Тишина. Скулёж. И снова тишина. Новый вопль: надсадный, прерывистый. Потом тонкий гневный писк младенца. На фоне полного отсутствия – Эльфи замечает только теперь, после того, как ей сказали, – ночной переклички обезьян. Не хватает ещё чего-то, ещё какого-то звука, но она не уверена какого.
Она лежит в постели, вытянув руку, чтобы придерживать качающуюся кроватку Нессы. Будто, удерживая на месте сестру, она и всему миру помешает укатиться за край. Несса мирно спит, несмотря на суматоху, царящую в лагере. Иногда камышовые коты приходят из чащи на звуки человеческой возни – но сегодня этого определённо не случится.
Под утро Эльфи отпускает край кроватки Нессы. Босиком крадётся ко входу в палатку и отвязывает полог. Обувшись в кожаные сапоги, выходит в предрассветную тьму. Над головой – небо цвета жидкого кобальта, под ногами – густая тень чёрного мха. Комары ещё не проснулись. Огонь почти потух, остались только тлеющие угли. Эльфи откуда-то знает: утром новорождённый захочет есть. И все остальные тоже – кроме Мелены. Уверенная хотя бы в этом, Эльфи помешивает угли. Вспыхивают искры: белые и более яркие красные. Тиимита на посту нет – как она всегда и подозревала.
Она отворачивается от них – от скорби и боли, что ещё не обрели имени. Возможно, это плачет её отец. Очень, очень тихо, стараясь, чтобы никто не услышал. Маленькими шажками Эльфи обходит палатки и навесы, каноэ, костёр и смоляные дубинки, которые держат под рукой на случай нападения диких животных. Пробирается в камыши – воду она не переносит, но сапоги позволяют пройти по грязи – как можно ближе к краю реки.
Заросли на противоположном берегу – сплошная стена листвы. Неряшливый спутанный живой клубок чёрного и зелёного. Эльфи не отличила бы джунгли от чёрной глади самой реки, если бы не странная полоска отражённого света, чётко выделяющая береговую линию. Потом, уже взрослой, она подумает: как будто в абзаце подчёркнуто несколько строчек. Как будто этот свет говорит ей: «Вот. Вот что главное. Это ты должна запомнить».
Полоска совсем бледная, белая; поскольку она виднеется на самом краю воды, то слегка колышется, отделяя одно пространство от другого.
С приближением рассвета Эльфи замечает в воде перевёрнутое отражение двух фигур. Они как будто вырастают из фона, движутся справа налево – по ту сторону реки, которую ей не пересечь, иначе она тоже погибнет. Наверху она их не видит: тёмные силуэты сливаются с зеленью джунглей – но перевёрнутое отражение в реке почему-то ясно различимо. Полтер-Обезьянка с её матерью. Обезьянка ведёт Мелену за руку.
– Оронос!.. – шипит Эльфи, потому что не в силах окликнуть Мелену. Та не услышит. Или услышит и не ответит – и это будет невыносимо, она не может так рисковать.
Отражение полтер-Обезьянки останавливается и поднимает руку. Эльфи не видит ни глаз, ни выражения мордочки. Только перевёрнутый силуэт, едва светлее воды. Этот жест – ответ на её оклик. А после Обезьянка продолжает делать своё дело – уводить Мелену в прошлое.
Девочка отводит взгляд от исчезающей матери. Когда она вспомнит всё это заново – годы спустя, уже после того, как память вычеркнет этот эпизод, – её будет терзать только один вопрос: а вдруг она отвела взгляд первой, чтобы не видеть, что мать сама решила отвернуться от неё? Тот, кто нападает первым, получает кратковременное преимущество.
Они были здесь – и вот их не стало. Небо окрашивается в мягкий, неистребимо розовый цвет – будто в воде для стирки расплываются кровавые пятна. Эльфи возвращается в палатку, где парит в воздухе спящая сестра, замирает в густо-зелёном полумраке на коврике из утрамбованной травы между их постелями. Несса уже ворочается в кроватке, она почти проснулась. И тогда Эльфи – едва слышно, самым тихим голосом, на который способна, – начинает петь. Утешительную песню для Нессы – хотя ни одна из них ещё не знает, как сильно им понадобится утешение. Песенка её начинается с детского бессмысленного лепета: са-тарна-ми-ми, са-тарна-ми-ми, но в душном воздухе палатки эти звуки всё больше становятся похожи на страшная милость, страшная милость.
Из всего лагеря только Буззи верит, что Эльфи разговаривала с призраком Обезьянки.
– А разве одни призраки умеют разговаривать? – спрашивает Эльфи.
– Как раз призраки-то обычно помалкивают, – отвечает Буззи. – При жизни наболтались. Но некоторые Обезьяны умеют говорить, конечно. Тебе что, отец не рассказывал?
Зелёная девочка так никому и не призналась, что в предрассветный час видела уходящую Мелену. Остальные бы стали пенять: мол, Эльфи должна была её остановить. Хотя чтобы Эльфи решилась перейти реку, та должна была пересохнуть до сухой гальки.
Тело хоронят на кладбище, где обычно погребают местных, – тем самым освящая его по-своему. Уродливо рыдая крупными, вязкими, как воск, слезами, няня нанизывает на шнурки несколько Мелениных украшений: безделушки и пару колец. Их вешают на ветку, нависающую над могилой. Джунгли растут очень быстро, деревья бесконечно душат друг друга и возрождаются заново – без какого-либо знака могилу вскоре будет не найти.
Делить, по сути, больше нечего. Отдельные вещицы сразу оседают в карманах у няни: брошка из слоновой кости, пузырёк с зелёным снадобьем. Что ещё осталось? Пара пышных нарядов времён девичества Мелены – наверняка давно вышли из моды. И овальное зеркало в богато украшенной раме. Платья няня снова упихивает в сундук, укрывая зеркало – пусть подождёт своего часа. Может быть, Фрекс устроит аукцион, чтобы выручить средства на постройку святилища в честь Мелены.
Но Фрекс не намерен задерживаться здесь и возводить миссионерскую церковь. Невозможно точно установить, почему. Достаточно причин как увековечить это место, так и покинуть его. Не стоит задавать вопросов тому, кто мнит себя провидцем: всё равно ничего не поймёшь. Просветление избирательно. Чаще всего оно посещает лишь одну достойную душу.
Они упаковывают остатки провизии, разбирают палатки. Пеленают новорождённого. Он третий опавший лепесток розы – сердитый крикливый комок в хлопковом витом коконе. Няня укачивает его на руках, суетливо охая, и уже кажется, что он вопит изо всех сил, только чтобы его оставили в покое.
Фрекс даёт ему странное имя Панцирь Божий – возможно, в надежде, что младенец станет обителью для Безымянного Бога в этом грешном краю. Или что Безымянный Бог дарует мальчику защиту, которой теперь не даст ему мать. Позже они будут звать его Панци.
Дни бури и ненастья: много дней. Рис получается водянистым – в котёл без крышки льётся дождь. На берегу реки ютятся дрожащие крысы. В одной из заводей, в разливе ниже по течению, под самой поверхностью воды неистово вьются друг за дружкой речные угри. Эльфи носит плащ из непромокаемой парусины – из отрезанного куска от ненужной старой палатки. Она наблюдает. За ними. За всем.
Дни жаркого света, когда солнечные лучи пробиваются сквозь многослойные занавеси листвы. В просветах голубеют клочки неба, словно множество осколков безнадёжно разбитой синей глиняной тарелки.
Ночи полны долгого, протяжного воя – это вопят камышовые коты. Однажды в лагерь врывается волна лемуров с полосатыми хвостами; записные наглецы так и норовят утащить и облизать что-нибудь из кухонной утвари Буззи. Ещё все ночи напролёт слышны высокие призрачные славословия джунглевых сов. На рассвете налетают мошки, в полдень – мухи, в сумерках оживляются комары, а в полночь появляется настырное жалящее насекомое, похожее на микроскопического скорпиона. Миссионеры уже привыкли спать под белыми сетками, подвешенными к крюку на балке каждой палатки.
«Я в коконе, – думает Эльфи, лёжа в темноте с закрытыми глазами, прислушиваясь к игре жизни и смерти в джунглях. – Я в коконе, но так будет не всегда».
Ночью все кошки серы, гласит пословица. И зелёных детей в темноте не бывает.
Все дети во сне кажутся невинными. Но Эльфи часто бодрствует по ночам.
В какую-то очередную бессонную ночь в белом муслиновом конусе она, мокрая от пота, кое-как собирает свои воспоминания и начинает раскладывать их по порядку.
Это значит, что у неё начинает появляться история, а история всегда принадлежит прошлому. Писать о ней в настоящем времени – лишь броский художественный приём. Почти всё, что происходило в жизни Эльфи до сих пор, забудется, сохранится лишь в виде размытых впечатлений: стычка на реке, проклятая ночь, когда мать исчезла из её жизни. Всё, что будет вспоминаться ей из последующих событий, в библиотеке её памяти выстроится более или менее по порядку. Давным-давно в незапамятные времена сперва произошло одно, потом другое. Мелена научила её самому главному: что такое рождение и что такое смерть. Эльфи больше не бессмертна.
Приносит ли это хоть какое-то облегчение, сказать трудно.