44

Новое нарядное одеяние Эльфи вызывает у Фрекса большие сомнения. Оно куда менее громоздкое и тяжёлое, чем юбка Мелены, что буквально провоцирует девочку кружиться и вертеться.

– И что плохого? – огрызается няня. – Едва ли не первая вещь в её жизни, которая хорошо на ней сидит. Очень славно, даже, пожалуй, игриво.

– Это мне и в нём и не нравится. – Фрекс поворачивается к дочери. – Вижу, я как раз вовремя определил тебя на службу в миссию. Успел в последний миг. У меня всегда были подозрения по поводу этого торговца.

– Правда, отец? И всё же вы позволили мне работать у него, чтобы прокормить семью. – О, как холодно она это произнесла! Новая её способность – высказывать что-нибудь обезоруживающе резко.

– Не язви. Я нарочно расспрашивал людей, проверял этого Унгера, чтобы убедиться, что с тобой всё будет в порядке. И ведь так и было, верно?

Ей неприятно признавать его правоту, но соврать она не может. Эльфи кивает.

– Хорошо. Хотя теперь, глядя, во что он тебя вырядил, я начинаю думать, что мои прежние опасения всё-таки были оправданны. Но всё же никакого вреда не случилось. Вырвали тебя в последнюю минуту из этого вертепа пустой мишуры. Но ничего. Двинемся дальше, будем совершенствоваться через служение. Как и подобает всем благонамеренным людям.

Но даже на службе – миссионерки и певчей – Эльфи обнаруживает, что обновлённый наряд помогает ей меньше подчиняться отцу. Даже когда она исполняет его поручения. Его смущает платье дочери – поэтому ей оно нравится. Она тренируется кружиться на носке одной ноги, чтобы подол юбки взмывал и парил.

– Да, задорный наряд, как раз для непоседы, – бормочет няня с оттенком одобрения, зависти и скепсиса вперемешку.

Однажды Лей возвращается из города со свёртком грубо, начерно разрезанной ткани под мышкой. Это прислал Унгер – для Фрекса. Хозяйка подозревает, что Фрекс заказал её для нового облачения Эльфи, надеясь придать дочери более богоугодный и менее вызывающий вид.

– Я могу выкроить и быстренько сшить приличную тунику – так сделала бы любая мать, – предлагает Лей.

Но, осмотрев отрез, Эльфи объясняет, что Унгер послал его к ним домой с другой целью:

– Нам ещё нужно заказать стекло – вместо прежнего, которое кто-то разбил в день, когда я впервые к нему пришла. Это было частью сделки, по которой я у него работала. И мы пока её не выполнили.

Фрекс, вернувшись домой, настаивает, что Эльфи не должна больше иметь никакого отношения к Унгеру и его делам.

– Мы обещали! – спорит Эльфи. Она напоминает отцу, что это также шанс наконец-то отыскать племя Черепашьего Сердца. Ведь он тоже был стеклодувом. – Это просто обмен, то на то. Посмотрим, что мы сможем узнать. И мы ведь дали слово, отец. Пусть даже никто до сих пор не признался в том, что разбил окно.

– Стекло может разбиться и от собственной тяжести, – возражает Фрекс.

– Так же, как и сердце, – внезапно добавляет Лей. Реплика настолько неуместна, что никто не поддерживает тему.

Лей читает вслух инструкции Унгера о том, как найти мастерскую стеклодува. Она находится в местечке под названием Самани, полдня пути на север, за грядой невысоких округлых холмов, где Эльфи когда-то встречалась с Карликовыми Медведями.

– Ладно, – говорит Эльфи. – Схожу туда и вернусь в тот же день.

Может, ей удастся увидеть Скийоти, узнать, что с ними случилось. Может, они в порядке – может, их вовсе не…

– Я запрещаю тебе даже думать об этом. Я сам пойду.

Но отцу сперва нужно решить проблему с городскими старейшинами, которые подали иск против его собраний в общественном месте. Фрексу предстоит отстоять свою позицию и получить разрешение. На это может уйти несколько дней – на заседания разных комитетов и встречи с судейскими чиновниками.

Тем не менее он ни за что не желает отпускать Эльфи одну в Самани. Это исключено. Няня сопровождать её тоже не может: не рискует оставлять Панци без присмотра шататься по Оввельсу. Вздорный мальчишка вошёл в фазу полной неуправляемости.

О Нессе и говорить не стоит – о чём тут говорить?

Эльфи же хочет лишь одного – вырваться. Немедленно. Она и сама не знает зачем. Черепашье Сердце, в сущности, лишь предлог, отцовская навязчивая идея. Но у неё самой словно зуд в костях. Узкий мирок Оввельса сделался ей тесен. Она ещё как-то выдерживает церковное пение для миссии, но чувствует себя притворщицей: подлинное благочестие ускользает от неё. Она скучает по лавке Унгера, хотя пути назад нет. И всё ещё надеется узнать, что случилось с Нери-нери и Лолло-лолло. Если это возможно.

Значит, нужен план. Эльфи изводит отца: жалуется на головную боль, на слабость, говорит, что не может петь на людях… А вдруг ей поможет перемена обстановки? Немного движения? Может, они придумают какой-то выход?

– Голова болит?.. – Няня поглаживает подбородок. – Как летит время! Я пойду приготовлю примочки.

Так как Фрекс и слышать не хочет, чтобы Эльфи сопровождал какой-либо другой мужчина, дело заходит в тупик – пока, совершенно неожиданно, не вмешивается их домовладелица. Лей Лейлаани, готовая послужить общему делу.

– Я знаю, как идти в Самани, – смело заявляет она. – У меня там когда-то жила кузина. Отведу Эльфи, завершим сделку. Я только с радостью.

– Почему этот Унгер сам не пойдёт и не закажет своё стекло? – ворчит Фрекс.

– Да там у него одна из жён живёт. И дети, – пожимает плечами Лей. – Семьи. Жить с ними невозможно, но и без них жить нельзя. Хотя некоторые пытаются. Я вот уже давно пытаюсь, но я-то предпочитаю жить с семьёй.

Няня закатывает глаза.

– Кроме того, – добавляет Эльфи, – Унгеру ни к чему клан Черепашьего Сердца. Это наше дело, а не его.

Таким образом, на следующее утро домовладелица и Эльфи выдвигаются в путь, прихватив с собой выкройку ткани по форме будущего окна. Несса, обиженная тем, что её оставили дома, начинает визжать. До Эльфи не сразу доходит: сестра пародирует её пение. Голос тоже может быть мощным оружием.

– О господи, – вздыхает Лей Лейлаани. – Сколько всего приходится терпеть бедной вдове с небольшим достатком. Что же она такая воинственная?

– Она куда больше подходит на роль зазывалы Безымянного Бога, – отвечает Эльфи. – По-моему, у неё бы отлично получилось.

– Не готова я такое слушать. Она не новых обращённых приведёт, а старых распугает.

Довольно быстро они покидают Оввельс – чудо строительной мысли, бревенчатый человеческий улей. И оказываются в совсем другом краю: на сухой возвышенности, в мире свежего ветра и высоких кедров. Эльфи заранее мысленно готовилась к тому, чтобы остаться наедине с Лей, – раньше это случалось очень редко. Ей хотелось узнать правду: действительно ли их домовладелица распускала злые слухи о Скийоти. Но всё-таки нельзя рисковать и ссориться с Лей в самом начале пути. Может, ей удастся найти следы Лолло-лолло и Нери-нери. Если они и правда где-то рядом – можно будет не тревожиться о том, что их прогнали, и отбросить подозрения насчёт Лей.

Она пытается смотреть на вещи непредвзято. Большой злобы от Лей не чувствуется, разве что недовольство. Надо действовать осторожно. Ей хочется спросить Лей, общалась ли та когда-нибудь с говорящими Животными, но Эльфи не может придумать, как сформулировать вопрос, чтобы он не прозвучал бестактным намёком. Даже если Лей любит посплетничать, в основном она держит себя как женщина скромная и гордая. К тому же её уверенный шаг на подъёме в гору никак не вяжется с вечными жалобами на женскую слабость. Вполне крепкая старушка.

Когда они добираются до вершины холма, Эльфи начинает озираться по сторонам, ища следы Карликовых Медведей: остатки еды, помёт, примятую траву или кусты, указывающие путь к берлоге. Лей решительно нарушает молчание первой – и прямо спрашивает Эльфи о матери:

– Ты вообще её помнишь?

– Конечно помню! – так резко рявкает Эльфи, что Лей ненадолго сбавляет шаг, давая ей время собраться с мыслями.

Они бредут дальше среди величественных кедров. Ни единого признака, что здесь водятся Карликовые Медведи или какие-либо животные крупнее откормленной белки. Только жуки, птицы и какие-то неведомые маленькие зверьки шныряют в подлеске по обе стороны от дороги. Ничто не может спасти Эльфи от ловушки воспоминаний. Перевалив через гребень холма, они начинают спускаться по противоположному склону. Оввельс больше не виден и не слышен.

Прошло пять лет с тех пор, как умерла её мать. Больше трети жизни Эльфи.

Образ матери ненадёжен: обрывки слов, странное сочетание протяжных гласных, звучащее во мраке из другой палатки. Лицо представить невозможно. Разве это нормально – забыть, как выглядела твоя мать?

Но стоит ли Эльфи винить себя за этот провал в памяти? У Мелены было мало времени на старшую дочь. Ей пришлось заниматься Нессарозой – из-за её увечья, острой потребности в неусыпной заботе, их отчаянного положения. С чего Эльфи чувствовать себя виноватой? Она была совсем маленькой, когда родилась Несса. Дело вовсе не в ней. Но теперь Эльфи задумывается: а вдруг она тоже частично виновата в печалях сестры? Каким-то образом. Несмотря на несправедливость судьбы – родившись зелёной, – Эльфи всё равно способна на то, чего не может Несса. И они обе это знают.

Эльфи – вечная заноза в стопе Нессы, которую та никак не может вытащить.

Эльфи давно уже считает, что сестра украла у неё внимание родителей, но вместе с тем признаёт: и одновременно избавила её от их надзора. Дала ей послабление от отцовского безраздельного призвания и материнского небрежного присмотра. Так что Эльфи и впрямь кое-чем обязана Нессе – как бы ни было неприятно это признавать. Это стало особенно заметно теперь, когда благодаря своему окрепшему голосу Эльфи снова оказалась у отца в милости. И попала под его гнёт.

В защиту Мелены – но стоило ли ждать, что мать сумеет одновременно заботиться сразу о двух детях с изъянами? Несса – это бездонная яма, воплощение нужды, сколько ни прилагай усилий – не заполнишь. А это слово, любовь, – Эльфи сама до конца не уверена, что хорошо понимает его смысл, – разве могла бы Мелена любить двух дочерей сразу? Кто бы смог на её месте?

О, любовь. Даже наивная и невежественная Эльфи знает, что в тринадцать лет ей уже пора понимать, что это такое. Может, мать могла бы научить её. Может, Мелена проявила бы себя именно тогда, когда Эльфи дорастёт до того противного возраста, в котором такое знание необходимо. Но Эльфи мало что в этом понимает. По словам няни, любовь – нечто пустячное, эфемерное, безделица из сахарной ваты и зеленных жемчужин. Годится лишь для развлечения. А для её отца любовь – это нерушимый приказ, кандалы, что приковывают праведника к его туманному Создателю, Безымянному Богу. Скорее некое обязательство, долг, что надлежит вернуть, нежели собственное переживание.

Нет, с тем, что Эльфи понимает под семейной жизнью, любовь имеет мало общего. Для отношений между домашними нужно какое-то другое определение. Не любовь, а… вынужденное сосуществование?

Эльфи не облекает эти мысли в связные предложения, не превращает в готовое суждение или отповедь. Она лишь думает: Мелена – любовь – материнство – семья – что? Но что-то из этих размышлений всё же просачивается в её душу и жалит её, пока они с Лей продолжают путь. Минуты тишины тянутся одна за другой.

Мелена. Эльфи не может даже представить её. И всё же на краткий миг вспоминает тёплый запах чистых материнских волос. Лаванда и лёгкая горечь пота, с примесью варёной капусты. Глаза Эльфи начинает щипать. Она знает по опыту: слёзы будут жечь кожу, и потому смахивает их кулаком и начинает тихо и гневно ругаться на мать. Лишь бы не дать ходу нежным мыслям.

– Но всё-таки вряд ли ты помнишь о ней многое, – возобновляет тему Лей.

– Ну да, и откуда бы? Она же умерла.

– Но ведь в год поминовения другие должны были делиться воспоминаниями, чтобы ты могла лучше запомнить её образ – пусть даже с чужих слов. Это не помогло?

Эльфи не понимает, о чём речь. Тогда старшая женщина поясняет: по обычаю община должна раз в неделю собираться вместе с теми, кто потерял близкого, вплоть до годовщины его смерти. Родные и соседи вспоминают его, задают вопросы и – вроде бы – даже высказывают обиды и предъявляют претензии.

– Понимаешь, зачем это? Чтобы умершие не застыли навеки. Не сделались просто фигуркой из олова или резной статуэткой из твёрдого красного дерева, – говорит Лей. – Запечатлеть человека таким, каким он был лишь в последние недели или месяцы, – несправедливо. Ни к духу этого человека, – например, твоей матери, – ни к тебе. Разве твой отец не следовал обычаю?

– Думаю, ему не близка эта традиция, – отвечает Эльфи.

– Я не стала заказывать ещё одни крылышки к празднику, но заметила, что никто так и не достал её тотем духа. Ты не носишь её с собой. – Голос Лей звучит печально. – Где её могила?

– Я не помню, что там получилось с… с останками. Кажется, мы её похоронили, забрали вещи и быстро уехали оттуда. И всё осталось позади. И печаль тоже.

Позади остался даже облик женщины. Невидимая мать.

– Как и возможность исцеления, – добавляет Лей и погружается в размышления. Может быть, Фрекс в её глазах утрачивает привлекательность в качестве второго мужа – хотя бы потому, что может обречь Лей на забвение в посмертии, если она умрёт раньше него.

«Что будет с тем, кто отказался жить в печали? – задумывается Эльфи. И это впервые оформляется у неё в голове как законченный, грамматически верный вопрос. Вот только она не совсем понимает, кто же такой «тот» – кто отказался. Думает она о квадлингах с их загадочными, таинственными представлениями о смертности? Или об отце, которому пришлось заботиться о трёх детях, оставшихся без матери? Или о себе самой? – Что будет, если я откажусь жить в печали?»

Но прежде, чем она разберётся с этим вопросом, они начинают спуск по каменистому склону к какому-то поселению – и Лей подтверждает, что это и есть селение стеклодувов.

45

Деревня Самани почти полностью выстроена из стекла: ради удобства, а не красоты. Захолустная мастерская – и одновременно выставка изделий.

– Как здесь красиво, – шепчет Лей. Но Эльфи в этом ничего не понимает.

И всё же она пытается представить, каково это – когда на неё смотрят сквозь огромные плоские цветные стёкла. Может, сквозь зелёное стекло она будет выглядеть менее зелёной?

Они с Лей останавливаются среди пяти или шести открытых построек с ротанговыми крышами. Вокруг двора стоят кедровые рамы в форме буквы П, куда вертикально вставляются большие листы стекла – для очистки, для осмотра, для отбора. Тут и там рабочие перебирают мозолистыми пальцами кучки позвякивающих осколков, выискивая кусочки, которые ещё можно пустить в дело.

Половина здешнего товара – стекло прозрачное, пусть даже местами пузырчатое, рябое, мутноватое или водянистое. Остальные стёкла – это целая палитра разнообразных цветов. С одной стороны зелёные и золотые – няня говорила, это особые праздничные цвета Лурлинских святок. А вон там дальше – пурпурно-чёрные и лилово-синие. А за ними жёлтые: совсем ядовитые, лимонные, цвета зубного налёта, пшеничные, песочного оттенка львиной шкуры. Любопытно, что красных почти нет. Но, наверное, если большая часть Края Квадлингов и так бурлит из-за найденных пластов корунда, то на местном рынке спрос на алое стекло закономерно невысок. Кто хочет лишний раз вспоминать о злосчастных залежах рубинов?

Эльфи заранее опасается, что ей придётся самой вести разговор. Это сообщество ремесленников говорит на диалекте куаати, который она понимает с трудом. Но Лей Лейлаани, на удивление, не собирается держаться в сторонке. Она расправляет плечи и делается уверенной и прагматичной. Сразу опознаёт старшего в мастерской – интуитивно, умело считывая определённые знаки. Да-да, мастер-стеклодув, сюда. Вы нам нужны.

Это оказывается сморщенный, анемичный, выцветший человечек с кожей такого оттенка, какого Эльфи ещё никогда не встречала; позже она узнает, что такие люди называются альбиносы. Кожа у него – словно молоко, разбавленное водой, а глаза с покрасневшими белками – цвета серебристого льда. Тонкие волосы завязаны сзади платком. Он сильно горбится, ходит сцепив руки за спиной. Эльфи предполагает, что так он сохраняет равновесие – ведь подбородок у него опущен ниже ключиц. Остальные называют его Тааби, хотя, возможно, это уважительное обращение к начальнику.

Лей начинает объяснять, в чём состоит заказ Унгера, но Тааби её не слушает. Он обходит Эльфи кругом, разглядывая девочку с сухой недоверчивостью исследователя. Что-то бормочет себе под нос. Эльфи чудится, что это может означать нечто вроде «Тебе досталось от природы так много цвета, а мне – ни капли. Кто же из нас более несчастлив?» – хотя, пожалуй, это маловероятно. У неё нет заготовленного ответа. Она лишь достаёт овальный кусок коричневого муслина, по форме которого нужно сделать новое стекло.

Увидев его, Тааби, похоже, вспоминает, как работал над этим заказом в первый раз. Когда Унгер только открыл свою лавку, то тоже покупал стекло у него. Теперь стекольщик пытается уговорить Лей взять более дорогой сорт. Но у Лей нет возможности торговаться – и она не уступает. Тааби жалуется на обилие заказов, мол, он и так с трудом справляется с текущей работой. Лей стоит на своём: для заведения Унгера Тааби должен постараться.

Мастер трёт свои выпученные глаза, не спеша, по-видимому, заключать сделку. Приносят чай – или какой-то другой пенистый холодный напиток, похожий на взбитые водоросли. Эльфи явно пробуждает в Тааби любопытство; она осторожно прислушивается к этому ощущению. Но, похоже, демонстрация её странного вида – часть процесса договора. Она сомневается, что Лей задаст стеклодуву вопрос о Черепашьем Сердце, – но понимает местный диалект слишком скудно, чтобы спрашивать самой.

Словно доказывая, насколько трудно выдуть и выровнять один большой овальный лист стекла, Тааби проводит их по двору. Жестами и бормотанием на ломаном языке он объясняет им процесс изготовления так называемого коронного стекла. Потный рабочий, голый по пояс, выдувает сквозь длинную трубку огромный пузырь. Когда этот пузырь достигает нужных размеров, к противоположному его концу крепят железный прут – понтиль, – а саму трубку обламывают. Стеклянный пузырь раскручивают и вновь нагревают несколько раз, и таким образом он постепенно становится плоским. Для крупного листа стекла, поясняет Тааби, несколько стеклодувов работают вместе: управляют более массивным стержнем-понтилем, чтобы удержать изделие ровно, когда раз за разом заталкивают остывший материал в гигантскую плавильную печь. Лей издаёт соответствующие ситуации гортанные звуки восхищения. Эльфи держит рот на замке. Пусть вода – её главный враг, но и огонь не друг.

– Лей, спроси про Черепашье Сердце, – тихо подсказывает Эльфи.

– Давай сначала подпишем договор, – отвечает хозяйка.

Как только Тааби и Лей подписывают бумагу, стекольный мастер немного оттаивает. Он показывает покупательницам разные стеклянные диковины: кувшины, тотемы и прочие вещицы, отлитые из сплавов стекла разных цветов, – всё это кажется Эльфи дурацким и ненужным. Но её внимание привлекает какой-то странный предмет, который стоит на каменном постаменте в зарослях вьющихся растений.

– Спроси его, что это, – просит Эльфи. – Похоже на стеклянный мыльный пузырь.

Тааби, прежде чем ответить, смеривает её пристальным взглядом. Насколько точен перевод Лей, Эльфи остаётся только гадать.

– Он говорит, – сообщает хозяйка, – что это зеркальный шар, так называемый взор-шар. В нём отражается всё на свете, потому что у него нет ни краёв, ни углов. От него не утаишь никаких секретов. Никто не сможет подойти к нему незамеченным. Поэтому он считается полезным для колдовства…

– А, и только-то, – равнодушно бросает Эльфи, пожимая плечами.

– Нет, дослушай, – обиженно осекает её Лей и продолжает: – Он настаивает, чтобы я сказала тебе, что некоторые способны увидеть в глубине этого шара то, чего не видят другие. Для одних это просто отражающая сфера. Для других – окно. Я сама не уверена, что правильно поняла.

– Типа чтобы посмотреть в будущее?

– О таком спросить у меня язык не повернётся. – Но сама идея приходится Лей по душе. – Я могу увидеть в нём, выйду ли я снова замуж? – спрашивает она у Тааби, употребляя достаточно простые слова, чтобы Эльфи сумела уловить смысл.

Ей он не отвечает, зато кивает, повернувшись к Эльфи: давай, посмотри. Та нехотя наклоняется вперёд. Стекольщик бормочет какие-то неразборчивые слоги, а Лей зловещим тоном переводит: «Можешь ли ты заглянуть в него? Что ты в нём видишь?»

Поверхность стекла похожа на прокисший бульон от Буззи – тогда, много лет назад, это варево умудрялось быть одновременно прозрачным и мутным. Вода и масло, не смешивающиеся друг с другом. Буззи была никудышной поварихой. Эльфи годами о ней не вспоминала.

Она не хочет прикасаться к стеклянному шару, но и отвернуться не в силах. В отражении искажённо проступает её собственное лицо. Вид у него чудовищный, равно как у хозяйки и стекольщика, обрамляющих её выдающийся нос с обеих сторон, точно кривые скобки. Эльфи никогда не любила рассматривать себя в отражении, но сейчас выбора нет. Её лицо маячит перед ней, глупое и беззастенчиво зелёное.

Если бы она могла, то схватила бы стеклянный шар и разбила – но у неё нет своих денег, чтобы возместить ущерб. Она зажмуривается, мотает головой, словно пытаясь вытряхнуть оттуда вид горькой действительности. Когда она вновь открывает глаза, стекло уже выглядит иначе: в нём ничего больше не отражается, оно делается более мутным, словно внутри сгущается облако, постепенно складываясь в некий образ.

– Ну что ж, это было весьма занимательно. Теперь, я думаю… – начинает Лей, но Эльфи обрывает её речь резким взмахом ладони. Видение пытается принять некую форму. В глубине стекла сквозь белёсую дымку начинают проступать очертания, округляются, сливаются в нечто цельное.

Иногда смотришь в костёр – и кажется, будто в языках пламени проступает лицо: то ухмыляющееся, то сердитое. Оно мелькает, прячется и выныривает снова. Так бывает и с облаками: однажды Эльфи видела в небе, как два белых коня мчатся галопом над серой горной грядой. То была случайность, игра света в облаках, но этот шар – фокус совсем иного рода.

Вот они, безошибочно различимые: сгорбленная фигурка, похожая на обезьяну, ведёт за руку какую-то женщину. Обезьяна – в голове Эльфи всплывает слово «полтер-Обезьяна» – расплывается на отдельные изгибы, и на её месте из глубины шара выплывает лицо матери. Оно вырастает, заполняя собой всё стеклянное пространство. Сегодня утром лицо Мелены невозможно было припомнить – а теперь она возникает из небытия, спокойная, куда более настоящая, чем портрет или мраморная статуя. В ней чувствуется мерцающее биение жизни, внутренней деятельности.

«Скажи что-нибудь, – думает Эльфи. – Позови меня. Посмотри на меня. Я расскажу тебе, что у нас всё в порядке».

И вдруг к ней приходит слово, почти не звучавшее у них дома: «Мамочка. Я здесь».

Но видение Мелены хранит молчание. Это и вправду она? Или злой обман, наваждение? Или всего лишь собственное воспоминание Эльфи, запоздало всплывшее на поверхность, а стеклянный шар лишь служит ему проводником? Образ приближается в замедленном времени, неспешно увеличивается, черты его укрупняются, не теряя чёткости, нарушая привычные законы движения. Эльфи никогда прежде не имела возможности рассмотреть лицо матери так близко – возможно, Мелена сама ей этого не позволяла. В этом лице нет ни красоты, ни суровости, его не искажает ни мука, ни блаженство. Это просто человеческое лицо. Человеческое – но отстранённое, отчуждённое, недосягаемое. Лоб поворачивается в сторону, следом меняется наклон подбородка, нос вытягивается вперёд, а взгляд, наконец, фокусируется – но не на Эльфи.

– Что ты увидела? – переводит Лей по настоянию стекольщика.

– Почти ничего. – Эльфи поворачивается к мужчине. – Эта штука предсказывает будущее? Сколько она стоит? Я её возьму.

Лей переводит вопрос – разговор вслед за этим превращается в череду споров и уступок – и, наконец, отвечает от имени Тааби:

– Может, он и вправду способен предсказывать будущее. Потому что он говорит: однажды у тебя будет такой шар – он видит это в твоих жадных глазах. Но не этот. Уходите, говорит он, и не возвращайтесь. Что мы и сделаем. Вполне вовремя – потому что я уже порасспрашивала его насчёт семьи вашего Черепашьего Сердца. Молодой стеклодув когда-то проходил здесь обучение, давным-давно. Тааби обещал записать всё, что сумеет вспомнить, на обороте заказа, чтобы мы могли передать это твоему отцу. Ох, какой у тебя больной вид, Эльфи. Ты почти порозовела. Обычный человек выглядел бы румяным и здоровым, но тебя как будто тошнит. Ты точно в порядке?

Стеклодув-альбинос и зелёная девочка переглядываются друг с другом. Он мелко перебирает своими белыми червеподобными пальцами – словно отводит злые чары, прогоняя любую беду, какую могла принести на его двор эта странная девчонка. Но слегка улыбается ей – без тени обиды. Она пытается ответить улыбкой, но не может: она ещё не уверена, не обидно ли ей.

Когда Лей и Эльфи, выйдя из Самани, начинают подниматься по песчаному откосу, девочка в последний раз оборачивается назад. Тааби уже вернулся к работе: снял рубаху и помогает вращать одну из больших стеклянных заготовок. На белоснежной коже его спины, наискосок через позвоночник, виден запёкшийся кроваво-бурый шрам. Несчастный случай на работе? Удар кнутом? Метка несчастья – но также знак выжившего. Этот живой след делает его более настоящим. Это простое и сухое наблюдение приносит Эльфи куда большее удовлетворение, нежели все памятные образы из зеркального шара.

По крайней мере, так она говорит самой себе.

Но всё же – как ярко вспыхнул призрак её матери, почти забытой. Он был таким зримым, таким настоящим. Даже если это был всего лишь обман зрения, и его вызвала к жизни не сама Эльфи, а бормочущий наговор деревенского ремесленника. И теперь, когда Лей и Эльфи, вернувшись на холм с кедровой рощей, смотрят оттуда вниз, на Оввельс, ей кажется, что в городе внизу куда меньше жизни, чем в зыбких чудесах зеркального шара. Да и сам этот холм пуст, его пустота ощутима, точно волна холода: здесь не осталось ни следа Карликовых Медведей. Призрак исчезнувшей матери, даже если он был обманом, лишь острее подчёркивает это новое исчезновение.

Ждать больше незачем.

– Я слышала, что ты болтала по всему городу о Карликовых Медведях из лагуны, а потом они исчезли, – говорит Эльфи. – Если это правда – я не понимаю, почему ты так сделала.

Лей сохраняет невозмутимость. Возможно, она не улавливает в голосе Эльфи обвинительные нотки.

– Твой брат сказал, что они столкнули Нессарозу в воду. Я должна была сообщить об этом другим родителям – чтобы они могли защитить своих драгоценных детей.

– При чём тут «другие родители»? Мы тебе не дети. Ты не имела права. И почему ты веришь Панци? Он никчёмный мелкий пакостник. Зачем вообще было ввязываться?

– Не притворяйся дурочкой. Ты знаешь, что для меня это отличная возможность показать твоему отцу: я, воспитавшая троих сыновей, умею заботиться и о девочках – пусть даже увечных и несчастных. Это мой долг перед ним.

– Как хозяйки комнат? Ты готова натравить толпу горожан на безобидных Скийоти только ради того, чтобы доказать что-то своему жильцу?

Лей спокойно взглядывает на Эльфи искоса.

– Ты не так умна, как думаешь. Ты ничего не знаешь о Животных. Ни о том, на что они способны, ни наоборот. И нечего сваливать на меня то, что там случилось с этими Карликовыми Медведями. Я всего лишь осторожно озвучила, что есть поводы для беспокойства. Для блага всей округи.

– Да плевать уже, для чьего блага, – мрачно и обречённо заключает Эльфи. Но уточняет: – Так что же с ними случилось? Их правда прогнала толпа?

– Откуда же мне знать. Я, по крайней мере, ни с какой толпой не бегала.

46

Несколько дней спустя – новое стекло от Тааби уже доставили к Унгеру и установили в овальную раму – Эльфи и няня прибираются после ужина. Лей Лейлаани наконец уговорила Фрекса выйти вместе на вечернюю прогулку. Тот потащил с собой сына – возможно, чтобы предотвратить предложение руки и сердца. До заката остаётся час; солнце катится в болота так стремительно, будто в конце рухнет в них с грохотом. Оставшиеся в съёмных комнатах возятся в кладовой Лей. Эльфи не может мыть тарелки водой, поэтому скоблит их «на сухую». Няня ополаскивает. Нессa слоняется поблизости и жалобно ноет.

– Чего я до сих пор не понимаю, – говорит Эльфи, – так это почему окно разбилось именно во время моей первой беседы с Унгером. Ты уверена, няня, что Панци не улизнул за нами и не запустил камнем в стекло? Это на него похоже. А ты ведь иногда засыпаешь днём, даже не пытайся спорить.

– Панци – большой охотник до всяких безобразий, как и все мальчишки – что нынче, что прежде, – отвечает няня, не подтверждая и не опровергая теорию Эльфи.

– Он ведь швыряет камни в кошек и всё такое. Я однажды видела, как он сбил колибри фрикаделькой. Сшиб насмерть, прямо на лету. – Эльфи смотрит на няню в упор. – Это очень в его духе. Что? Что значит твоя гримаса? Не ты же бросила камень в окно Унгера Биикса.

– Конечно, нет, – обижается няня. – Откуда у меня в руках такая сила?

– А также, – вклинивается Несса, демонстративно поводя плечами, – можешь быть уверена, я тоже его не бросала. Так что меня не вини.

– Я никого не виню, – возражает Эльфи. – Это просто вопрос.

– Ну, – говорит няня, – ответ-то очевиден, и я могу высказаться, если хотите.

Девочки кивают. Няня, вновь погрузив руки в мыльную воду, сообщает через плечо:

– Разумеется, это сделал твой отец, Эльфи. Кто ещё мог запустить камень с такой силой, чтобы там разбилось стекло?

– Нет, – мотает головой Эльфи. – Серьёзно?.. Но зачем?

Няня поворачивается к ним, вытирая мыльную пену о щёку.

– Мужчин я никогда не понимала и понимать не буду. Но у меня есть догадка. Ты говорила, что отец послал тебя в лавку тканей, чтобы начать как-то обосновываться в этом городке. Но он думал, что хозяйка лавки – женщина. Не ожидал, что тебя пригласит внутрь мужчина. И ему совсем не понравилось, что ты осталась со взрослым мужчиной наедине, совсем одна. Думаю, он пожалел о своём решении в тот же миг, но слишком ему было важно, что ты можешь узнать о Черепашьем Сердце. Вот он и разбил стекло – чтобы таким способом всё это прекратить, и ты бы выбралась оттуда целой и невредимой. Так мне представляется.

– Вряд ли так. С чего ему думать, что мне может что-то угрожать. Я же слишком… – Она вскидывает руки, показывая зелёные кисти от запястий до кончиков пальцев. – Ну, посмотрите на меня.

– Да, это ты умеешь, – кисло замечает Несса, – при первой же возможности привлекать внимание к своим рукам. Я уже научилась не принимать это на свой счёт.

Она выдаёт постную натянутую улыбку – в которой, надо признать, есть и оттенок страдания.

– Но почему папа просто не поднялся туда и не забрал меня, если так беспокоился?

– Ох, кто ж его знает, – говорит няня.

– Я знаю, – вдруг заявляет Несса. У неё нет камня, чтобы бросить, нет даже рук, чтобы ударить, но она вновь пускает в ход свою кривую улыбку – колючую, уязвляющую, но как будто немного виноватую. – Ты тоже его пугаешь, Эльфи.

47

Пройдя столь долгий путь, после долгого ожидания наконец-то получив наводку, где найти семью Черепашьего Сердца, брат Фрексиспар Тоуг Тропп отчего-то не может двинуться с места. Как будто священник вовсе не спешит завершать паломничество к личному искуплению, начатое им после рождения Нессы.

Да, своим промедлением он потакает искушению – но кто его осудит? Из его домашних никто и слова не скажет против. Всем вполне удобно пожить здесь ещё какое-то время. При всей своей чопорности и глупости Оввельс, в отличие от прежних их пристанищ, не изобилует джунглями и топями; даже климат здесь чуть суше. А ещё Оввельс наконец становится той благодатной почвой для обращения верующих, которую Фрекс искал все годы служения. Он вырастает в собственных глазах – и, кажется, даже в росте прибавляет дюйм-другой. Он держится прямее. Борода его становится всё гуще и представительнее. Мир как будто подтверждает значимость Фрекса, истинность его призвания, как он сам описывает это Лей Лейлаани. Та лжёт напропалую, будто невероятно им восхищается.

Нельзя сказать, будто комнаты Лей дорого им обходятся. Но семья столько лет довольствовалась объедками, что, когда тарелка для пожертвований, обойдя полный круг, возвращается с парой медяков, Фрекс с радостью оставляет их себе.

Стол дома у Лей Лейлаани тоже улучшается. Няня всё ещё надеется вернуться при жизни в Манникин, но теперь иной раз к воскресному обеду подают жареного перепела под соусом из айвы, а обтрёпанное постельное бельё Лей сменила на новое. Так что жизнь налаживается на глазах. Они обустраиваются.

Эльфи скучает по походам к Унгеру Бииксу. Возможно, торговец тканями тоже по ней скучает. Но их пути редко пересекаются на проторённых тропках и шатких подвесных мостках Оввельса. А может, Унгер намеренно сворачивает с дороги, завидев Эльфи. В любом случае, ей так и не выпадает момента проверить силу собственного порыва – узнать, способна ли она передумать и побежать к нему навстречу с еле сдерживаемой улыбкой, которую на самом деле не нужно прятать.

Она ухаживает за сестрой с тем минимумом участия, какой только может себе позволить. Несса учится жеманничать, и Эльфи её не винит: что ещё есть у сестры, кроме отрепетированной улыбки? Но и подыгрывать ей не собирается. Она кормит Нессу супом с ложки. Панци дразнится, высовывая язык, и прячет ложки подальше. Лей делает вид, что не замечает его выходок, – ведь если отругать мальчишку, ценные постояльцы могут рассердиться, собрать вещи и съехать. Репутация Лей в городке укрепляется благодаря Фрексу, по мере того, как налаживаются дела его миссии. Она уже сделалась довольно влиятельной фигурой. Зачем же портить положение?

Так что воспитывать детей в основном пытается няня. Панци хохочет ей в лицо – смехом невинно-дерзким, в его возрасте ещё простительным, – но если дело заходит слишком далеко, то у няни для него и оплеуха найдётся. Няня по-прежнему остаётся с Нессой, когда Эльфи уходит на службы. Без няни никуда, о чём она громко беззастенчиво напоминает – чаще всего в присутствии Лей.

Фрекса так и не выставили из общинного дома. Ему удалось добиться разрешения на собрания. Его службы приобретают всё большую известность, и от этого оказывается в выигрыше и сам общинный дом – их школу начинают чаще выбирать среди конкурентов. Но школа – это ещё и деловое предприятие, а значит, требует свою долю. За беспокойство.

Эльфи делает то, что велят. Встаёт туда, куда поставят. Поёт, когда скажут, часто с закрытыми глазами: смотреть, как прихожане покачиваются в религиозном экстазе, слишком неловко, будто она их обманывает. Она не поборница веры отца, но и не лицемерит – на самом деле она просто ни в чём не уверена. Но нельзя отрицать, что её участие помогает вселять в других большее чувство… ну, принадлежности, наверное. Чем бы ни было то состояние, куда их таинственно приводит музыка.

Однажды она замечает с краю толпы наследника Парииси: он тоже её слушает. Ах вот что – значит, она недостаточно крепко зажмурилась. Она исправляет промах. Когда допевает последний куплет и усаживается на табуретку, притворяясь, будто внимает проповеди отца, его уже нет. Фрекс настаивает, что ей нужно выглядеть заинтересованной. И за это Эльфи, пусть и нехотя, ощущает некоторую благодарность: он хотя бы не требует истинной веры в учение. Может быть, ему виднее. Ей всего тринадцать, и она даже не представляет, какая философия могла бы быть ей внятна.

Но этот мальчишка Парииси – чего он тут околачивается?

И Эльфи устремляет взгляд в доски пола, стараясь уловить смысл проповедей отца. На него самого она почти не смотрит. Её это слишком смущает – хоть она и не может объяснить, чем именно.

Популярность миссии Фрекса растёт. Собрания приходится начинать всё раньше. Девочки, которые посещают занятия в общинном доме, обходят кругом разросшуюся паству, прежде чем подняться на веранду и разойтись по классам. Эльфи видела так мало детей, кроме собственных брата с сестрой, что эти девочки кажутся ей чуждыми и диковинными, как будто какими-то незавершёнными.

Но ей уже не хватает сил выдерживать благочестивую позу всё время службы, как требует отец. Её одолевает зевота, что выглядит очень крамольно. Она поднимает этот вопрос в разговоре с няней.

– Унгер сказал, что мне нужно образование, – озвучивает она однажды вечером, когда отец с Лей уходят на очередной моцион, на сей раз – бродить по настилам плавучих садов. Подозрительно романтическое место для прогулки. Она надеется, что докучливые комары быстро прогонят их и не дадут хозяйке усугубить ситуацию. – Спроси, пожалуйста, у отца, могу ли я посещать занятия в общинном доме?

– Ах, он теперь «отец»? – качает головой няня. – Не «папа». Совсем уж мы стали как в лучших домах Оза, такие важные, да?

– Полагаю, на людях говорить «отец» уместнее. А сейчас мы с ним больше всего времени проводим на людях. Не уходи от темы. Мне скучно. Раз в общинном доме уже идут занятия, а мы до сих пор тут живём, может, я и сама могла бы туда ходить? Когда девочек отпускают на полуденный перерыв, я бы возвращалась к своим обязанностям.

Няня явно не одобряет её желание, но всё же передаёт просьбу отцу и через несколько дней возвращается с ответом.

– Поразительно, – говорит Эльфи.

– По правде сказать, я тоже несколько удивилась, – признаётся няня. – Но не недооценивай его, Эльфи. Думаю, он понимает: ты для миссии и находка, и обуза. По крайней мере, он считает тебя достаточно смышлёной. В сложившихся обстоятельствах он желает для тебя лучшего. А учиться вместе с другими девочками куда безопаснее, чем шататься по улицам Оввельса с видом скучающим и… доступным. И всё же я слегка задетa. Как будто всё то, чему учу тебя я, неподобающе или недостаточно. Я буквально на волоске от того, чтобы собраться и хлопнуть дверью.

– Но? – перебивает Эльфи. – Я слышу, что есть какая-то оговорка.

– Ну, не бывает же разом всё хорошо или всё дурно, правда? Проблема в том, что в самом доме не хотят тебя видеть ближе, чем теперь. На веранде ещё куда ни шло, но в классе ты будешь сильно отвлекать внимание. Ученицы начнут показывать на тебя пальцем, хихикать – и какие уж тут уроки и задания. Не хмурься – за что их винить? Глупые квадлингские детишки, да и главный наставник общинного дома не лучше. Они придумали решение – можешь либо согласиться с ним, либо отказаться. А отец твой не против, если ты захочешь попробовать.

И няня объясняет суть предложения: учитель поставит табуретку снаружи, у класса девочек младшего возраста. После того как Эльфи исполнит приветственный гимн для верующих, она сможет юркнуть за угол боковой веранды и устроиться под окном – будучи невидимой для тех, кто внутри, спиной к стене, лицом к двору. У неё будет возможность молча слушать уроки. Может, она и вынесет из этого что-нибудь полезное. Когда будет готова, сообщит об этом наставнику, и тот переставит её табуретку к следующему окну, где учатся девочки постарше. Разговаривать Эльфи нельзя, также нельзя заглядывать за подоконник и привлекать к себе внимание. Но слушать позволено. С этого места её можно легко позвать обратно – оживить собрание отца, если народ начнёт зевать. По окончании утренних занятий она вернётся на ту сторону дома, где отец беседует с прихожанами, и споёт заключительный гимн – проникновенно, с видом глубокой убеждённости. После чего они с Фрексом вместе отправятся домой обедать и отдыхать.

– И всё это без меня, – говорит Несса обиженно. – Это несправедливо. Всегда всё достаётся Эльфи.

– Если Эльфи сумеет учиться, не сильно беспокоя всю эту… академию, может, потом и ты пойдёшь по её стопам, – дружелюбно возражает няня. – Уж два запасных табурета у них найдётся, и ты сможешь вслед за сестрой двигаться вокруг здания. Только придётся сидеть прямо и не падать. Меня-то не будет рядом, чтобы тебе помочь, а всякий раз звать Эльфи тебе не позволят. У меня и дома будет полно забот с Панци, это как пить дать, уж такое он горюшко. Но это мы забегаем вперёд. Посмотрим сперва, как там что получится.

48

Что надеть, что надеть. Что надеть на занятия, если тебя не должны там видеть. Что надеть, если приходится сбегать с работы, чтобы послушать урок, а потом бегом возвращаться обратно и занимать своё место.

– Ну выбор у тебя невелик, – говорит няня. – Из своих старых тряпок ты выросла. А мамины наряды по большей части сплавила жадному старому Унгеру Бииксу. Так что придётся носить то платье, в котором ты поёшь, со складками, со вшитыми полосками из платья твоей матери, в котором она сбежала с женихом. Может, для школьницы оно и дерзковато, но ты же помнишь, тебя всё равно никто не увидит. Тут ты хоть соломы на себя намотай да навозом обмажься – никто и не заметит. Я это с любовью говорю.

И вот Эльфи шагает к общинному дому – просто в том, что есть. Может, оно и к лучшему. Новая одежда сулит новые перемены, а к ним она ещё не готова.

Пройдёт несколько дней, прежде чем её разум настроится на нужный лад, сделается более восприимчивым. Она ждёт. Терпеливо ждёт – так сильна в ней странная жажда. Жажда чего? Чего-то. (Чего угодно.)

Со временем, пока Эльфи слушает уроки – то есть пытается понять, о чём идёт речь в классе, не видя жестов учителя и схем, которые он показывает, – она узнаёт о себе кое-что новое. Вернее, две новые вещи.

Первое открытие она делает благодаря учителю, который высовывается к ней из окна – явно от любопытства. Это неряшливого вида мужчина с повязкой на глазу. Он поворачивается к ней зрячим глазом, чтобы получше её рассмотреть, задаёт ей несколько вопросов и, выслушав ответы, резюмирует:

– Быстро схватываешь, значит. Завтра с утра передвинь свой табурет к следующему окну. Почти всё, чему я учу, ты уже усвоила. Я предупрежу следующего учителя, чтобы он ждал твоего появления.

И вот что из этого следует: Эльфи способна учиться. Свои первоначальные навыки чтения и счёта, и то довольно ограниченные, она приобрела скорее случайно, на практике, нежели осознанным усилием. Но теперь, просто слушая, она вдруг понимает, что видит яснее. Она может писать, представляя буквы у себя в голове, равно как и читать. Может складывать числа в уме и находить новые ответы. Это словно какой-то фокус. Она может заставить ответ появиться – но для этого не нужно перебирать догадки, лишь быстро перестраивать конструкцию недавно усвоенных знаний.

Она продвигается дальше вдоль «окон познания», слушая уроки, даже не заглядывая внутрь (если не считать взгляда украдкой, когда она приходит с утра, – и ещё одного перед уходом). Там, внутри, сидят девочки – чуждые, загадочные, другие. Далёкие, непостижимые.

Второе открытие, не менее важное: знание приходит к ней независимо от того, как она выглядит. Для знания это неважно. И возводя у себя в голове шаткие строительные леса новых познаний и умений, Эльфи замечает, что при этом избавляется от свойства – или потребности – постоянно изнывать от неуютного чувства собственной недостаточности, неправильности. Да, ей бывает тяжело разобрать по буквам сложное слово, припомнить смутные события из прошлого Страны Оз, которые называют историей, произвести вычисления в уме без помощи грифельной доски и мела. Это требует труда. Но всё это делает именно она сама, Эльфи, – а не зелёная уродина, ненормальная дочка проповедника.

Ответ рождается в ней сам, несмотря ни на что.

Так учёба становится для неё праздником отрешения от самой себя – хотя она ещё с трудом представляет, что такое праздник или выходной. Лучше сна: ведь во сне она иногда снова встречает саму себя – и её настигает ещё более мучительный стыд, злость и одиночество, чем наяву. Но во время учёбы она выходит из себя в другой мир, мир смысла.

Также: впервые она отчётливо видит мир, существующий вне её, вопреки ей. И будет существовать вечно, даже если она, Эльфи, наступит на ядовитого болотного тарантула и умрёт в ту же минуту. У действительности есть некое собственное устройство, причины и следствия. А вместе устройство, причины и следствия тоже образуют какое-то новое понятие: смысл? Эльфи не уверена. Но всё же учёба выводит её за пределы самой себя, кружит голову, выбивает почву из-под ног. Заставляет рваться к новым и новым возможностям.

Через несколько месяцев, когда Эльфи добирается до четвёртого окна познания, Несса начинает ныть, что и ей пора начать учиться. Эльфи вовсе не горит желанием делиться со своей сестрой этим новым чувством освобождения. Но если и Нессу допустят к учёбе, то хотя бы посадят вне поля зрения сестры – поскольку Эльфи уже миновала угол здания. Скорее всего, она будет сидеть на первой веранде, расположенной под прямым углом ко второй. (О, прямой угол, девяносто градусов! Подумать только, раньше Эльфи вовсе ничего не знала о градусах – а ведь всё это время они тихо и тайно держали столешницы! Удерживали их на весу наперекор гравитации, этой докучливой жадной попрошайке.)

Эльфи изо всех сил старается не допустить этого. Уверяет, что Нессу нельзя отпускать на учёбу одну – а у няни нет возможности проводить все дни вместе с ней в школе. А сама Эльфи так далеко продвинулась вперёд, что тоже никак не сможет вернуться обратно в «детский сад», к первым окнам.

Няня склонна согласиться – по крайней мере, у неё совершенно нет желания часами сидеть на веранде, слушая уроки, которых она не понимала ещё в возрасте Нессы, а теперь не поймёт и подавно. Смотрите-ка, наш Панци с каждым днём становится всё более непослушным! Няне и без того довольно хлопот с тем, чтобы держать его в узде. Панци, здоровый, крепкий, с обычным цветом кожи, болтается с мальчишками своего возраста из Оввельса, ещё слишком маленькими, чтобы отправиться вылавливать зеленной жемчуг. Но о нём уже поговаривают, будто он дурно влияет на других. К ним приходят чужие родители и советуют держать его построже. Нет, это немыслимо – сейчас няня никак не может оставить свои обязанности. Панци необходимо воспитывать, а Фрекс занят на службе. Нет, няне очень жаль, но с образованием Нессы придётся подождать.

– Какая жалость! – с облегчением вздыхает Эльфи.

Но тут в помощницы Нессы неожиданно вызывается Лей – она готова поддерживать девочку, когда та поднимается по ступенькам, поить её водой, даже помогать ей с личной гигиеной.

– Ты нам не родня! – гневно вскидывается Эльфи. – Отец, ну правда же!

Фрекс поднимает голову от стола – он пишет заметки к завтрашним мероприятиям: проповедь, богослужение, сбор пожертвований. Мягко возражает:

– А почему нет? Это может пойти Нессе на пользу.

– Мама бы ни за что этого не позволила. Она пришла бы в ужас.

– Ты зря так думаешь о матери, – неожиданно строго произносит Фрекс. – Мелена получила лучшее образование, чем я. Во многом я полагался на неё, когда мне удавалось добиться её внимания. Твой ум тоже идёт от рода Троппов. Если тебе самой нравится этот эксперимент с учёбой – ты должна быть благодарна именно ей.

Таким образом Несса тоже начинает ходить учиться в общинный дом. Она продвигается вперёд не так быстро, как Эльфи, – и ту это втайне радует. Но тем не менее она не недотёпа.

Однажды Несса спрашивает сестру:

– Как думаешь, наша мать была женщиной… лёгкого поведения?

– Я не знаю, что это значит.

– Потаскухой, – выплёвывает Несса и тут же поджимает губы, исторгнувшие злобное слово: как будто пытается восстановить благопристойность.

– Этого слова я тоже не знаю и не хочу знать.

Тем временем Лей всё плотнее вплетается в ткань жизни их семьи. Это замечают все, кроме Фрекса. Но он так же не замечает ни нянины катушки ниток на полу, ни дерзкие выходки маленького Панци.

49

Как-то утром с няней случается припадок ипохондрии, и Эльфи приходится помогать Нессе одеваться на уроки. Шаря в маленьком сизалевом мешочке с личными вещами сестры в поисках щётки, чтобы расчесать Нессе волосы, Эльфи замечает на самом дне что-то блестящее и извлекает предмет наружу.

– Откуда это у тебя? – требовательно спрашивает она, показывая сестре кольцо из тусклой латуни.

– Это мамино, – отвечает Несса. – Обручальное, наверное.

– Но как оно попало к тебе?

– Точно не помню. Вроде бы няня говорила, что мама сняла его в ночь, когда рожала Панци. Да, точно, я уверена. Я сама видела. У неё опухли пальцы, и кольцо стало жать.

– Зачем ты его хранишь?

– Не смотри на меня так, словно я гиена на пиршестве. Храню – потому что хочу хранить.

– Это не ответ, – вскипает Эльфи, сама не понимая, отчего это так её злит. – Почему оно досталось именно тебе? У тебя же даже пальцев нет, чтобы его носить.

– Может, именно поэтому оно и должно быть у меня, – резко отзывается Несса, но тут же смягчается. – В тот момент, когда у няни наконец получилось снять это кольцо, я заметила след, который остался у мамы на пальце.

– Ну и? Что за след?

– Эльфи, – проникновенно говорит Несса, – у неё на пальце отпечаталась зелёная полоска. От латуни кожа стала зелёной. Мне кажется, это сближает меня с тобой.

– Ты врёшь как дышишь, – ворчит Эльфи. Но это её обычный ответ, на деле она сама не знает, верить или нет. – Всё ещё надеешься, что у тебя вырастут руки?

– Если вырастут и если на них появятся пальцы, то часть меня тоже сможет стать зелёной. Тогда мы сделаемся ближе как сёстры.

– Хм, – теряется Эльфи. – Сильно сомневаюсь, – наконец заключает она. Затем: – И всё же как кольцо оказалось у тебя, а не у няни?

– А как ты думаешь? – холодно парирует Несса, не пытаясь больше изображать сестринскую близость. – Я его заколдовала. Ты же сама меня учила колдовать, разве забыла? – Её лицо – точно мигающая фальшивая гирлянда из лжи и уловок. – А теперь положи его обратно, не то уже я примусь за дело и устрою тебе такие неприятности, что ты здорово пожалеешь.

Эльфи подчиняется и дрожащей рукой опускает мамино кольцо обратно в темноту мешочка.

50

Эльфи переводят на следующую ступень. Пятую – за столько же месяцев. Теперь она, словно комета, скользит по орбите звёздного скопления девочек, близких ей по возрасту. В этом классе нет окон, только двойные двери, в которые входят и выходят ученицы. Поэтому Эльфи подходит к двери не сразу: ждёт, пока остальные рассядутся по местам. Если появляться и уходить по собственному расписанию, то можно меньше стыдиться, что её нарочно избегают взглядом.

Изучать этих девочек – это отдельный пласт образования вне утверждённой учебной программы. Их лукавый смех, непонятные шуточки, тайные союзы и обиды, периодическое нежелание работать на уроках. Эльфи становится невольной слушательницей их загадочных взаимодействий. Это завораживает её не меньше, чем сам предмет, хотя в основном ей всё-таки хочется, чтобы ученицы угомонились и дали учителю вести занятие. Жизнь в обществе утомительна.

Однажды, подойдя к своему месту у дверей, Эльфи с удивлением обнаруживает на полу у табурета маленький ротанговый поднос. В первый обжигающе-радостный миг ей мерещится, что кто-то оставил ей подарок: угощение или какой-нибудь учебный инструмент, которым ей раньше не давали пользоваться. Но, присмотревшись к подносу внимательнее и расслышав язвительные замечания девочек в классе, она понимает – вовсе нет.

Это фарфоровый чайный сервиз. Эльфи редко доводилось видеть фарфор. В их глуши пищу ели сырой или готовили в чугунных котлах и подавали в деревянных мисках. Ложки были из бальзового дерева, а вместо вилок – бамбуковые палочки. А это определённо предмет гордости – весь этот ансамбль предметов на подносе.

По косвенным признакам Эльфи примерно собирает общую картину. Какая-то девочка получила это заморское сокровище в подарок на день рождения и принесла в школу, чтобы похвастаться. Но учительница посчитала, что эта вещь слишком отвлекает остальных, и выставила сервиз за дверь до конца урока.

Круглый чайник с завитым рыбьим хвостом вместо ручки – если пальцем провести по чешуе, можно ощупью посчитать пластинки. Эльфи так и делает. Чайник сияет водянисто-серо-голубым цветом с более тёмными насыщенно-розовыми прожилками – словно намёк на скользящие в глубине тени рыб. К нему прилагаются четыре крошечные чашечки невероятно изысканного вида. Каждая – в оплётке из витой проволоки, нити которой заворачиваются по бокам в листовидные плавники. Все чашки разного цвета: одна корундово-красная, вторая пурпурно-коричневая, третья – тягучего желчного оттенка жёлтого, а последняя – нежно-зелёная, как утренний свет сквозь туманную дымку джунглей. По ободкам чашек вьётся тонкий золотой узор. Яркие краски под слоем глазури так сияют, будто чашечки только что ополоснули и выставили сушиться на солнце.

– Где ты это раздобыла? – изумляется няня вечером, когда обнаруживает это сокровище дома под наброшенным шарфом.

– Подруга дала. В подарок. Подруги же дарят подарки, – отвечает Эльфи.

– У тебя нет подруг, – говорит Несса. – Откуда тебе знать, что они делают.

– Подруги устраивают чаепития. Играют в них. Вот с такими сервизами. Мы тоже могли бы.

– Я твоя сестра, а не подруга. – Несса жадно косится на драгоценный набор. – Но… допустим, я могу притвориться подругой. Раз уж мы играем.

Ни одна из них не умеет толком играть и притворяться. Но они слышали об этом от няни – в её историях о бурной юности Мелены та настолько усердно притворялась распутницей, что иной раз забывалась и действительно так себя вела. Не зная, кто такие эти «распутницы», девочки воображали, что речь идёт о каких-то разбойниках. Но спрашивать не решались, поскольку в такие минуты отец мрачнел и тяжёлым взглядом призывал свернуть тему.

После ужина – бульона из рыбьих костей, – когда домашние моют и вытирают посуду, Лей и Фрекс уходят гулять в сумерках, обмениваясь какими-то тягучими, никому не нужными словами. Няня усаживает Панци разбирать азбуку, а Эльфи расставляет всё необходимое для чаепития прямо на полу, на сложенном полотенце. Как на пикнике. Полотенце куда лучше подходит по форме (квадрат!), чем продолговатый (даже слегка параболический!) обеденный стол: на нём сервиз меньше теряется. Четыре чашечки в проволочных оплётках расставлены по углам, вместо тарелок Эльфи использует блюдца.

– А какая у нас воображаемая еда? – спрашивает Несса.

– Болотные сливы? Сладкие, с медовым соусом? Или сырные темпто?

– А ещё два места для кого? Для меня и для няни? – вклинивается Панци.

– Мы ждём двух друзей, – отвечает Эльфи. – Делай своё задание.

– Ох кто это у нас Ваше Снобейшество, – фыркает няня. – Панци, ну как ты так ухитряешься? Гляди: эта буква у тебя и задом наперёд, и вверх ногами.

– У тебя нет друзей, даже выдуманных, – говорит Панци.

– Может, заглянут Карликовые Медведи. Никогда не знаешь.

– Да они все сдохли, – зевает Панци.

Эльфи бросает на него злобный взгляд.

– Что? – Он тут же изображает невинность. – Я просто повторил то, что говорят другие мальчишки.

Неожиданно быстро возвращаются Фрекс и Лей. У Лей вид самодовольный, у Фрекса – раздосадованный.

– А давайте я заварю в чайничке настоящий чай, – бодро предлагает Лей и спешит на кухню.

В некоторых вопросах Эльфи уже слывёт вспыльчивой, и хотя замечание Панци про Скийоти, скорее всего, шутка, она довольно рискованная. Лей, даже не зная, о чём шла речь, чует неладное и предпочитает поскорее выйти из комнаты.

Как и няня: она уводит Панци на улицу доделывать урок. По пути Панци норовит пнуть чайник, но Эльфи, ловко ухватив брата за лодыжку, практически опрокидывает его на пол. Он успешно вырывается, но снаружи поднимает вой – довольно неподходящее сопровождение для чаепития. Сёстры изо всех сил делают вид, что ничего не слышат.

– Странная нынче погода, – говорит Несса. – Послушай, как завывает ветер.

– Я люблю хороший сильный ветер, – отзывается Эльфи, столь же беспомощная в области светской болтовни, сколь и сестра. И добавляет: – Он будто бы даже помогает укрепить позвоночник.

– Да, неужели? – отзывается Несса. На этом их запал к общению угасает.

Лей возвращается с мятным чаем в жестяном ковшике, аккуратно переливает его в чайник и выжидающе замирает, словно надеясь, что её пригласят к столу. Но сёстры Тропп этого не делают, так что хозяйка уходит к себе в комнату и хлопает дверью. Отец снова глубокомысленно бормочет что-то себе под нос. В доме царит разлад и уныние.

– Ну что ж, – говорит Эльфи, пытаясь сообразить, что нужно делать. – Пожалуй, я разолью чай. Ты ведь хочешь чаю?

– Ну, это же чаепитие. А что у нас на тарелках?

– Лимонные темпто. Или сырные.

– Воображаемые, – уточняет Несса.

– Других нет.

– Тогда я возьму два сырных темпто.

– Увы, сырные я уже съела. Остались только лимонные. М-м, какой вкусный чай.

Чай и правда вкусный: крепкий, пряный; Лей расщедрилась и добавила туда немного имбирного корня. Хитроумное металлическое плетение вокруг чашки позволяет Эльфи поднимать её обеими руками и ставить обратно, не обжигая пальцы. У неё зелёная чашка, у Нессы – жёлтая.

– Это самый лучший чай в мире. Ты согласна? – осведомляется Эльфи будничным тоном констатации очевидного.

Несса смотрит на свою чашку тяжёлым взглядом.

– Ты же знаешь, я не могу её взять, – наконец говорит она, нарушая атмосферу игры.

– Это же притворное чаепитие с воображаемыми лимонными темпто. Так притворись, – отвечает Эльфи, сделав ещё глоток. – Ох, какая вкуснотища, обожаю!..

– Эльфи…

– Почему ты не поднимешь чашку к губам заклятием? – Настрой Эльфи делается более пугающим. – Ты ведь знаешь, у тебя есть какая-то особая сила. Как будто восполняющая то, чего у тебя нет, – так мне кажется. Ну или притворись, что эта колдовская сила у тебя есть. Посмотрим, что получится. Давай. Слабо?

– Я могу играть в другие игры, но в эту не стану. Начнём с того, что папа такое не одобряет. Он говорит, что обычно колдовство – это просто трюки, фокусы для простаков, но там, где оно всё-таки существует, оно опасно. Оно противоречит законам Безымянного Бога. Я не буду этого делать.

Они глядят друг на друга поверх замызганного полотенца. Маленькие девочки, устроившие своё первое игровое чаепитие, – но они растут, взрослеют, даже в эту самую минуту. Обе чувствуют это, но не могут решиться об этом заговорить. Пьянящий дух опасности: даже общее занятие не примиряет противоположности. Слишком многое поставлено на карту на этом маленьком чаепитии.

– Ох, ну ладно, – говорит Эльфи. Она берёт чашку сестры и вливает Нессе в рот щедрую порцию чая, в надежде, что горячая жидкость обожжёт ей язык. Хоть чуть-чуть.

А утром они обнаруживают, что некий злобный дух забрался на высокую полку, куда для безопасности убрали сервиз, и сбросил вниз, на пол, все предметы: четыре блюдца, четыре чашки, четыре металлических держателя, чайник и крышку. Фарфор разлетелся на цветные осколки. Металлические держатели погнулись, но остались целы. Но держать им всё равно больше нечего.

Как только по округе расходится слух о том, как чужой чайный сервиз позаимствовали без разрешения, а потом разбили, их находит семья той избалованной девчонки и требует возмещения ущерба. Эльфи лишают права слушать занятия в школе. От Фрекса требуют выложить кругленькую сумму за новый сервиз. Та драгоценная игрушка приехала аж из Изумрудного города и стоила месячного жалованья. Нессе разрешают остаться в школе, ведь ясно, что она никоим образом не могла тайно унести такую редкость: фарфоровый сервиз в цветах зависти, злобы, отчаяния и ярости, окаймлённых золотом.

– Это не я! – заявляет Панци, а затем предполагает, с невинностью слишком наигранной, чтобы быть хоть сколько-то убедительной: – Может, это Карликовые Медведи приходили мстить. А? Как думаешь?

– Так ты же вроде говорил, что они все сдохли, – отзывается Эльфи насмешливо, но голос её опасно понижается.

– Я ходил на холм искать их и, клянусь, слышал, как они рычат где-то в кустах, но они не вылезли. Так что, может, они и померли, а может, и нет.

– Никуда ты не ходил. Тебе пять лет, тебя даже в отхожее место одного не пускают.

– Я ходил с большими мальчишками, которые хотели… хотели их найти. Няня ведь засыпает каждое утро, когда ты уходишь на службу, так что ты ничегошеньки не знаешь.

Эльфи слишком подавлена, чтобы его побить. Она даже не может заставить себя сохранить осколки чайного сервиза. Всё сломалось, всё. Она погружается в тоскливое молчание, перебирая в памяти усвоенные до этого времени школьные уроки и гадая, почему же они не помогли ей устоять перед соблазном и не трогать вычурную игрушку. И заодно думает о том, как быть дальше.

Наиболее соблазнительно полностью переложить вину на ту плаксивую девочку, хозяйку сервиза. Зачем только эта изнеженная куколка притащила в школу свои дурацкие чашки? Это она, дура, во всём виновата. Но всё же.

Выманить Скийоти из укрытия, если они и правда там, могло бы хоть немного ей помочь. Ей так кажется.

Хотя ходить в школу Эльфи запрещено, никто не освобождал её от обязанностей певчей на утренних собраниях. Общинный дом по-прежнему берёт плату с миссии Фрекса, и Эльфи нужна ему, чтобы привлекать прихожан. Она заперта в рамки этой рутины, но изгнана из мира учёбы – уроки идут совсем рядом, но без неё. Её пение становится громче, но настроение ухудшается всё больше и больше.

Её обида сводится примерно к следующему: «Нам никогда не дарили игрушек. Как мы могли научиться быть сёстрами, если нам было не с чем вместе играть?» Возможно, это заключение иррационально, но, когда тебе очень больно, трудно делать рациональные выводы.

51

Но тот, кто тянется к свету разума, иногда находит выход. Пока не признавая, что лишилась чего-то очень важного в своей жизни – разве что в мире фарфоровых чайных сервизов, – Эльфи медленно движется к тому, чтобы обрести необходимое другим путём.

Однажды днём, несколько недель спустя, Эльфи предупреждает отца, что уйдёт с богослужения после первого гимна. Фрексу придётся заканчивать выступление без музыки. Он спрашивает почему. Эльфи строит неопределённую гримасу в духе «женские недомогания, которые обычно не обсуждают с папой». Он понимает намёк, похлопывает её по руке – и на этом разговор заканчивается.

Заканчивается песня, созывающая на собрание, и прихожане плюхаются на землю, готовые слушать проповедь – мягкие, увещевающие наказы удивительно радуют этот мирный народ. Эльфи тихонько крадётся прочь, намереваясь обойти общинный дом вокруг, чтобы паства не заметила её ухода. Ей приходится миновать классы, где занимаются младшие девочки. Перед одним из окон сидит Нессароза: слушает урок с пугающе напряжённым выражением лица. Лей с видом смертельной скуки маячит чуть в стороне: мастерит какую-то сложную поделку из тростника. Эльфи не обращает внимания на них обеих и начинает напевать себе под нос, чтобы заглушить голоса учителей, льющиеся из открытых окон и дверных проёмов.

У Эльфи нет склонности к анализу человеческого поведения, её это не слишком интересует. Куда больше её занимают Животные и то, что они знают, а она – нет и знать не может. Ей редко приходит в голову, что о природе её сестры или брата можно задать те же самые вопросы. Несса и Панци – всего лишь наросты на ткани её жизни, дополнения, настолько привычные, что она их почти не различает. И всё же, поднимаясь по склону к кедровой роще, Эльфи едва ли не впервые задумывается: каков он на самом деле, этот маленький вертлявый Панци? И способен ли он сам различать – врёт он или нет? Может, никто не способен. Может, и она сама – тоже.

Дальше её рассуждения не идут, но вот она уже в третий раз карабкается на холм – в надежде, что Панци, с умыслом или без, сказал правду и Карликовые Медведи всё ещё прячутся где-то поблизости. Может, она ведёт себя слишком назойливо, суёт нос не в своё дело и лишь досаждает беглецам? Может, из-за этого они предпочли исчезнуть? Или просто сбежали – когда местные мальчишки начали дразнить их, а мужчины – угрожать. Или их в самом деле уже убили. Возможно, она так и не узнает. (Она и не узнает.)

Однако в кедровой роще, недалеко от того места, где состоялась последняя дорогая её сердцу встреча с Лолло-лолло и Нери-нери, она находит не Скийоти, а мальчишку Парииси – того самого, с зеленной жемчужиной в ухе. Он сидит на чём-то вроде одеяла, на земле перед ним лежит раскрытая книга. Приближение Эльфи он услышал ещё прежде, чем она его заметила. Теперь он смотрит на неё в упор – взгляд у него открытый, насмешливый и боевой.

– Что ты здесь делаешь? – спрашивает она, уперев руки в бока, словно это её холм.

– Вероятно, жду тебя, хотя вовсе этого не задумывал.

– Я Эльфи.

– Я знаю, кто ты. Я сбежал сюда, чтобы спокойно почитать. А ты зачем мне мешаешь?

– Я сказала: «Я Эльфи». Ты же должен назвать в ответ своё имя? По-моему, обычно так и происходит.

Он смеётся.

– Если делать всё как положено. Не думал, что ты так умеешь. Ну ладно. Я – Парииси Тоор. И всё-таки зачем ты забралась так далеко от своего священного поста?

Она не удостаивает его ответом. Она не желает делиться своими опасениями насчёт Карликовых Медведей и уж тем более намекать этому подозрительному парнишке, что, возможно, они затаились где-то поблизости. Она их не выдаст. Даже если случай, распоряжающийся судьбой, нечаянно привёл сюда этого чудака.

– Что ты читаешь? – спрашивает она, чтобы сменить тему.

– Полемику о классе и статусе, если тебе так интересно.

– Ну, у меня нет никакого класса и статуса, так что сказать мне об этом нечего. А что такое полемика?

– Спор на повышенных тонах, из которого можно извлечь пару стоящих мыслей, если сумеешь пробиться сквозь бушующие страсти.

Ей бы хотелось, чтобы он убрался отсюда, тогда можно было бы встать и покричать в листву, позвать Медведей.

– А у Животных класс и статус есть? – спрашивает она против воли.

– Извини, но я вообще-то тут читаю. Молча. Я никого не приглашал к обсуждению.

– Жаль. – Из некого смутного желания напакостить, сама не до конца понимая почему, она опускается на землю. Не на его одеяло, но достаточно близко. – Но раз уж ты здесь. Я тебя замечала время от времени – ты слоняешься где-то в задних рядах нашего собрания. Ты хочешь обратиться в веру?

– Нет. Не хочу. Да мне и не позволят. Дядя об этом и слышать не хочет. Это тоже вопрос класса и статуса. Он член городского совета, Парииси Менгаал.

– Подумаешь! Вот мой отец – священник. Но если тебя не тянет к унионизму, чего же ты всё время приходишь?

– Мне нравится, как ты поёшь. – Он говорит это прямо ей в глаза, открыто и смело; она чуть не вздрагивает от этой грубой честности. С ходу придумать остроумный ответ не получается. Возможно, ему становится немного её жаль, но он продолжает: – Раньше ты пела чаще, но потом стала куда-то исчезать на большую часть утра.

– Я, э-э, слушала всякие уроки. Пока всё не развалилось.

– Ты по ним скучаешь. По глазам видно.

– Ты меня что, изучаешь? Это как-то жутковато, ты в курсе?

Он пожимает плечами.

– Да мне как раз это понятно. Поэтому я сам тут и читаю про классы и статусы, а не таскаюсь за дядей по делам совета – это же скукотища.

Он примерно её возраста или чуть старше. Трудно сказать. Он знает то, чего не знает она, и нисколько с ней не тушуется. Возможно, таким непринуждённым и открытым он может быть, только сбежав из своей среды. Из пространства классов и статусов. Он закуривает сигарету.

Эльфи вдруг приходит в голову сравнение с её отцом: он всю жизнь ведёт службу в сырой глухомани и потому в чём-то ограничен меньше, чем настоятель какого-нибудь сельского прихода в Манникине. Видимо, так бывает с людьми, которые находятся на своём особом месте, отдельно от других. Но для самой Эльфи это принципиально новый путь познания: сопоставление опыта одного человека с опытом другого. У неё голова идёт кругом.

– Расскажи мне что-нибудь о том, что ты читаешь – и что ты сам об этом думаешь.

Они проводят в тени кедров почти всё утро. К тому времени, как Эльфи поднимается на ноги, надежда выманить Скийоти из укрытия уже оставлена. Её мысли переключаются на соглашение, которое наскоро сложилось у них с этим чересчур взрослым юнцом.

Некий неловкий предварительный договор, в котором ни одна сторона не разбирает, кто сколько платит и что получает. И даже зачем всё это нужно. Кроме того, что обсудить всё как следует – очевидно, первый этап этой затеи, и с ним успешно справляются оба.

Если Эльфи сумеет отстоять для себя несколько часов личного времени – между началом утреннего собрания и его завершением, – то они вдвоём смогут встречаться для занятий здесь, в кедровой роще, с видом на лагуну и плавучие сады, на холме, с противоположной стороны которого расположены рисовые террасы, а внизу – головоломка бревенчатых построек Оввельса. Если кто-то из них не сможет прийти, другой не обидится и не расстроится. Это единственное условие. А там будет видно.

И что-то вправду становится видно – хотя они сами не могут точно определить что. На протяжении одного-двух сезонов (хотя в этом болотном краю смена сезонов из месяца в месяц едва различима) Эльфи Тропп и Парииси Тоор тайно встречаются здесь вдвоём. Они изучают всё понемногу – чему он может её научить и что она способна усвоить. У себя дома он порой занимается с учителем. У него ясный ум, и объясняет он толково. Эльфи жадно впитывает знания.

Она почти не воспринимает его как человека – скорее как безотказный источник воды. Изначально она принуждает его помогать ей, и он поддаётся, поскольку стыдится своего прежнего назойливого любопытства, влечения к ней. Но очень скоро всё это сходит на нет. Она почти не замечает облик своего собеседника, что он – существо мужского пола, юноша на пороге взросления. Он просто полезен для неё, вот и всё.

И лишь гораздо позже, вспоминая это время (а такие размышления случаются с ней не часто, у неё нет времени на размышления), Эльфаба задумается: а зачем вообще Парииси Тоор помогал ей? В первые их случайные встречи у Унгера Биикса он всё время насмехался над ней, как будто даже с отвращением. Правда, порой любопытство способно пересилить отвращение, может быть, фокус в этом. Также ни в тот момент, ни потом, оглядываясь назад, она не замечает никакого проблеска романтического интереса. Но чем там можно было соблазниться. Девическим очарованием? Ха, ещё чего. Кем она была в то время – просто пустышкой, бунтаркой-недоучкой, если в принципе можно утверждать, что она изначально чему-то училась. Жадно хватающей всякую крупицу знания, какое Тоор готов был ей передать.

Но с годами Эльфаба приходит к более взрослому пониманию смертности – особенно после того, как умирает Нессароза. И понимает: по закону возрастающей вероятности с каждым прожитым днём смерть становится всё более неизбежной. Чем меньше дней остаётся, тем важнее прожить их с пользой. Сделай что-нибудь, прежде чем бесследно исчезнешь сам. Если видишь невежество – уничтожь невежество, пусть разлетится на части.

И вот, наконец, она собирает воедино то немногое, что знает об этом мальчишке (в конце концов, он ведь ненамного старше её) – о Парииси Тооре. Сам по себе он никогда её не интересовал. Она жаждет одних лишь знаний, словно волчонок без матери, который тянется к молоку, оставленному чужаком, но сам никогда не станет ручным. Когда умираешь от жажды – влечёт молоко, а не рука, что его наливает.

В отличие от сверстников, Парииси Тоор освобождён от работы ныряльщика за зеленным жемчугом. И не только потому, что стоит на ступеньку выше на общественной лестнице – из-за своих родичей у власти (хотя это, конечно, тоже способствует). Дело в другом: он страдает какой-то болезнью лёгких. Врач в Оввельсе не слышит дыхания в его левом лёгком, а в правом – еле-еле. Все сходятся во мнении, что жить Тоору осталось недолго. Нырять ему не суждено, потому что он не может набрать в грудь достаточно воздуха. Ему позволено больше, чем другим, поскольку конец его жизни ближе, чем у некоторых людей вдвое старше него, и это ему прекрасно известно.

Следовательно, заключает Эльфаба, позднее сопоставив все обстоятельства, – когда Тоор встречался с ней в кедровой роще и щедро делился благами своего образования, это вовсе не было щенячьей влюблённостью или неловкой попыткой соблазнения. Да и воспитание в знатной семье не позволило бы ему открыто проявлять влечение или привязанность – хотя вряд ли, по мнению Эльфабы, он испытывал к ней что-то, кроме отвращения. Нет, Парииси Тоор хотел научить её хоть чему-то, чтобы от его краткой жизни что-нибудь осталось в мире – когда ему придёт пора покинуть этот мир.

В то время Эльфи почти не смотрела на него. Может быть, стеснялась, может быть, между ними всё-таки порой проскальзывали некоторые признаки расположения. Позже уже и не разберёшь. Как он выглядел? Она почти ничего не сможет вспомнить. Рысь, которую она видела однажды мельком в мангровых болотах, запечатлелась в её памяти куда более подробно, чем этот мальчишка-подросток. Какие у него были волосы: буйные и курчавые – или жидкие и прямые? Был ли он худее обычного мальчика-квадлинга? В Оввельсе и так почти не было его ровесников – не с кем было сравнивать. Он казался немного нескладным, неуклюжим: словно все мышцы его торса были постоянно зажаты; поворачивался он всем корпусом, а не плечами. Вот и всё, что Эльфи удалось заметить.

Унґер научил Эльфи фокусировать внимание – при помощи ножниц, линейки и точного языка чисел, описывающего мир куда более чётко, чем догматы её отца. Учителя в школе помогли достроить фундамент, научили правильно пользоваться этим языком, чтобы рассеять туман невежества, снабдили названиями математические понятия. Сформировали первичную структуру.

Но у Парииси Тоора был совершенно другой подход. Даже в своём юном возрасте он на удивление хорошо сумел объяснить Эльфи, что означает «иметь позицию». А именно, что от того, как ты изначально думаешь о вещи, зависит то, что ты сможешь о ней узнать.

Один раз они заговорили о Карликовых Медведях. Тоор уловил, что Эльфи так интересен мир Животных, поскольку он всю жизнь был практически у неё перед глазами, но в то же время полностью скрыт от неё. И как-то спокойной упомянул, что, невзирая на слухи, будто Карликовые Медведи столкнули Нессу в воду, чтобы утопить, в первую очередь местные преследовали Скийоти за разграбление плавучих садов. Тех самых, что считались частной собственностью – или, по крайней мере, таковыми их считали люди, которые построили эту конструкцию и возделывали урожай.

Одни только слухи. Тогда, возможно, Скийоти в безопасности. Сначала Эльфи настороженно замолкает, ожидая выводов из рассказа Тоора, но как только в обсуждении открыто звучит, что Животных могли убить, она оставляет эту тему навсегда. Одна эта мысль невыносима. Скийоти были здесь – и куда-то делись. Она смиряется с этим, но чувство утраты задержится с ней на всю юность, а то и дольше. Хотя острое любопытство, желание разобраться в различиях между поведением Животного и человека – их характерами, истинной сущностью одного и другого, уже пробудилось в ней и не покинет её никогда.

В тот момент она не замечает, принимает ли сам Тоор близко к сердцу предположение о преследовании Животных. Она видит лишь одно: он стремится показать ей, что её позиция – жадное любопытство к Карликовым Медведям – позволила ей узнать о них больше, чем кому-либо в Оввельсе. «Класс и статус!» – возможно, он сам уже жалеет, что в самом начале неосторожно высказал эти слова. Они могли бы уже сделаться шуткой, будь Эльфи способна на что-то столь непринуждённое, как шутливая перебранка.

Но в ту пору всё это воспринималось куда менее отчётливо, нежели становится ясно постфактум, по итогам. Благодаря непринуждённой манере Тоора вести диалог она усвоила куда больше, чем ей казалось. И лишь много лет спустя, уже после его смерти и после того, как сама она покинула Оввельс, Эльфаба сумеет по достоинству оценить его приёмы и почувствовать благодарность за его вклад в её образование.

52

Возможно, из-за изгнания Эльфи из общинного дома Несса начинает считать себя более достойной особой, чем её старшая сестра. Ах, эта Эльфи, жалкая воровка, похитительница чайного сервиза – так загадочно уничтоженного чьей-то злой волей. Сплошной стыд. Младшая, бледная и укоризненная, поджимает губы с пугающе взрослым видом – похожее выражение часто мелькает на лице хозяйки. Когда речь заходит о позоре Эльфи, Несса не произносит ни слова, но её отношение к этому вопросу не вызывает сомнений.

А речь об этом порой заходит, потому что в жизни Нессы возникают первые намёки на общественное признание. В мире за пределами дома, пусть даже с Лей в роли компаньонки, Нессе приходится держаться уверенно – и она обретает всё большую власть над материальным миром, ей становится проще удерживать равновесие, передвигаясь по коридору из комнаты в комнату. Несса учится держаться.

В школе она становится любимицей квадлингских девочек, которые на заре являются на занятия и шумно разбегаются по домам к обеду. Они заботятся о ней по очереди. Эльфи даже не пытается гадать, чем для них служит Несса – учебным пособием по коллективной благотворительности или просто несчастной калекой, на фоне которой остальным легче ощущать себя полноценными. Ей всё равно. Может быть, рано или поздно она обретёт свободу заниматься своими делами, а не служить руками Нессы. Эльфи отмечает про себя, что завидует успехам сестры в Оввельсе, но одновременно радуется, что та теперь как будто способна обходиться без сторонней опоры.

Ну что же, предоставим Нессе заискивать перед льстецами. Разве она не воплощение благочестия – с этой шалью, накинутой на плечи, и невидимыми руками, сложенными на коленях? С таким соблазнительно скромным взглядом опущенных долу глаз? Порой Эльфи хочется ударить сестру – лишь бы на её лице вспыхнуло настоящее чувство.

Лей Лейлаани несколько подавлена успехами Нессы в обществе. С тех пор, как девочку приняли учиться, она со многим справляется сама. Даже пробует на час-другой отпускать хозяйку с поста своей опекунши. Планы Лей стремительно терпят крах: ей никак не удаётся сделать Фрекса своим вторым мужем и принять на себя тяжкое бремя его детей в качестве приёмных. Она попеременно то приторно сюсюкает с ними, то язвит – признак нарастающего отчаяния.

Фрекс этого почти не замечает. Он углубляется в постижение унионизма. Извлекает из сундука фолианты, привезённые из Манникина много лет назад. Выносит заплесневелые книги на солнце, счищает споры плесени, разлепляет страницы. Его завораживают споры о вере и догме. Он надеется извлечь из них что-нибудь полезное для своей не терпящей нападок паствы. К этому времени она насчитывает уже сотню или полторы сотни человек – не так много, но достаточно, чтобы пожертвования покрывали расходы семьи. А кроме того, отдельно новообращённые частенько поднимаются на навес перед домом Лей Лейлаани, чтобы оставить блюдо жареной рыбы с зелёными плодами или слоёный пирог с сельдереем.

Лей умудряется находить в угощениях нечто оскорбительное – по её наблюдениям, их в основном приносят другие вдовушки, косо поглядывающие на Фрекса. Но всё же чужая щедрость выгодна и ей. Запасы вдовы не так велики. Лей рассчитывает стать незаменимой помощницей семьи Троппов и рано или поздно перейти в статус жены. Ну и что с того, что Несса учится стоять на собственных ногах? Ведь остаётся ещё Панци, и он вызывает беспокойство. Лей позиционирует себя как успокаивающую материнскую силу. Разве можно ожидать от пастыря, чтобы он воспитывал собственного родного сына, выступая в то же время Отцом для значительной части городка?

О, Лей. Не каждому выпадает главная роль. Но семья не стремится гадать, что творится у неё в душе, да и у нас самих нет на это времени. Жизнь заметно ускоряет бег, правда? Лей стоит в сторонке – растирает мазью сухие запястья и размышляет, как же получилось, что она, вдова и домовладелица, в собственном доме чувствует себя приживалкой. И это всё, что мы о ней узнаём. Она не желает зла, но и добра приносит немного.

А девочки – зелёная чудачка и вторая, изящная диковинка, – стараются вписаться в жизнь городка Оввельс как можно более уместным образом, насколько выходит с учётом всех обстоятельств.

Конечно, няне стоило бы лучше присматривать за мальчиком, но ей мешают собственные боли и хвори, о которых она вещает каждому встречному. Вот колени, колени, на которых она когда-то, малышкой, качала бедную покойницу Мелену, – они сделались совсем старыми и негодными. Няня не успевает подняться со стула, чтобы перехватить Панци, пока он не сбежал из дома и не устроил какую-нибудь новую выходку.

В итоге Панци с удовольствием безобразничает на людях. Случаи его хулиганства начинают косвенно бросать тень на хозяйку дома. Поговаривают, что пора бы Лей Лейлаани вмешаться. Это её прямая обязанность, раз она открыла двери своего дома чужестранцам и увечным. Репутация Лей в округе постепенно расшатывается, а затем и вовсе рушится. Конечно, это несправедливо. Но ведь чаще всего именно самый надёжный чиновник оказывается козлом отпущения – и на сей раз это Лей.

Но если взглянуть на это глазами Панци – делать ему нечего, учиться негде. В его возрасте мальчишки-квадлинги обычно отправляются вслед за отцами на плантации или в плавучие сады. Или осваивают ремесло. Гораздо труднее идти по стопам отца в сомнительном ремесле благочестия. Особенно если ты – живой и горячий мальчишка, у которого нет ни малейшего понятия о божественном и о тех обязательствах, которые божественное налагает на твою никчёмную жизнь.

Панци умоляет отпустить его с ребятами постарше на плантации собирать зеленной жемчуг. Фрекс отвечает резким отказом: мальчики там старше Панци на три, на четыре года, и эти воды для него слишком глубоки – не только в буквальном смысле. Лей пытается подсластить пилюлю, подсунув мальчику кусочек засахаренного кокоса, – и Панци в ответ плюёт в неё, по-настоящему плюёт.

От нечего делать, будучи куда проворнее няни, мальчишка пускается во вредительство. Эльфи ещё раньше гадала, не он ли в тот самый первый день в Оввельсе, ускользнув из рук няни, увязался за отцом и старшей сестрой и швырнул камень в окно Унгера? Её казалось вполне возможным, что это Панци, но всё же её любопытство давно улеглось. Зато она подозревает, что именно Панци разбил украденный чайный сервиз, который она собиралась вернуть на следующий день ранним утром, ещё до открытия школы. В том случае её собственное преступление – кража чудесной вещицы – затмило последующий скандал с её уничтожением. Если бы она не принесла сервиз в дом Лей Лейлаани, Панци бы ничего не разбил.

Как бы то ни было, Панци избежал наказания. А поскольку никто не поставил ему в вину разбитый сервиз, он смелеет. Все эти яркие кусочки цветной глазури, розовые, мягкие на вид сколы по краям черепков. Он отправляется на поиски ещё чего-нибудь, что можно сломать, испортить, разбить. И рискнуть по-крупному.

Сначала он просто бьёт сухой суковатой палкой кусты болотных томатов. Увлекательное зрелище: как лопаются краснеющие плоды, роняя на землю золотистые семена. Для каких-то откровенных плотских переживаний мальчик, пожалуй, слишком мал, но вид того, как тугая оболочка, расходясь, открывает сочную влажную сердцевину, – вполне зримая метафора не только для сексуального насилия, но и для насилия вообще.

То же самое и с птичьими яйцами. Они так и просятся, чтобы их разбили, иначе почему у них такие хрупкие скорлупки?

Но беда с томатами, яйцами, паутиной в том, что они не оказывают никакого сопротивления. Вот когда ножом, стащенным с кухни Лей, Панци перерезает плодоножку дыни и кромсает её на куски, чтобы их дочерна облепили муравьи, прежде чем вернётся бедолага-садовник и попытается спасти хоть что-то, – да, это приносит большее удовлетворение.

Но и его недостаточно.

Может, это тоже своего рода злое колдовство – доступное даже мальчишке. Портить вещи.

Отец погружён в раздумья. Няня, облюбовав самое удобное из плетёных кресел, часами сидит в нём со штопкой на коленях, изображая занятость. Лей в нарастающем отчаянии мечется туда-сюда. Сёстры увлечены своими делами вне дома. И вот Панци принимается сеять хаос: с таким вдохновением и точностью, что эта способность выглядит даром свыше. «Если Безымянный Бог не желает, чтобы я ломал засовы на козьем загоне, откуда у меня взялась такая мысль? Козы не против. Я освободитель, папа».

Но ему не приходится объясняться вслух. Козы, разбежавшиеся по округе, в одно утро портят десяток садов. Никто не видел Панци возле козьего загона. Может, воротца сами сломались? Нет: следы ножа на дереве выдают чей-то злой умысел.

Две козы, забредшие достаточно далеко от города, чтобы насладиться отдыхом на природе, попадаются там в чьи-то зубы поострее ножа Панци. Мальчик сам натыкается на их трупы. И мчится на площадь, чтобы сообщить печальную новость. Никто его не подозревает, да и в чём? Он же ребёнок. Да и следы на глотках коз явно оставили не его зубы.

Возможно, это отметины клыков Скийоти. Так, к слову.

Далее следуют новые пакости. Чью-то домашнюю кошку спустили в ведре в колодец. Кошка выжила, но характер у неё испортился. Четыре ярко-жёлтые птички каким-то образом угодили в сеть, и им свернули тонкие шеи. Из перьев, приклеенных рисовой пастой к стене амбара с рисом, складывается какое-то слово, но прочесть его никто не может, поскольку правописание, по всей видимости, не сильная сторона кровавого художника. Да и тельца мёртвых птиц, скорчившихся на земле с поджатыми когтистыми лапками, красноречиво говорят сами за себя.

Среди горожан нарастает ропот. Фрекс тоже слышит о волне злодеяний и даже упоминает этот всплеск вредительства в своей проповеди – как метафору ловких происков дьявола. Затем кто-то вламывается в дом Парииси Маани, отца Парииси Тоора. Портрет Первого Парииси, – по всем сохранившимся сведениям, дружелюбного и кроткого отца семейства, поборника приличий, – изуродован ножом. Из нарисованного лица вырезаны глазные яблоки, словно косточки из вишни. Это пробуждает в жителях Оввельса подозрение: не замешано ли тут колдовство? Что ещё может означать столь целенаправленный вандализм – похищение глаз давно умершего главы одной из правящих семей? Что будет дальше? Кто следующий? А что если дело не в редком портрете с глазами, а в глазах как таковых? Глаза мёртвых коз в конце концов достались воронам. Кому ещё нужны чужие глаза? Только ведьмам, чтобы подглядывать за людьми, именно поэтому ведьмы и держат ворон.

Первой оценивает масштаб нарастающей угрозы Лей Лейлаани. К её чести, она не выгоняет семью Троппов на улицу. Наоборот, в этой ситуации ей видится новая возможность. Необходимо уехать, хотя бы на время.

– Если мы уедем, а безобразия продолжатся, – говорит она, – это будет доказательством того, что никто в этом доме не виноват.

– А если мы уедем, и беды прекратятся? – вкрадчиво спрашивает няня.

Лей давится всхлипом.

– Тогда нам лучше вовсе не возвращаться.

– Ох, господи, – пугается няня, – да какое же тут может быть «мы», почтенная вдова Лей Лейлаани. – Это формальное обращение в такой момент – пожалуй, самое жестокое, что она когда-либо говорила хозяйке. – Вы же не думаете и вправду присоединиться к нам? Люди решат, будто мы вас похитили. Впрочем, сомневаюсь, что Фрекс согласится на отъезд. Это, считай, прямое признание вины. А, Фрекс?

Но Фрекс не отвечает. И возмутительные выходки не прекращаются – ничего более ужасного, чем прежде, но тревога в народе не утихает. Жители Оввельса редко запирают двери, большинство окон затянуто одной тонкой сеткой – если вообще закрыто хоть чем-то. Люди в городке, как правило, не слишком алчные, так что мало кто хранит у себя дома драгоценности. Основной предмет роскоши в домах зажиточных горожан – полосы узорчатой ткани, вправленные в рамы, чтобы вешать на стену, или в складные ширмы, чтобы ставить где-нибудь в комнате. Теперь эти изящные вещицы тоже кто-то портит: вспарывает ткань одним ударом ножа. Меж разошедшихся складок сквозь хирургически точный разрез виднеется глиняная штукатурка или бамбуковые рейки.

В каждом доме, однако, где-то припрятан горшочек с монетами. Мёртвые птицы и попорченная капуста – это одно, но когда из разнообразных тайников начинают пропадать деньги, люди уже не скрывают недовольства. На очередном собрании – Эльфи уже ввела толпу в транс своим пением, но пока не успела ускользнуть на встречу с Парииси Тоором – она чувствует, что настрой прихожан изменился. Когда корзинка отправляется по кругу за ежедневным подаянием, то собирает больше колкостей, чем медяков.

– Денежки и так на глазах тают, – бурчит какая-то скупая старушонка. – С какой стати нам отдавать последнее?

Ей вторят ещё несколько голосов. Обычно покорная паства гудит, как разворошённый улей.

– Завтра мы останемся для размышлений дома, – объявляет Фрекс прихожанам. Он быстро завершает собрание, больше не возвращаясь к корзине для пожертвований. Резким движением руки он пресекает попытку Эльфи улизнуть.

– Мы идём домой, Эльфаба, – приказным тоном бросает Фрекс. – Без разговоров. Забери Нессу от того класса, где она сейчас околачивается.

Эльфи не решается возразить.

Фрекс громогласно бушует. Дома, в съёмных комнатах, его пытаются утихомирить Лей и няня, но безуспешно. Тем более что тем же утром в обиталище Лей лично заявляется Парииси Менгаал, дядя Парииси Тоора. При других обстоятельствах это был бы самый значимый миг в жизни Лей, подтверждение её высокого статуса внутри общины. Теперь же разгорается скандал. Лей впускает должностное лицо в дом, но Фрекс, не признавая его власть, отказывается даже выйти из комнаты.

– Я держу ответ перед Тем, кто выше тебя! – кричит он.

– Не сомневаюсь, – соглашается упитанный добродушный чиновник. – Но всё же спрашивать ответа к вам пришёл я, а не ваш Всевышний. Деяния жителей этого города, равно как и приезжих, относятся к сфере моих полномочий. Нам с вами необходимо обсудить последние волнения в городском сообществе. А то люди уже поговаривают.

Обезличенность этих слов страшна сама по себе. Люди поговаривают. Эльфи, возможно, и сама бы поговорила тут много о чём, если бы представился случай.

Но из комнат, занятых семьёй, отец так и не показывается. Он начинает громко молиться, с грохотом сбрасывает на пол старые плетёные ящики и обитые кожей сундуки, прежде сложенные под самым потолком в кладовой Лей. Ни класс, ни статус старейшины Парииси здесь не имеют власти, и чиновник отправляется восвояси в явном раздражении.

– Без меня они ничего не знали даже о себе, – ярится Фрекс. – Если им так легко заподозрить меня в худшем – чего стоило всё, что я сделал?

Эльфи видит, что отец тщетно воюет с пустыми обидами, дрейфуя в речном тумане без компаса и ориентиров.

Няня и Лей отступают в кладовую, чтобы приготовить какой-нибудь отвлекающий перекус. В общей комнате тихо плачет Несса, и никто не вытирает ей нос.

– Скажите, что мне делать, – требует Эльфи, – и я этим займусь. Нельзя же просто сидеть тут без дела!..

А Панци уходит в угол и встаёт там спиной к остальным, демонстративно наказывая сам себя, но всем не до него, и никто ни о чём его не спрашивает. Честно говоря, всем четверым Троппам больше всего хотелось бы разойтись по четырём углам комнаты и встать спиной к своим родным, игнорируя неизбежное. Но впереди ещё сборы.

Лей берёт себя в руки и подходит к Эльфи.

– Ты удержишь эту семью на плаву, – шепчет она. – Но одна не справишься. Я помогу. Можешь довериться мне. Я более-менее тебе нравлюсь – а большего и не нужно.

– Я не понимаю, о чём ты. И с чего это ты мне «нравишься»? Напомни-ка.

– Потому что я при виде тебя не перебегаю на другую сторону улицы. – Лей несколько раз преувеличенно глубоко кивает, точно вколачивая слова подбородком в половицы.

– И этого, по-твоему, достаточно, чтобы кому-то понравиться? Просто не пытаться кинуть в него камень?

– Это слишком грубо. Я на твоей стороне, Эльфаба Тропп.

Эльфи качает головой.

– Нравятся люди, не нравятся – я в этом всём не слишком разбираюсь. Но, думаю, всё это ко мне слабо относится. Отойди, ты стоишь на подоле моей юбки.

Лей не убирает ногу. Эльфи почти жаль её. Ровным, безразличным голосом она говорит:

– Жаль, что я не могу вырезать для тебя крылья – чтобы ты улетела к лучшей жизни.

Оскорблённая до глубины души, Лей отступает с тихим всхлипом.

Фрекс объявляет детям и няне, что завтра они покинут Оввельс – не посрамлённые, с гордо поднятой головой. В разгар утреннего торга, при всём народе. Чтобы доказать, что им нечего стыдиться. Завтра!.. Эльфи выпускает из рук горсть банных мелочей, которые укладывала до этого. Лезет в бывший мамин сундук достать последнюю оставшуюся в нём вещь. Вытаскивает её – и на дне остаётся только овальное зеркало, которое мама некогда вывезла из Колвен-Граундс.

– Чтобы оно не разбилось, его нужно будет завернуть во что-то мягкое, – резко говорит она отцу. – Вот ты это и сделай. Я забираю этот плащ, хочу подарить Унгеру на прощание.

Отец слишком подавлен, чтобы запретить ей идти, но напоследок она видит, как он берёт собственный молитвенный платок и осторожно заворачивает в него зеркало. Пока ему не под силу расстаться с этой вещью.

– Когда-нибудь оно перейдёт к тебе, Эльфаба, – говорит он. – Останется тебе на память. В нём когда-то отражалось лицо твоей матери.

Она спешит в лавку тканей с последней вещью – рыжевато-бурым одеянием. Его назначение неясно: оно подбито полуистлевшим шёлком и оторочено по краю полосками тусклого белого меха. Поднимаясь по ступеням на веранду, Эльфи чувствует укол странной боли в груди, но не тратит время на размышления о её природе. Дел невпроворот.

– А-а, – произносит Унгер, забирая у неё вещь. Он ведёт себя так, будто Эльфи не пропадала где-то несколько месяцев, будто она пришла как раз вовремя, когда её ждали. – Это, похоже, родильная накидка, что-то вроде домашнего тёплого пеньюара. Для будущей матери, о которой, на её счастье, в последние месяцы срока заботятся слуги. В этих краях редкость, особенно с мехом горностая. Излишняя роскошь. Впрочем, я могу и ошибаться.

– Ну, тебе он может пригодиться? Тогда забирай, – говорит Эльфи. – Похоже, нам пришло время наконец-то разыскать семью Черепашьего Сердца. Отец твёрдо решил, что мы должны сбежать сами, пока нас не вытурили. Дела его совсем плохи. Мы уезжаем завтра утром.

– Беглецами выглядеть нехорошо, – качает головой Унгер. – Это только подтверждает обвинения. Но всё же он заботится о своей семье. Этим и я занимаюсь – но в менее радикальной форме, конечно. Да, я возьму эту вещь. Даже заплачу за неё.

– Мне не нужно никакой платы.

– Но придётся её получить. Слушай. Вот она: у меня есть для тебя совет.

Новое оконное стекло, вставленной в раму, овальное, как зеркало матери Эльфи, но в несколько раз больше. Вытянутый овал почти симметричен, только изгиб верхнего края более резкий, точно острие. Свет падает прямо на Эльфи, и она ясно видит: кожа её выглядит особенно плачевно-зелёной. Она смеривает Унгера тяжёлым непроницаемым взглядом. Советы она ненавидит.

– Ну? – наконец произносит она, чтобы поскорее с этим покончить.

Унгер прислоняется задом к высокому табурету у прилавка, скрещивает на груди руки и, откинув голову назад, глядит на Эльфи сверху вниз, поверх собственного носа и впалых бледных щёк. Волосы, торчащие у него из ушей, давненько просят ножниц.

– Я давеча работал над заказом для семьи Парииси, – начинает он. – Они все уже наслышаны, как их юный Тоор – тот, болезный, – восхищается тобой из-за твоих способностей к учёбе.

– Болезный?.. – переспрашивает она, а потом вспоминает: да, все считают, что юному Тоору жить осталось недолго.

– Суждение Парииси Тоора меня не удивляет. Оно совпадает с моим собственным. Но образования у этого молодого господина побольше, чем у меня, и всё же его впечатлила твоя сообразительность, живость ума. Может, отъезд из Оввельса для тебя будет как раз кстати.

– Но старший Парииси к нам не слишком расположен, мы в этом уже убедились.

– Это на публику. Он должен показать, что непримиримо противостоит угрозе, исходящей от чужаков. Не обращай на него внимания. Послушай. На самом деле, Эльфи, при твоих интересах и способностях наша замкнутая, всем довольная община Оввельса скоро сделается тебе слишком тесной. – Он замечает, что девочка волнуется, что ей хочется уйти, пока разговор не стал слишком личным. – Я же плачу за эту памятную вещицу твоей матери? Кто знает, может, она даже носила его, когда ходила с тобой в животе. Как бы там ни было, совет – самая уместная плата.

– Мне пора, – говорит она, готовясь сбежать.

– Именно так. Эльфаба Тропп, перед тобой стоит вызов, с каким ты ещё не сталкивалась. Ты мастерила маленькие крылышки для праздника Сэент. А теперь пора двигаться дальше – и обзавестись крыльями совершенно иного толка. Ты можешь попробовать сдать вступительный экзамен в один из колледжей при университете Шиза. Ты меня слушаешь? В Шизе лучшие учебные заведения во всей стране Оз, насколько мне известно. Это настоящий большой город, Оввельс по сравнению с ним – захолустье. К северу отсюда, во многих днях пути. Ещё дальше на север, чем Изумрудный Город. В провинции Гилликин.

– Ты городишь какую-то чепуху. Мы пойдём искать родню Черепашьего Сердца и… не знаю, видимо, принесём им болотных слив.

– Перестань ёрничать и послушай меня. Уговори отца отправить тебя туда. Ты достойна большего, чем вечно таскаться за ним по пятам. Да, разумеется, сейчас ты ещё ребёнок, сколько тебе, четырнадцать? Меньше пятнадцати? Что-то около того? Я плоховато определяю возраст, да и ты, вижу, сама не знаешь. Но за время в Оввельсе ты изменилась. Вскоре ты будешь готова начать свою собственную жизнь. Если бы ты всё ещё работала у меня, я бы тебя уволил – только затем, чтобы тебе пришлось искать занятие поинтереснее. Не позволяй своему отцу, с его странным пониманием блага, удерживать тебя. Твой путь – не его путь, а его путь – не твой. Ты понимаешь, о чём я?

– Ты с ума сошёл, – качает головой Эльфи. – Он мне в жизни этого не позволит.

– Тогда не спрашивай его. Действуй сама.

– Я повторю: ты растерял последний разум.

– Ну что ж, – заключает он. Отворачивается от неё, аккуратно укладывает родильную накидку и тут же занимает руки какими-то мелкими рабочими делами. – Неважно, главное, чтобы ты свой нашла.

53

Ей стоило бы вернуться домой – неизвестно, что там сейчас творится. Но прежде чем направиться к дому Лей Лейлаани, Эльфи сворачивает к лагуне, а затем срезает путь через сады, пробираясь по мосткам между водяными посадками к дальнему берегу. Она спешит вверх по склону. Обычно она перемещалась бросками, от укрытия к укрытию – от зарослей бамбука к гигантским папоротникам, – но сегодня идёт кратчайшей открытой дорогой, к кедровой роще, что была их секретной классной комнатой. Её и Парииси Тоора.

Лучше всего было бы, если бы Тоор ждал её, как всегда. Но, возможно, его дядя прознал о тайных уроках и запретил ему приходить. Пустой холм не сулит утешения. Никакого.

Эльфи разворачивается навстречу ветру, налетающему с воды, раскинув руки в стороны, и кружится на месте, точно крылатое семечко болотного клёна. Семена-крылышки, способные лететь по ветру. Сделай она себе пару крыльев – и тогда можно было бы… можно было бы что? Подняться на такую высоту, чтобы увидеть весь мир – и куда ушли Нери-нери и Лолло-лолло? Разглядеть, где скрывается от неё Тоор, и позвать его, хотя бы для того, чтобы попрощаться? Но у неё нет крыльев, нет никакого способа подняться и взлететь – один бесплодный порыв.

Она так быстро и отчаянно вертится вокруг своей оси, что мир перед глазами размывается, и у неё начинает кружиться голова. Всё вокруг, вся жизнь превращается в череду острых граней, цветными лентами проносящихся мимо. Накатывают слёзы – и в этот раз Эльфи не сдерживает слёз. Пусть будет больно – боль помогает.

Остановившись, Эльфи вдруг сталкивается с неким новым ощущением обречённости. Пейзаж, рассыпавшийся на нечёткие цветные полосы, снова собрался воедино. Теперь он кажется стеклянным шаром. Но Эльфи не внешний наблюдатель, который заглядывает в него, чтобы увидеть прошлое или будущее, – нет, она внутри, она заперта внутри мира. Это откровение посещает её впервые. От ветвей кедра над головой до рисовых террас, от плавучих садов и гудящего улья Оввельса до болот, извилистых рек и джунглей, откуда вышла их семья и куда вскоре вернётся: всё это – её тюрьма. С высокой синей крышкой неба и непрочным, отражающим свет полом – водой лагуны.

Она заперта сразу внутри мира и внутри себя – в двойной тюрьме. И ей, возможно, не выбраться.

Это глубокое осознание, возможно, первая мысль экзистенциального толка, которую она так ясно формулирует для себя. Но следом Эльфи понимает: нет смысла ждать, пока это чувство уйдёт. Следующая очевидная задача – жить вместе с ним. И набираться храбрости для следующего решительного поступка.

Вернувшись домой, она ловит отца для разговора в его комнате, похожей на молитвенную келью. Нарочно понижает голос:

– Ты же не думаешь правда взять Лей Лейлаани с собой завтра, когда мы уйдём?

Сначала ей мерещится, будто он пьян. Но нет, это что-то другое. Он, мягко говоря, измучен. Глаза покраснели, ресницы склеились. Он даже не может заставить себя облечь собственные доводы в слова.

– Послушай, – повторяет она настойчиво. – Если Лей уйдёт с нами, местные решат, что все беды были в том числе из-за неё. Она не сможет вернуться, никогда. Это её дом; а мы для неё – не дом. Ради неё самой мы должны уйти так, чтобы она не узнала. Так будет правильно. Мы не имеем права лишать её безопасности.

Фрекс не настолько глубоко ушёл в своё горе, чтобы не уловить в словах дочери некоторую неискренность. Эльфи – и вдруг беспокоится о том, насколько добрый поступок они совершают? Он приподнимает одну бровь и пропускает бороду сквозь пальцы с грязными ногтями.

– Она может считать себя одной из нас, – продолжает Эльфи. – Может, и ты так думаешь. Но это не так. Она не справится даже с Панци. Разумнее всего улизнуть ранним утром, пока она не проснулась. Она спит очень крепко, ты же знаешь. Иначе мы бы хоть иногда завтракали вместе. Мы встанем до зари. В этот раз Панци будет паинькой. Ему она точно не нужна в роли мнимой матери – так же, как и… как и никому другому.

– Она хорошая женщина, – говорит Фрекс безнадёжно.

– Если ты возьмёшь её с собой, она лишится этой «хорошести», – возражает Эльфи. – Хорошей она является в первую очередь в глазах своих соседей.

– Ты жестока, Эльфаба, и малодушна. У тебя нет никаких причин ревновать к ней.

– Ты бы и сам был несчастен, если бы в обмен на её общество отобрал её доброе имя. А после нашего отъезда она может спокойно сдать свой дом новым жильцам. Она прекрасно умеет о себе позаботиться.

Долгое, очень долгое время они смотрят друг на друга в упор – ни один не может отвести взгляд. За полуоткрытой дверью посапывает во сне хозяйка. Фрекс оставляет в доме последнюю вещь, некогда принадлежавшую Мелене, – парчовый кошелёк, в который прячет небольшую пачку сложенных купюр: последний платёж. Он не замечает, как незаметно вернувшийся Панци забирает себе половину содержимого кошелька.

В густом сыром тумане от лагуны здесь и там, точно острова, мерцают скаты крыш.

Фрекс и Несса слишком горды, чтобы оглянуться на Оввельс в последний раз. Зато оборачиваются Панци и Эльфи. Дом Лей Эльфи не видит – лишь тёмную рощицу деревьев в окрестностях. Панци бормочет ругательство. Эльфи берёт его за руку. Няня шагает на удивление бодро, словно отсутствие Лей Лейлаани прибавило ей решимости.

Странное, почти незнакомое этой семье ощущение сплочённости и общей цели.

– Я знаю, это был ты, – говорит Несса Панци, когда отец уходит вперёд достаточно далеко, чтобы их не было слышно.

– Что – я? – с издевательской храбростью отзывается Панци.

– Ты разбил тот фарфоровый чайный сервиз, – говорит Несса. Эльфи отворачивается.

– Не я, а ты, – отвечает Панци. – Ты его заколдовала, чтобы он свалился с полки, потому что разозлилась, что сама не можешь поднять чашку.

– Я бы ни за что так не сделала, – возражает Несса. – И это правда. Моё главное моральное преимущество в том, что я не умею лгать. Парадокс: у меня нет рук, но я вооружена правдой.

– Да сколько можно, – ворчит Эльфи.

– Ну а если это и я, – продолжает Панци, – так это, наверное, потому, что ты меня заколдовала. Ты не сможешь это отрицать. Даже если не помнишь. Ты могла наслать на меня злые чары во сне.

Наглый мальчишка загнал сестру в угол. Она прикусывает губу до крови, и няне приходится подойти вытереть ей подбородок.

– Если бы мне не приходилось любить тебя, я бы тебя просто возненавидела, – говорит Несса Панци.

– Но увы! – весело отвечает он. И, отведя разговор от всех остальных мелких пакостей, что тоже были на его совести, уносится дальше по тропинке – беспечный, как сам грех.

54

На деле это оказывается куда труднее, чем они предполагали: следовать указаниям, которые Тааби, мастер-стеклодув, нацарапал им на обороте счёта Унгера. Представьте себе паука, пытающегося объяснить, по какой радиальной нити он только что пробрался к своему завтраку – жуку в центре паутины. В том и загвоздка. Семья ищет участок реки с необычайно густыми мангровыми зарослями на берегу. Но безымянные, разветвлённые рукава рек похожи один на другой, и на них не строят постоянных поселений. Только милость судьбы может привести их к родне Черепашьего Сердца. Или не привести.

И всё же они продолжают путь – на каноэ из коры и пешком, под муссонными ливнями и в нечастые дни сухого пыльного затишья. У всех встречных они просят совета – и порой даже следуют чужим указаниям.

Это непросто. Для начала, «Черепашье Сердце» – это всего лишь перевод с куаати имени «Челоона», и новые варианты возникают один за другим. В грибнице связей мелких деревушек и наскоро возведённых сезонных стоянок всё время всплывают люди с именами вроде Стаа Челоона, то есть Сердце Черепахи, или Челоона Гоа, то есть Черепаший Пульс. У Троппов есть лишь тоненькая путеводная ниточка – но никак не карта.

Недели превращаются в месяцы, месяцы тянутся один за другим. Фрекс возвращается к своей прежней суровой доле странствующего проповедника. Они обнаруживают, что куда полезнее расспрашивать не о Черепашьем Сердце или Стаа Челооне. Верный вопрос другой: помнит ли кто пропавшего парня, красивого молодого парня, стеклодува, который при этом обладал пророческим даром? Того, кто объявил опасным наплыв добытчиков рубинов из Изумрудного города? Того, кто ушёл, чтобы заявить протест и добиться прекращения разорений?

Так как квадлинги в целом благодушный и расслабленный народ – по крайней мере, по сравнению с хлопотливыми манникинцами, – характер Черепашьего Сердца куда отчётливее запечатлелся в памяти местных, чем его имя. Старики в некоторых общинах понимающе кивают. Но всякий раз оказывается, что он был из другого клана, а тот давно снялся с места и переселился – то ли на север, то ли на юг. Поскольку у Фрекса нет иных устремлений, кроме как проповедовать до самой смерти, а его семье ничего не остаётся, кроме как держаться за него, их странствия удручающе беспорядочны. Может, в конце концов они и правда найдут кого-то, кто знал Черепашье Сердце, и тогда Фрекс попросит прощения за убийство пророка во дворе Колвен-Граундс много лет назад. А может, и нет. А пока они трудятся во славу Безымянного Бога. Быть может, сама эта бесплодная погоня за журавлём в небе соответствует божественному замыслу. И тогда стоит просто заткнуться и не роптать.

Так могло бы продолжаться до конца жизни Эльфи, если бы в один удушливый день, полный грязи и гнуса, группа миссионеров не пришла пешком в новое селение – где их поприветствовал знакомый голос, протяжно огласивший их имена:

– Кэттери Спанж и Фрексиспар Благочестивый! А этот побег папоротника, что вытянулся в жердь, – это же сама Эльфи-Фабала-Фэй!

Из тени бисерной занавески, которая служит защитой от кусачих насекомых, выглядывает лукавое лицо их бывшей поварихи. Буззи собственной персоной сидит там на корточках.

Должно быть, в прежние времена она была совсем молодой девушкой, соображает Эльфи, – потому что сейчас Буззи только приближается к среднему возрасту. Появилось лишь несколько морщинок на лбу и вокруг приметного рта. Бёдра стали шире, но осанка сохранилась та же, и особый образ действий Буззи – чаще всего её бездействия – неожиданно пробуждает в Эльфи череду невнятных воспоминаний неизвестного периода. О эта незримая память – сила её такова, что Эльфи как будто подхватывает и увлекает за собой невидимый поток.

Возможно, это противоядие к откровению о собственном одиночестве, которое пришло к ней в кедровой роще. Впервые в жизни она переживает воссоединение с кем-то.

– Несси-Несси – и правда ходит, точь-в-точь святая дева. Вот чудеса! А этот маленький принц вон как вырос. – Буззи оглядывает Панци с головы до ног. – Я уж думала, за все мучения, что ты причинил матери, тебя и вовсе утопят.

– Ну вот не утопили, – отвечает Панци, вздёрнув подбородок. Он не знает, кто такая Буззи, но различает в её голосе опасную нотку фамильярности.

– Сколько лет, сколько зим, – говорит Фрекс, сдержанно радуясь случайной встрече.

– Ты нам очень пригодишься. – Няня вытирает лоб, отмахиваясь от насекомых. – Для начала хотя бы расскажи, в какую часть этой грязищи нас занесло.

– Да это такое отвратное местечко, у него и названия нет, – отмахивается Буззи. – Где-то между Оввельсом и Кхойре, вроде того. Скорее ближе к Кхойре. Вон туда будет Бенгда, а если в другую сторону – выйдете к соляным полям и к белой дикой пшенице. Вы всё ещё ищете племя того дурачка, кого прикончила ваша родня?

– Клан Черепашьего Сердца, да, – подтверждает Фрекс. – Или Стаа Челоона, вроде бы это может звучать так. Как-то похоже.

– Ну так вам как раз сюда, – отзывается Буззи. – Они тут недавно были. Во всяком случае, думаю, что они.

– Ты знала? И не сказала нам?

– А мне откуда было знать, куда вы подались после того, как я вас оставила? – Теперешнюю Буззи куда сложнее напугать, чем некогда – молодую повариху. – К тому же я вас вовсе позабыла.

Семья ставит единственную палатку. Они привыкли ютиться в тесноте, потому особенно рады, что няня соглашается переночевать в маленькой хижине Буззи. Дети хотят присоединиться с ней – ради перемены мест, – но Буззи категорически против:

– Да у вас у каждого какая-нибудь зараза, какой мне не надо.

Она не развивает мысль, но Эльфи предполагает, что Буззи имеет в виду очевидные врождённые недуги обеих сестёр – и, видимо, нечто подобное, что таится глубоко в мятежной и капризной душе Панци.

Они обсуждают дальнейший план действий за простым ужином от Буззи – выглядит её стряпня как пряное рагу из грязи. Клан, который они разыскивают, – если это правда он, – разбил лагерь в одном дневном переходе отсюда, к северу, в сторону соляных полей, но чуть ближе. Они, конечно, могли сняться и уйти, предупреждает Буззи. Тут никто не задерживается надолго на одном месте, разве что в Оввельсе или Кхойре, где строят дома прочнее палаток, и переносить их слишком хлопотно. Тем не менее Буззи согласна сопроводить туда семью миссионеров, подождать их и отвести обратно. Но оставаться рядом с её домом они могут только ещё одну ночь: ей не хочется, чтобы за ней закрепилась дурная слава – будто она укрывает ведьм.

– Опять? Что это за чепуха про ведьм? – возмущается Фрекс. – Опять смущают народ какой-то новой мерзостью. Мы – благочестивые люди, преклоняющиеся перед Безымянным Богом.

– Вы же не можете его увидеть, даже имени ему дать не можете, – насмешливо возражает Буззи. – Так откуда вы знаете, в какую сторону ему кланяться? Никогда этого не понимала.

– Кое-кто из нас почитает Лурлину, королеву фей, – напоминает няня.

– Бред сивой кобылы! – рявкает Фрекс.

Но Эльфи всё же кажется, что в этой бытовой размолвке есть нечто радостное, объединяющее. Она скучает по Унгеру и близка к признанию того, что скучает и по Парииси Тоору тоже, так что вдруг встретить Буззи среди этой кромешной глуши – приятная случайность. И Буззи всё такая же сварливая! Наблюдение до странности утешительное. Фрекс даже позволяет Панци пригубить бокал вина из речного винограда – считая, что раньше сын такого не пробовал.

Они поднимают тост – за былое и грядущее. Няня тихо щебечет гимн Лурлине, и на этот раз даже Фрекс на неё не шикает. И все они уплывают в сон, – точно плот, подхваченный течением, – в состояние, настолько близкое к тому, что называется счастьем, насколько Эльфи когда-либо осмеливалась себе представить.

А за ночь мир постепенно возвращается к своей обычной раздражающей суетливости. Спокойствие – лишь мимолётный гость, и от пристального взгляда оно сразу же тает, зыбкое, точно призрак.

55

Первым делом встаёт вопрос, кто отправится в поход вместе с Буззи. Грядёт финал: им предстоит попросить прощения за то, что Фрекс и Мелена, задержав в пути Черепашье Сердце, невольно обрекли его на гибель. Само собой, пойдёт Фрекс, главный челобитчик. Но кто ещё? Панци слишком задирист, слишком непредсказуем, его нельзя как взять с собой, так и оставить без присмотра.

– Это бремя я возьму на себя, – театрально заявляет няня, – ведь оно и так давно лежит на моих плечах.

Но она заметно рада найти такой удачный предлог.

Фрекс хочет, чтобы к просителям присоединилась Несса. Сначала девочка соглашается. Но когда няня приносит Нессины башмачки и опускается на колени, чтобы обуть её, из одного башмачка на землю выпадает блестящий бежевый скорпион. Со вторым происходит то же самое. От ужаса Несса меняет решение. Всегда кроткая девочка наотрез отказывается идти. (Она ведь тоже взрослеет.)

– Всё это знак, – настаивает она. – Безымянный Бог послал двух священных ядовитых вестников, чтобы показать: идти с вами для меня рискованно, может быть, даже смертельно.

– Смертельно для тебя или для нас всех? – невинно интересуется Эльфи. – Разница, знаешь ли, немалая.

– Я не собираюсь выставлять свой изъян на всеобщее обозрение, – продолжает Несса. – Отец, если это ты виноват, что Черепашье Сердце оказался в том месте и в то время, где его ждала смерть, – это твоя беда. Я не стану идти туда, только чтобы пробудить в других людях жалость и желание снять груз с твоей души. Я не надену эти проклятые ядовитые башмаки. Идите без меня.

Превосходная речь: убедительная, яростная и удивительно ясная.

– И откуда в тебе столько властности?.. – бормочет отец, но отступает. – Ну что же, тогда помоги няне приглядывать за Панци.

– Она мне не указ, – отрезает Панци. В свои восемь лет он словно петарда с коротким фитилём – может взорваться в любой момент. Фрекс бьёт его по губам.

– Я понимаю, ты на взводе, но вот это уже лишнее, – мягко укоряет его няня. – Возьмите себя в руки, сэр.

Они выдвигаются в путь из безымянной деревушки – по тропке, с обеих сторон заросшей густым болотным сумахом. Буззи, Фрекс и Эльфи. Эльфи отлично сознаёт, почему её взяли с собой. Мелены больше нет, а она – старшая дочь священника. Это её долг – поддерживать его в такие минуты. Негласное бремя первенца.

Дорога идёт через унылый молодой лесок, сквозь низкую, чахлую, сырую поросль. Буззи рассказывает, что эту часть Края Квадлингов некогда осушили инженеры Изумрудного города. Теперь залежи рубинов иссякли, остались только руины плантаций зеленного жемчуга. Рыб и водоплавающих птиц, которыми питались кочевые квадлинги, тоже не стало – и возвращаются они не быстро.

– Ах да, – вспоминает Буззи, пока излагает всё это в своей многословной манере, – там ещё и уровень воды упал, и вы не поверите, что появилось на берегу обмелевшей реки. Туша того старого перкуунти!

Поначалу никто толком не понимает, что она имеет в виду. Эльфи уже позабыла этот случай, а Фрекса не было с ними почти всё утро того давнего дня, когда случилась стычка с вооружёнными квадлингами.

Но Буззи болтает дальше:

– И подумать только – мало того, что он там появляется, так ещё и находит его Буззи! И всякие прожорливые рыбы, которые обычно всё сметают подчистую, на него даже не покушались. Так что труп засох целиком, в полной сохранности.

– А далеко это было? – спрашивает Фрекс рассеянно, без особого интереса.

Буззи приподнимает бровь.

– Ну ты всё та же святая наивность. Неужто не понимаешь, где мы? Это же старое русло реки. Там, где вы ночевали, вы и стояли лагерем лет двенадцать назад, ну или когда это было. А сейчас идём прямо по высохшему дну. Дальше вода снова оживает, но там она заперта плотинами и дамбами. А пока что вы шагаете по призраку воды.

И Эльфи видит – это, скорее всего, правда. Тропа идёт под уклон, они, спотыкаясь, спускаются вниз. По обе стороны от них постепенно сгущается старый дикий лес.

Фрекс бормочет:

– Очень надеюсь, что сегодня обойдётся без незваных крокодрилусов.

– Так они все перемёрли с тех пор, – фыркает Буззи, но весело добавляет: – Хотя если твой безымянный бог и впрямь так могуч, глядишь, после твоего покаяния он их и воскресит.

Они продолжают путь в тишине, и чем дольше тянется молчание, тем более неприязненным оно становится и тем меньше у путников желания его прервать.

У паромной переправы – если её можно так назвать – сидят на корточках трое мужчин: бросают кости и курят. При виде Буззи они поднимаются на ноги. Одного из них она называет Тиимит и представляет миссионерам как своего мужа. Фрекс не подаёт виду, что они когда-либо были знакомы. Тиимит столь же невозмутим. Обоюдная осторожность. Буззи, строго отругав мужа, требует от него бросить азартную игру и отвезти их в нужное место вниз по реке, в этих местах – мелкой и ленивой.

– Нам надо к мангровым зарослям, – говорит она Тиимиту.

– Плот, – бледнеет Эльфи – насколько она вообще может побледнеть. – Даже не лодка с бортами?

– Ох, ну да, ты же от сырости шарахаешься. Но этот плот вроде высокий.

– Недостаточно высокий, – с отвращением возражает Эльфи. Она отказывается подниматься на борт такого низкого судёнышка. Фрекс настаивает. Тогда приносят табурет, и Эльфи садится на него, поставив ноги на перекладину. Тонкие извилистые струйки речной воды бегут по доскам. Эльфи, затаив дыхание, пытается продержаться до конца дороги, производя в уме математические вычисления.

По воде путь занимает недолго, едва ли полчаса. Вскоре они высаживаются на другом берегу, в просвете мангровых зарослей, достаточно широком, чтобы вытащить плот.

– У крокодрилусов этих так спина устроена, – сообщает Буззи, махнув рукой на причудливую фрактальную систему корней и стеблей. – Умно. Прикинется вот такой мангровой рощей и поджидает, пока мимо поплывёт готовый ужин.

Тиимит остаётся с плотом, остальные идут вглубь суши. Фрекс начинает беспокоиться:

– Не может такого быть, чтобы клан Черепашьего Сердца был здесь всё это время с самого начала моего служения в Краю Квадлингов, и ты мне даже не сказала?

Буззи пожимает плечами.

– Да нет, конечно. Наши люди кочуют: встанут лагерем – и снимутся, уйдут – и снова где-нибудь встанут. Это расхитители рубинов всех будоражат. Этот клан поселился тут только год назад. Ну, в этот раз, но они и раньше здесь бывали.

Они взбираются вверх по склону, вдоль мелового уступа, сквозь рощицу чахлых молоденьких дубков, и снова спускаются вниз – к небольшому поселению. На бамбуковых помостах, поднятых фута на четыре над землёй, стоят шатры.

– Земля ещё сердита, – объясняет Буззи. – Порой заливает всё старой водой, чтоб показать характер. Так что чем выше, тем лучше.

– Я только за, – бормочет Эльфи. – Лучше всего было бы на вершине горы.

Буззи велит им подождать, пока она договорится о знакомстве. Когда возвращается, вид у неё слегка захмелевший: её высокий лоб делается красновато-бурым.

– Не знаю, каким чудом это получилось, – говорит она, – но особа, которая помнит Черепашье Сердце – вашего или кого другого, – согласна с вами встретиться. Ненадолго. Вы подношение-то принесли?

– Ох, – говорит Фрекс. – А если не догадались? Что этот человек сделает?

– Вождь – она, – поправляет Буззи. – Чалотиин. Идите сюда, оба.

Буззи ведёт Фрекса и Эльфи на поляну за шатрами. Там собралась кучка людей. Мужчины, оторвавшись от дел, выстроились полукругом за спиной у женщины примерно возраста Фрекса. Она восседает в складном кресле с ножками крест-накрест. Судя по всему, это и есть Чалотиин. Женщина с самоуверенным, но беспокойным лицом. Волосы у неё неестественно-чёрные, хотя на лице заметны морщины – следствие пережитых лет и горестей. В одной руке она держит какой-то небольшой предмет, белый и гладкий, точно фарфоровый. Эльфи не сразу опознаёт череп маленькой обезьянки. Будь она сейчас в Оввельсе, померила бы его, чтобы сделать крылья.

Родоначальница племени жестом приглашает гостей приблизиться. Буззи остаётся в сторонке, готовая переводить, если понадобится. Но после стольких лет в Краю Квадлингов Фрекс и Эльфи уже и сами неплохо изъясняются на местных наречиях.

– Объяснитесь, – велит Чалотиин, голос её полон подозрения.

– Эльфаба, – зовёт отец. – Сначала спой. Это будет нашим подношением.

И зелёная девушка выходит вперёд – а что ей ещё делать? Они ждали этого столько лет, и зачем ещё она здесь, как не для того, чтобы помочь отцу вымолить прощение? Фрекс не называет конкретный гимн, и Эльфаба закрывает глаза и отпускает на волю голос – сперва робея, опасаясь чересчур увлечься. Она импровизирует, вытягивая многозвучный виток мелодии без слов вокруг одной опорной ноты. Понемногу разворачивает его выше и ниже по звукоряду. Её протяжные гласные, лишённые опоры на согласные, звучат немного робко. Это её мелодическая мольба к этой сморщенной, немолодой королеве болот – от имени своей семьи, а может, и всего мира. Что ещё остаётся человеку, как не просить о милости?

Возможно, Фрекса и удивляет это побуждение дочери, но он нисколько не против. Он смотрит на Эльфи с благодарностью, хотя она этого не видит: она поёт с закрытыми глазами, и её песня разносится по округе.

Когда песенная просьба стихает до шёпота – просто завершается, не становясь выше или ниже, – Эльфаба опускает руки по бокам. Не поднимая глаз, слышит, как отец без паузы прямо обращается к женщине-вождю с прошением, догадавшись, что Чалотиин не потерпит витиеватых разговор обиняками. Но Чалотиин, перебив его, обращается к Эльфабе:

– Поют лишь для предков, – резко произносит женщина. – Кто твои пращуры?

Эльфи указывает на Фрекса.

– Мой отец – седьмой сын седьмого сына.

– О нём речь не идёт. – Чалотиин презрительно приподнимает верхнюю губу; это можно счесть первым признаком того, что беседа вряд ли принесёт Фрексу желанное искупление. – Я говорю о твоих предках. Откуда пришло к тебе твоё чутьё?

– Ну… – На отца Эльфи не смотрит, опасаясь, как бы он не обиделся, что всё внимание обращено на его дочь, а не на него самого. – Тогда получается, что от матери? Она умерла семь или восемь лет назад.

– Начало есть, – говорит Чалотиин. – Но предки уходят в глубь прошлого, всё дальше и дальше. Мы их почитаем, но и остерегаемся. Они – низка бусин, и на конце её наши души явились к свету. У тебя чуждое происхождение.

– Мой отец – священник унионистской веры…

– Я говорю не об этом человеке, – раздражённо прерывает Чалотиин. – То, что ты пела, – погребальная песнь по землям квадлингов? По всем нам? Ты вселяешь в наши сердца тоску, но мы не понимаем, по ком она.

Теперь в её голосе звучит огорчение, будто Эльфи принесла дурную весть.

– Я – провидица, – продолжает Чалотиин, – как и многие в моём роду. Этот дар – в нашей крови, в каждом вдохе. Тот, кого вы называете Черепашьим Сердцем, а мы называли Челоона Стаа, был пророком. И стеклодувом. Да, я знала его. Сумасбродный и нежный, он, однако, предвидел угрозы и беды. Он предупреждал нас. Давным-давно он отправился к имперцам, чтобы сказать вождям их войска: не шлите людей строить большую дорогу из жёлтого камня. Не осушайте болота ради застывшей крови земли под ними. Он ушёл и не вернулся, а разорение земель продолжается и поныне. Нас теснят, выдавливают с болот за Кхойре, нас вынуждают переселяться всё дальше, и добывать пропитание становится всё труднее.

Она больше не поднимает тему талантов и странностей Эльфабы – за это девочка ей благодарна. Эльфи отступает на шаг и взмахом ладони предлагает отцу продолжить за неё.

– У меня есть вести о вашем соплеменнике, – заявляет Фрекс.

Чалотиин пытается прервать его, но он продолжает:

– Нет, выслушайте меня, госпожа провидица. Я отчасти виновен в том, что случилось с Черепашьим Сердцем. Ваш пророк покинул Край Квадлингов, и скитания привели его в Манникин. Полагаю, потому, что в дома местных Владык попасть проще, нежели ко двору в Изумрудном городе. По пути Черепаховое Сердце остановился подкрепиться в нашем захолустье. В нашей обители – в каменной хижине, где мы жили с женой. Меня дома не было. Жена приютила его, и они сделались дорогими друзьями. Когда я вернулся с трудов, я тоже сблизился с ним. Мы приняли его как члена нашей семьи.

Эльфи украдкой бросает взгляд на Чалотиин. Судя по лицу правительницы, рассказы о привязанности кажутся ей сомнительной и пустой тратой времени. Но по крайней мере слова Брата Фрексиспара Благочестивого не проходят мимо её ушей.

– Наша забота отвлекла Черепашье Сердце от его миссии, – договаривает Фрекс. – Если бы мы меньше привязались к нему, если бы моя жена просто накормила его и отправила дальше, если бы я не поддался очарованию его чужеземной таинственности – он бы прибыл туда, куда стремился, в более благоприятное время. Но ему не повезло: в тот злополучный момент многим нужна была человеческая жертва – крестьяне хотели прекращения засухи, семья резко осуждала наши с женой решения. Но именно тогда он наконец добрался туда. Не вовремя. И его убили. И отчасти это моя вина. С тех пор я иду по жизни многотрудной дорогой, чтобы искупить вину, стараясь донести до вашего народа слово Безымянного Бога…

Но Чалотиин уже сыта этим по горло. Не оглядываясь, она протягивает в сторону руку, раскрывает и снова сжимает свободную ладонь. Тут же подходит один из служителей и вкладывает в её руку связку стеблей речного камыша, футов восемь длиной. Чалотиин кивает Фрексу, подзывая его к себе. Тот повинуется, опускаясь на одно колено, словно перед правящей особой. Он уверен в своём боге и высоко держит голову: подняв лоб, выставив подбородок. Эльфи не успевает вымолвить ни слова протеста – Чалотиин охвостьем камышей хлещет Фрекса по лицу: наотмашь, до крови. Проступают алые капли.

– Мы не снимаем чужой вины, не отпускаем чужих грехов, – возвещает она спокойно, словно отказывая в сделке речному торговцу. Возможно, так она это и видит. – Будь то за Черепашье Сердце или нет. Что сделано – то сделано. Ищите утешение где-то ещё, но не у нас. Уходите отсюда. И впредь держитесь отсюда подальше.

Она сердито смотрит на Буззи, и бывшая повариха смущённо пятится.

– Позор тебе: ты запятнана связью с этими чудовищами.

Но напоследок она вскидывает одну камышину в сторону Эльфи – не как плеть, а как указку.

– Но я говорю не о ней. Её доведи невредимой туда, куда она направляется.

Фрекс падает наземь на четвереньки, глаза его наливаются кровью. Видимые раны заживут, но шрам стыда останется навсегда. Чалотиин поднимается на ноги и уходит прочь, кто-то даёт ей дольку болотной сливы, и она принимается жевать её на ходу – возможно, чтобы смыть с языка яд своей отповеди.

56

Когда семейство Троппов покидает безымянную деревушку, где сейчас обитает Буззи, та с присущей ей беззаботностью соглашается к ним присоединиться. Что по этому поводу думает Тиимит, похоже, роли не играет. Она намеревается оставаться с ними всё то время, пока они добираются низинными землями северо-востока до Кхойре, столицы Края Квадлингов. Буззи говорит им, что проводит их до места, где улицы по ночам освещаются масляными лампами, и на том её миссия завершится. Позже у Эльфи промелькнёт мысль: возможно, это карга Чалотиин втайне приказала Буззи вывести их семью подальше от её земель. Или даже заплатила ей. Но Буззи ничем этого не выдаёт – по крайней мере, семье Троппов.

В эти недели – или, вероятнее, месяцы – Буззи становится фактическим распорядителем их маленького отряда. У Фрекса остались кое-какие сбережения от прежних заработков, но сейчас он не работает. Его уверенность в собственном призвании пошатнулась второй раз в жизни. Он превращается в отшельника топких пустошей и молится лишь о спасении собственной души – или хотя бы о ниспослании ему сил дотянуть до дня, когда дети станут достаточно взрослыми, чтобы пережить его смерть. Он почти ничего не предпринимает, чтобы устроить молитвенное собрание. Вместо этого он перепоручает Буззи покупать или выменивать еду для семьи. Отдаёт ей все деньги, чтобы время от времени она платила каким-нибудь местным за крышу над головой вместо палатки, особенно в дождливые недели. С домашним хозяйством управляются Буззи и няня: Буззи готовит, как всегда, спустя рукава, а няня суетится и пытается командовать.

Но и няне приходится нелегко. Эльфи догадывается, что здешняя удушливая влажность словно приковывает её к месту. Возможно, пожилой женщине это представляется самым страшным вечным наказанием – навсегда остаться тут со своим нанимателем, без надежды на освобождение.

Между тем Несса становится всё спокойнее и самодовольнее, или, по крайней мере, так выглядит со стороны – кто знает, что она чувствует на самом деле, раз уж научилась крепко держать в узде свои переживания?

А вот бедный беспризорный Панци так и остаётся малолетним нарушителем порядка, запоздалой припиской к семейной хронике. Его по-своему предали оба родителя: и умершая мать, и отстранённый отец. Он растёт без опоры, думает Эльфи. Увидев однажды, как брат роется в кошельке, где Фрекс хранит сбережения на чёрный день, она уже думает выдать его старшим, но вдруг понимает, что он достал из-за пазухи мешочек и теперь добавляет монеты и купюры оттуда к быстро тающему запасу, который отец забрал с собой из Оввельса. Возможно, эти деньги Панци стащил у тех же городских прихожан, но всё же.

Перед уходом – хотя Эльфи не воспринимает этот разговор как прощальный – повариха Буззи предлагает ей взять на память останки того самого крокодрилуса.

– На память о чём? – уточняет Эльфи.

Буззи лишь пожимает плечами. Она показывает Эльфи, о чём речь. На удивление, это не скелет. Буззи объясняет: вытащив чудовище из воды, его на некоторое время зарыли в болоте; там кожа его задубела, колючий гребень на панцире ссохся, а на морде застыла гримаса укора. Существо съёжилось – а может, и вовсе не было таким огромным, каким его помнила няня. На деле оно умещается на дне обычного саквояжа из кожи рептилии – Эльфи не в силах решить для себя, это забавно или цинично.

Любопытство Эльфи к Животным придаёт некоторую ценность этому странному сувениру, но всё же как решиться унести с собой мешок рёбер и законсервированных внутренностей, увенчанный остатками спинных шипов? Что, по мнению Буззи, она должна сделать – вернуть это существо к жизни? Эльфи кусает губы в размышлении. На том дело могло бы и кончиться, если бы няня из-за деревянного блюда с рисом и стручковым перцем не слушала этот разговор.

– Давайте я его возьму, – предлагает няня. – Побудет сколько-то у меня, а потом я как-нибудь выдам его Эльфи как памятную вещицу из детства. Вот будет сюрприз!

– Лучшее доказательство, что я провела детство в Стране Квадлингов, – хмыкает Эльфи. – Мешок с костями и кишками. Игрушечный фарфоровый сервиз – да кому он нужен? Хотела бы я попасть в общинный дом на урок «Покажи и расскажи» – и чтобы меня впустили внутрь. Вот тогда бы я показала им этот сушёный потрох, а потом всё про него рассказала.

– Когда-нибудь это может тебе пригодиться, – подаёт голос Фрекс; редкий случай, когда он внимательно слушает чужой разговор.

– Может, я и разберусь как, – отвечает Эльфи. – Если поучусь.

– Приделай Нессе лапки крокодрилуса, – предлагает Панци, утаскивая с сервировочной доски самый спелый стручок перца. Няня шлёпает озорника деревянной лопаточкой. – Приколдуй их к ней. Если ты такая умная, то сможешь придумать как.

Эльфи не отвечает. Всё яснее она осознаёт пределы своих возможностей, а вместе с тем и потребности. Ни в молитвах, ни в магии, насколько она может судить, ответов нет. Ни от того, ни от другого ей не будет проку. Её тяготит непокой в собственном разуме. Трудно сказать, и тогда, и после, в чём состоит её борьба – за вычетом отчаянной попытки как-то пережить пору юности. Но она хочет знать больше, сколь болезненным ни было бы знание. Не знать – вот что нестерпимо. Унгер Биикс и Парииси Тоор оба в равной мере повинны в том, что взрастили в ней этот аппетит, жажду, которую ей не терпится утолить. Но она не представляет как.

57

Доведя Фрекса с семьёй до города и оставив няне мешок с тушей рептилии, Буззи снова исчезает. И вот они в Кхойре – столице Края Квадлингов, этой полузатопленной провинции, подчинённой Стране Оз.

В своих скитаниях Троппы уже жили здесь однажды, но у Эльфи сохранилось мало воспоминаний об этом месте. Город в четыре, шесть, восемь раз больше Оввельса. Преимущество более оживлённой уличной жизни – как вскоре узнаёт Эльфаба – в том, что шум и гам отвлекают прохожих. Она может спокойно ходить по городу, вызывая от силы пару косых взглядов. Здесь ведут торговлю и другие манникинцы, и они бледнее и выше местных квадлингов. Здесь бывает множество людей, иначе одетых, с иными чертами лица, цветом кожи, иным выговором – а то и языком. Конечно, среди них нет никого зелёного, но и зелёный цвет кажется не столь вызывающим, когда на улице так много других отвлекающих факторов.

Фрекс пытается основать в Кхойре новую общину – но без особого успеха. Быть может, у него не лежит к этому душа. Или жители Кхойре уже знают, что их исконного культа почитания предков вполне довольно, чтобы поддерживать их, пока они сами живут достаточно долго, чтобы со временем сделаться чьими-то предками.

Панци вовсю пользуется преимуществами многолюдных переулков и сонных базаров. Он скрывается в толпе в мгновение ока. В большом городе засунуть руку в чужой карман – пара пустяков. Няня теряет надежду образумить подопечного: в её возрасте не приходится ожидать, что она станет бегать за мальчишкой по торговым рядам, пытаясь удержать его от воровства.

А что же с Нессой, с бедняжкой Нессой? То страшное переживание на болотах – скорпионы в её башмачках – оставило определённый отпечаток. Но в чём-то это пошло ей на пользу. Она начинает ходить босиком – что придаёт ей облик статуи святой, у которой откололи руки. Смирение самого наиутончённого рода. Похоже, ей даже нравится быть слегка отталкивающей. Понять этого Эльфаба не может, но, с другой стороны, извилистые пути чужих душевных движений занимают её меньше, чем иные темы. К примеру: как устроены лёгкие, как работает разум, и где обитает душа – если верить, что она существует. И если да – можно ли сказать, что у Животных тоже есть душа? А если нет, то почему? Ни одна из проповедей её отца не затрагивала этот вопрос, и Эльфабу это сердит.

Пасмурным осенним днём следующего года Эльфи возвращается домой после жалкой попытки привлечь пением каких-нибудь слушателей на отцовскую проповедь в проходном месте. Она погружена в размышления о травах, о музыке и об искусстве проповедничества. Когда через ближайшую лужу проезжает карета, Эльфи резко шагает в сторону, чтобы увернуться от брызг, – и её слегка толкают под лопатку. Она оборачивается, раздосадованная вторжением. Её ждёт дома няня: ей нужно принести лук для похлёбки на ужин.

Перед ней стоит мужчина в поразительно изысканной, приметной накидке. Лица его Эльфаба не узнаёт, но воротник плаща обшит хвостиками горностая – знакомая меховая отделка. Сердце у неё сжимается.

– Чего вам надо? – рявкает она, убедившись, что это не Унгер.

– Я вас знаю, – говорит хорошо одетый господин. Его интонации и жесты так почтительны, что граничат с галантностью. – Я бы ни с кем вас не спутал.

– Вы меня не знаете, никто меня не знает. – Даже я сама. Она сама не понимает, что вызывает у неё такую реакцию – вспышку ярости. Или страха?

Незнакомец объясняет, кто он такой: дядя её бывшего наставника, Парииси Тоора. Он не говорит «вашего друга», и это высшее проявление такта, поскольку Эльфи так и не решила для себя, считались ли их совместные занятия дружбой или всего лишь сделкой.

Дядя называет своё имя – Парииси Менгаал. Это имя Эльфаба помнит. Один из самых влиятельных жителей Оввельса. Это ведь он, по сути, и выставил их из города?

Парииси Менгаал приглашает Эльфи выпить коричного чая в ближайшем кафе. Прежде она не осмеливалась даже краем глаза заглянуть в такое заведение, но она слишком любопытна, чтобы упустить возможность узнать что-нибудь о Тооре. Дядя подводит Эльфи к столику – лишь слегка направляя её касанием. Подходит кто-то из обслуги и спрашивает, что она желает.

Она не умеет высказывать, чего хочет. Парииси Менгаал делает заказ за неё.

– Мне нужно домой, я не на прогулку вышла, – заявляет она, пока они ждут чай.

Приносят горячие напитки. От фарфоровой чашки в затейливой оплётке из витой проволоки исходит чарующий аромат корицы. Эльфи закрывает глаза, впитывая тепло всей кожей, и вдруг её охватывает грусть: время уходит, и от её жизни, по сути, осталось так мало. Каждая фарфоровая чашка рано или поздно разобьётся. Жгучая влага на ресницах – должно быть, это пар от чая. Она смахивает его.

– Чего вы от меня хотите? – обрушивается она на собеседника.

Он сообщает ей, что юноша умер. Как и ожидалось. Сезона через три после того, как её семья исчезла из Оввельса. Парииси Тоор всегда отзывался об Эльфи с уважением и надеялся – как и Унгер Биикс, – что рамкам её происхождения не под силу её удержать.

– «Рамкам»? – Эльфаба мгновенно выходит из себя. Наглость какая!.. – Моя мать была Второй Наследницей семейства Тропп из Колвен-Граундс, к вашему сведению! Мы не следим за событиями семейной хроники, но теперь, похоже, я сама стала Второй Наследницей. Как минимум! Не то чтобы все эти титулы были мне нужны – или приятны. Но вы меня и вовсе в плебеи записали. «Рамки», ещё чего!

– А ваш отец, с которым вы выросли?.. – Намёк едва уловим, но даже по мягкой, осторожной формулировке этого полувопроса Эльфи догадывается: собеседник считает, что отец плохо о ней заботился. Вовсе не принимал Эльфи в расчёт. Его священное призвание всегда заслоняло от него подлинные нужды дочери.

Возможно, сам Парииси Менгаал не подразумевал ничего подобного, но вывод отпечатывается в сознании Эльфи с ясностью доказательства теоремы. Яркая вспышка понимания на мгновение заглушает всё, включая чужой голос. Вот так – в одно мгновение – она взрослеет. И это больно. Освобождение тоже оставляет шрамы.

– Отец делал всё, что мог. Скажите лучше: Парииси Тоор – он страдал?.. – Но она сразу же мотает головой и вскидывает перед собой обе руки, отказываясь от вопроса. Она не хочет этого знать. – Зачем вы меня остановили? Только потому, что когда-то меня знали? Это повод мешать мне отнести ужин моей семье?

Мужчина смеётся.

– Конечно, нет. Ещё у нас в городе вы славились своей решительностью, и я вижу почему. Нет, мисс Эльфи, как я уже говорил…

– Эльфаба, – поправляет она.

– Мисс Эльфаба. Нет, я остановил вас потому, что случайность не менее весома, чем фатум. Чем пророчества. Вы показались прямо передо мной, когда я собирался перейти улицу. Мне повезло, что я был достаточно внимателен, чтобы узнать вас.

– Вряд ли это было трудно. Меня нелегко спутать с кем-то другим.

– Но вы ведь очень повзрослели. Вы встречали кого-нибудь из Оввельса с момента своего отъезда?

– Никого.

– Вот видите. И вот мы здесь – будь то удачный случай или знак судьбы. Я попадаю на неделю в столицу по общегородским делам Оввельса. И вдруг мне выпадает шанс продолжить историю Эльфи… Эльфабы. Мой племянник умер, так и не успев довести её до следующей главы. Но теперь я здесь вместо него.

– Если я верно помню, именно вы вынудили нас покинуть Оввельс. Нет?

– Нет, – твёрдо отвечает он. – Я нанёс положенный визит, чтобы официально огласить жалобу, но никаких других мер предпринимать не собирался. А вот теперь – собираюсь, но в ином направлении. Чтобы приблизить следующую главу, как я уже сказал.

– Забавно, что вы считаете, будто тут нужна следующая глава. Я, по-моему, застряла в этой.

– Может быть, и так. А может быть, и нет. – Он подаётся вперёд. – Как вы знаете, наша семья регулярно ведёт дела с торговцем тканями, Унгером Бииксом. Там, кажется, мой племянник впервые и встретил вас? Мы посещаем его лавку несколько раз в год. И Унгер не раз вполголоса выражал надежду, что вам когда-нибудь пригодятся его советы.

– Мне кажется, это было не его дело. И вообще, я их не помню.

– А я помню. Он считал, что вы могли бы сдать вступительные экзамены в Университет города Шиз. Он полагал, что, несмотря на отсутствие регулярного школьного образования, у вас пытливый и цепкий ум. Учёба могла бы помочь вам вырваться из узких рамок семейных ожиданий. Он не раз говорил мне об этом – и всегда с сожалением. Мне было бы приятно по возвращении сказать ему, что я встретил вас в Кхойре и поговорил об этом с вами. Я здесь всего на несколько дней, но могу навести для вас справки.

– Отец не одобрит. Да и семье без меня не обойтись.

– Не берите на себя лишнего. – Тон его по-прежнему доброжелательный, но он как будто не согласен с её мыслью. – Вы думаете, что знаете других людей лучше, чем себя? Мне кажется, навряд ли. Дайте им шанс удивить вас.

Так Эльфи позволяет этому важному господину пойти с ней домой. Их съёмные комнаты над конюшней недалеко, да к тому же пока не стемнело. Само собой, думает она, отец выставит незваного гостя вон, оскорбившись вмешательством постороннего, да ещё и иноплеменника.

Но Фрекс не спешит выгонять квадлингского вельможу. Как бы он ни терзался из-за своего вынужденного бегства из Оввельса, в итоге это привело его к достижению давней цели: к исповеди. А может, его просто подкупает, что знатный человек при должности, пользующийся уважением на родине, вообще удостоил его визитом.

Парииси Менгаал отказывается от приглашения разделить пшённую похлёбку, но соглашается на крохотный стаканчик благоуханной наливки – из потайного запаса няни, о существовании которого никто прежде и не подозревал.

Фрекс соглашается выслушать гостя: тот излагает своё предложение, отдельно подчёркивая, что готов помочь. Парииси Менгаал рассказывает: поскольку Кхойре, даже будучи отдалённым захолустьем в беднейшей части страны, столица своей провинции, то далёкий Университет Шиза открыл здесь контору в торговом квартале. Прямо в этом городе.

Эльфаба не уверена, что хочет воспользоваться этим предложением, даже когда Несса заявляет, что с радостью сдала бы вступительные экзамены. Но всё же огрызается на сестру:

– Он со мной говорить пришёл.

– Разумеется, дело непростое и требует особой осторожности, – говорит гость Фрексу. – Ваша дочь – простая деревенская девушка. В большом городе её многое поразит и озадачит. Многие учащиеся – родом из знатных семей…

– Эльфи – Вторая Наследница Троппов, – фыркает Фрекс, смерив неопрятно одетую старшую дочь неодобрительным взглядом. – Хотя ей бы не помешало привить немного утончённости. После смерти её матери некому было учить её держаться должным образом. Я беспокоюсь за её манеры.

– Колледжи для девушек и юношей отдельные, – продолжает Парииси Менгаал. – Надзор строгий, так что не стоит слишком беспокоиться. Но всё равно это будет определённым испытанием. Там совсем другое общество, много разных людей со всей страны Оз. Я так понимаю, среди преподавателей встречаются даже Животные. К этому тоже нужно привыкнуть.

– Животные? – мгновенно оживляется Эльфи, даже не пытаясь скрыть свой интерес. – Животные с высшим образованием – и мне нужно будет с ними… разговаривать?

– Пусть это вас не волнует, – отмахивается гость. – Похоже, практика найма Животных на профессорские и исследовательские должности идёт на убыль. Вы, можно сказать, в безопасности.

Эльфи выпрямляется и расправляет плечи.

– Хорошо. Если вы сможете устроить это… собеседование, я согласна. То есть… если отец позволит.

Она переводит взгляд на Фрекса.

– Я не претендую на право позволять, – неожиданно сознаётся он. – Ты ещё не совсем взрослая, Эльфи, но ты, безусловно, не маленькая. Ты мне ничем не обязана. За эти шестнадцать лет мне удалось разве что сохранить тебе жизнь.

По какой-то причине это высказывание отца уязвляет её особенно жестоко. Эльфи сама не может понять, почему эти слова так остро её ранят. Хоть чем-то она наверняка ему обязана?..

А может, и нет. Пока неясно. Возможно, ответа не существует. Или, быть может, это просто не имеет значения.

58

Сидя ранним утром в тихом, почти пустом экзаменационном зале, Эльфаба размышляет о том, как же она тут оказалась. Наблюдатель от университета с лёгкой угрозой глядит на неё через всю комнату.

– Что? – переспрашивает Эльфаба.

– Я сказал, можно начинать. Время работы ограничено. Ты боишься начать?

– Нет, – отвечает она. На кончике карандаша трепещет вся её жизнь. – Я просто задумалась.

Она опускает голову и приступает к ответу на первый вопрос.

59

Это почти всё, что я могу рассказать.

Что дальше? Волокита, приготовления, прощания, выяснения, подсчёт расходов. Бесконечная череда узлов, которые необходимо распутать и завязать заново. Таком образом проходит ещё несколько месяцев до дня отъезда.

Няня остаётся в Кхойре с Нессой и Панци. Несса вне себя от зависти, у няни то и дело глаза на мокром месте, а Панци бесится, устав от постоянной суеты. Эльфаба же в основном топает по двору в новых крепких кожаных сапогах, какие носят шахтёры. Разнашивает их. Кто за что платит – она толком не знает и не пытается узнать. Может, есть какие-то стипендии для бедных студентов. Или Парииси Менгаал, который наведывался к ним ещё пару раз, внёс часть платы за обучение в память о племяннике. А может, Унгер Биикс обналичил те зеленные жемчужины Парииси Тоора, которые когда-то отдала ему Эльфи. Неважно. С оплатой всё как-то решилось, и Эльфабу это больше не тревожит. Деньги в целом не особенно её занимают – она не радуется, когда они есть, и не огорчается, когда их мало. Было бы о чём беспокоиться.

В свой последний визит перед её отъездом Парииси Менгаал вручает ей подарок на удачу: зеленную жемчужину, снабжённую крючком, чтобы носить в ухе. Она принадлежала Парииси Тоору. Некий символ дружбы.

Манеры Эльфи уже улучшились достаточно, чтобы она своевременно сказала спасибо – пока её не сочли невеждой, грубой, как мускусная капуста, и не отобрали стипендию, обидевшись на неблагодарность. Но после ухода дяди Тоора она идёт к реке и запускает украшение в небо, избавляя себя от необходимости бережно хранить вещественную память о дружбе. Жемчужина описывает в воздухе чёткую сверкающую дугу и погружается на дно, туда, где когда-то выросла. Эльфи не жаждет ничьей дружбы и тем паче не желает никаких обязательств, налагаемых привязанностью.

Прошлое сулит нам только одно: оно нас покинет. Оставит сиротами. Если мы не покинем его первыми.

В день отъезда няня сама не своя – сыплет слезливыми наставлениями, молитвами к Лурлине, предостережениями, обещаниями и мрачными предсказаниями. Наконец она набрасывает себе фартук на голову, заглушая этот бурный поток, – весьма кстати, потому что Эльфи уже собралась сделать то же самое.

Панци не показывается – где-то прячется; возможно, вообще сбегает из дома на весь день. Эльфи его не винит: в конце концов, она бросает его тут. На его месте она бы чувствовала себя так же скверно. Наверное.

Но Несса здесь. Босоногая Несса появляется перед сестрой, выйдя в полосу света от окна. Пар конского навоза с конюшен внизу окутывает её – и чудесным образом лишается зловония. С болью в сердце Эльфи думает: может, так и проявляется святость – разрушает естественные свойства мира.

– Предполагается, что я должна сделать тебе подарок, – говорит Несса нарочито торжественным голосом, – но у меня нет ничего, кроме моих ран.

– Вот только этого мне не хватало, – отвечает Эльфи, не успев прикусить язык.

– Ран в моём сердце, – поясняет Несса.

– А. – За окном бьют башенные часы. – Ну ничего. Я всё равно не знаю, что делать с такими вещами. Зато у меня кое-что есть для тебя.

Она запускает руку в карман дорожного передника и вытаскивает маленький камень, удобно ложащийся на ладонь: идеально гладкий, похожий на чёрное яйцо.

– Я как-то раз нашла его на берегу лагуны. Ничего не напоминает?

– А должен?

– Чёрный камешек из воды, который мы превратили за ночь в болотную сливу. Заклятием – ну или даже не заклятием. Ты не помнишь? Или тебе было слишком мало лет?

– Мне не во что его взять, – напоминает Несса сестре. – Или ты хочешь засунуть его мне в горло, чтобы я перестала молиться за тебя?

– Несса, сколько бы молитв ты на меня не тратила, я отношусь к этому спокойно. Правда. Нет, этот камень – видишь, он вроде бы бездвижен, но в то же время полон, ну… возможностей. Он о том, что ты всё ещё можешь заколдовать что угодно в своей жизни.

– Ты же знаешь, я не приветствую…

– Я не про колдовские заклятья. Я имею в виду перемены. Ты можешь поступить по моему примеру – или какому-нибудь другому. Сбежать отсюда, когда придёт твой черёд. Превратить простой чёрный камень в нечто съедобное, даже вкусное – как та болотная слива. Не знаю. Это символ. Понимаешь? Я думала, ты вспомнишь.

Несса улыбается бледной, водянисто-неверной улыбкой – на глаза ей наворачиваются непрошенные слёзы.

– Неважно, что я была слишком мала, чтобы запомнить. Ты сделала это для меня. Ты заботилась обо мне. Это я помню и безо всяких символов.

Эльфи всё равно кладёт камень на подоконник. Она бы взяла Нессу за руки, если бы… если бы. Вместо этого она одной рукой обнимает сестру за талию. Но это не полноценное объятие: они просто молча качаются взад-вперёд перед окном, в полосу света и обратно. Две параллельные тени на половицах.

То, что я расскажу дальше, по большей части всего лишь догадки.

Фрекс и Эльфаба поедут в Шиз экипажем: по сельскому тракту, который делает крюк на запад, в обход столицы Страны Оз. Фрекс заявит, что не желает подвергать юную дочь опасности угодить в сеть соблазнов Изумрудного города. Может быть, это проявление благоразумия, но сама Эльфаба сочтёт, что отец избегает осознания собственной безвестности в городе большем, чем Кхойре, где он, как манникинец, снова сделается для всех незваным чужеземцем.

Столица. Возможно, однажды Эльфаба поедет туда. Одна.

Но пока что, спустя десять или даже более дней путешествия в молчании – всё это время Фрекс молится в углу, а Эльфаба пытается читать книги из рекомендованного университетом списка, – их некрашеная сельская двуколка с наёмной лошадью наконец доберётся до места. Шиз окажется бойким городом, бодрым и солнечным. С сухим климатом – непривычным для Эльфабы, выросшей в сырости. У высоких деревьев будут раскидистые кроны, а листва – более густая, частая и мелкая. Ветви, скорее всего, будет шевелить ветер – сухой, а не влажный, – наполняя воздух шумом.

Поскольку Университет Шиза заранее разослал инструкции, как найти зал приветственной церемонии, то растерянный возница, попетляв по городским бульварам и переулкам, всё же его отыщет. Это окажется квадратное здание с помпезным гранитным фасадом: оно угрожающе нависает над узкой полосой газона, усеянной ярко-красными и жёлтыми листьями. Эльфабу осенит нечастый для неё проблеск метафорического мышления: «Если даже зелёные деревья могут менять цвет, – подумает она, – может, и я смогу».

Отец поможет ей сойти с повозки – привычным движением, ведь ему постоянно приходится поддерживать младшую дочь. Плакать Эльфаба не станет, но он несколько раз шумно высморкается. Достанет её сумки. Он разрешил Эльфабе взять старый материнский саквояж, в котором некогда хранились вещи Мелены. А ещё овальное зеркало. Вещи давно уже раздали, но зеркало покоится на дне – под аккуратно сложенной одеждой, бумагами и собственными книгами Эльфабы.

– Не тоскуй в одиночестве, – скажет отец. – Если у тебя всё получится, может быть, со временем я смогу отправить сюда и Нессарозу. Ты будешь писать нам?

Эльфи оглядится по сторонам. Вот собираются неподалёку другие студентки колледжа. Вот стоят на мостовой трое солидных пожилых мужчин в тёмных академических мантиях, и – пресвятая Лурлина! – некто вроде Козла, вставшего на задние ноги, ведёт беседу с пышно одетой Обезьяной. Все они повернутся посмотреть на неё – как ей покажется, с холодным скепсисом. «Ничего не выйдет. Надо вернуться в повозку – и домой, в болота». Она почти потянется к руке отца.

Пятеро профессоров – если это действительно профессора – будут вынуждены прервать пристальное наблюдение за зелёной девушкой из-за прибытия ещё одной кареты. Преподаватели развернутся в ту сторону, заслоняя Эльфи обзор. Она не сможет ничего разглядеть, только почувствует некое золотистое мерцающее присутствие: с подножки кареты спустится студентка с переливчатым голосом. Она сразу же защебечет, словно восхищаясь собственной расторопностью: «Ну вот я и здесь! Сама добралась, прямо от станции, доктор, вы только представьте!» Всеобщее внимание к этой блестящей новенькой неприятно, но в то же даёт Эльфи возможность глубоко вздохнуть и собраться с духом.

Она отворачивает острый подбородок от других новоприбывших. На это у неё ещё будет время.

– Ну что за глупости, отец. Конечно, я буду вам писать.

– Совет напоследок.

– Нет. Спасибо, но нет. Ты научил меня всему, чему мог. Я этого не забуду. Но я здесь затем, чтобы научиться чему-нибудь ещё.

Она отступит на шаг. Она не станет целовать его или обнимать, но, думаю, всё же слегка коснётся его предплечья. Фрекс будет наблюдать, как она шагает по каменным плитам к ступеням зала. Как она спешит – будто боится, что он передумает! В высоких сияющих окнах здания будет отражаться глазурная небесная синь с причудливыми тонкими полосками облаков. Небо чужой земли – которая сделается её землёй. Наверху она остановится, в своём неприметном тёмном дорожном платье – как и подобает дочери священника. Входные двери распахнутся перед ней. Она не станет оглядываться назад. Всё, что произойдёт дальше, – её история, не его. Поэтому он отвернётся, а она устремится вперёд.

Во всяком случае, так я это вижу. Но знаю ли я, что было на самом деле? Всё это лишь догадки. Умозаключение ненадёжных свидетелей этих суровых лет. Мы – влажный ветер джунглей, или зеркало ленивой реки, или стеклянный взор-шар для прорицаний, или полтер-Обезьянка. Мы лишь смотрим. Смотрим из тёмного прошлого на зелёный рассвет. Ждём, чем всё обернётся.