1

В воздухе дыхание войны – хотя сам он спокоен. Пахнет гнилью: отцвёл жасмин, созрела мускусная капуста. Квакают лягушки в болотной осоке. Вдалеке, выше по течению, басовито, недовольно ревёт невидимый буйвол. А с другой стороны, ещё дальше, еле слышно доносится гулкое «ток-ток-ток». Не дождь, нет – шуршание человеческих пальцев по тугим мембранам из кожи аллигатора. Можно решить, что это случайный, несвязный звук, – если не понимать, как он устроен, что означает. Ток-ток-ток – и рассвет уже подступает вплотную, точно запоздалая мысль.

Кто-то из семьи улавливает этот странный перестук. Большинство – нет. Отец погружён в молитву: глаза закрыты, пальцы перебирают чётки. Мать, обнажённая по пояс, занята утренним омовением. Над текучей водой стоит туман, испещрённый мошкарой, – в нём сверкают и исчезают крошечные точки.

Старшая девочка валяется на одеяле, расстеленном прямо на раскисшей земле. Уже не младенец: может влезть, куда захочет, может и побежать, если вдруг вспомнит, как бегать. Ей три года с хвостиком, может, четыре, – она уже большая. Хотя чаще всего она просто сидит, сосёт большой палец и глядит по сторонам: всякий раз, когда родителям не до неё, – то есть почти всегда. С важным видом, будто следит за порядком в мире, – но на деле это просто обычное любопытство ребёнка.

Некоторые дети растут наблюдательнее других. Она – из таких. Эльфи, зовёт её няня. Эльфи, слезай оттуда. Эльфи, следи за языком. Эльфи, ну-ка вынь палец! Эльфи.

Зелёное дитя в мире, полном зелени. Возможно, зелёный цвет для неё вовсе не видим – как невидимы понятия времени, силы тяжести, справедливости. Она всего лишь ребёнок на одеяле. В дымке проглядывает алое солнце, словно кровь из раны проступает сквозь марлю. Девочка слышит плеск вёсел далёкого каноэ – ниже по реке. На атласной окантовке простого одеяла, хлопковой площадки для игр, встречаются два жука, но, будучи из разных насекомых общин, проходят мимо, не признавая друг друга. Один из них – цвета свежесрубленного бамбука, другой – блестяще-чёрный.

Мать. Отец. Ребёнок. Няня. И ещё носильщики с проводниками.

Что-то выделяет этот день из болотистой трясины прочих. Девочка слышит чей-то вскрик – над водой разносится человеческий крик испуга. Будто кто-то столкнулся с немыслимым потрясением посреди этого безмятежного утра.

Отец крепче сжимает чётки и зажмуривает глаза. Мать прикрывает шалью одну грудь – только одну; даже в такое опасное утро может оказаться кстати нотка соблазна. Подошедшая няня усаживается на корточки на дальнем краю Эльфиного одеяла. Находит её руку и берёт в свою – без слов. Скорее для собственного спокойствия, чем ради блага девочки: Эльфи не из тех детей, что нуждаются в утешительных жестах.

Война витает в воздухе. И Эльфи улавливает это – хотя ей пока неизвестно, что такое война. Она вытаскивает палец изо рта и вытирает о мягкое, затёртое одеяло.

Няня говорит:

– Ой, да это, наверное, горлица курлычет. Похоже, правда?

Ложь. О том, как якобы звучит покой. Если нечто спокойное вообще имеет звук, если бывает на свете – покой. Эльфи поднимает глаза на няню, но не отвечает ей, держа свои мысли при себе. Впрочем, это преувеличение – у Эльфи пока нет таких мыслей, которые можно держать при себе. Лишь много позже ей предстоит осознать, как скверно няня умела притворяться.

Чёрный жук заинтересовался розовой ниткой, торчащей из одеяла. Эльфи следит за ним.

– У, мерзость, – фыркает няня и смахивает букашку прочь. – Всё это место. И эти жуки. Мелена, оденься наконец. Даже в глуши не терпят потаскух.

Ничего из сказанного, каким оно было взаправду, Эльфи не запомнит. Сама она, если верить семейной легенде, начала говорить с опозданием. Но чем ещё ей осмыслить самое начало всего? Только словами. Только словами – и пульсирующим чувством угрозы этого жестокого мира.

2

Ах да, зубы… Долгое время ходил слушок, что Эльфи родилась со змеиными клыками. Если так – может, именно поэтому её мать взяла с собой в миссию в Край Квадлингов няню: выкормить новорождённую так же, как когда-то Эльфи. Кто-то же должен. Хотя у младшей – розовые, мягкие, совершенно обычные дёсны, и зубки начали прорезаться аккуратные, правильной формы, словно крошечные жемчужины.

Мелена всегда хорошо умела оценивать, чем располагает, – особенно теперь, когда весь её капитал свёлся к остаткам личной привлекательности. Из прочего сохранилась пара нарядных платьев да пышные формы – свидетельства былого общественного статуса в иных кругах, например в Колвен-Граундс, в доме её детства в Манникине. Положим, вот уже четыре года Мелена живёт без всякой опеки со стороны семьи – но всё же стоит учитывать и прошлое. Воспитание из неё не выветрилось. Манеры. Осанка. Уверенность, которую даёт порода. Но к чему всё это здесь? Когда на неё накатывает тень уныния, ей кажется, что теперь у неё осталась разве что роскошная грудь. И больше ничего.

Эльфи не помнит, чтобы когда-то в её недоброй улыбке прятались острые клыки. Постоянные зубы выросли у неё неестественно рано, но вид у них вполне обычный. Молочные, когда начали шататься, она выдёргивала сама – возможно, просто никто не решался сунуть руку ей в рот. Но этого она тоже не помнит.

Няня всё твердила: «Не целуй малютку, Эльфи. А то испугается». Да, точно. Ещё есть малютка в пелёнках, малютка в тканевой перевязи, подвешенной к ветке моховой пальмы. Скоро ей будет два года, но растёт она медленно. Крохотная, недвижная, точь-в-точь как спящие новорождённые. Комочек трогательной тишины под москитной сеткой.

– Ягуары не любят запах плодов моховой пальмы, – говорит няня. – Так что ей там безопасно. А обезьяны не умеют развязывать узлы – не доберутся до неё. Ты о ней не волнуйся.

Но дело вовсе не в волнении. Эльфи подумывает перегрызть верёвки: возможно, смутно припоминая свои острые молочные зубы. Тогда это надоедливое существо смогут похитить вороватые обезьяны – те ведь утаскивают всё, что не привязано или не спрятано в клетку.

3

Сестрёнка в люльке на дереве. Рот, полный бритвенно-острых зубов – уже обратившийся в воспоминание. Опасность, сквозящая в утреннем болотном воздухе. Отец в подготовке к встрече с местными язычниками. Мать: рассеянная, обманутая и обиженная, – она сама уже не может вспомнить, ради чего променяла уютное родовое гнёздышко на своё несчастливое материнство в плесневелом Краю Квадлингов. Няня, чьё единственное достоинство – что здесь её некем заменить. Мир за пределами одеяла. Зелень стекает с зелёных ветвей. Крикливые птицы. Безмолвные змеи. Миллиарды дел маленького народца насекомых. Крик в тумане, странная тишина. День начался – и пошёл своим неизбежным чередом.

– Да они, видать, и не слышали, – бормочет няня, кивая на Фрекса и Мелену: он молится, она прихорашивается. Няня пытается притянуть зелёную девочку поближе, но Эльфи не выносит избыточных ласк.

А отец в тот момент ещё был с ними? Или уже ушёл на встречу со старейшинами какого-нибудь племени? А мать – что с ней? Нет, она точно с ним не пошла. Миссионерство её не интересует. Может, это няня куда-то её увела. Может, это вообще было в разные дни. Стоит запомнить одно утро – и все прочие стираются из памяти. Поймаешь отблеск солнца на одном камушке в русле реки – и уже не видишь остальные, хотя все они там, рядом, теснятся вплотную друг к дружке.

Под деревом лежит нечто вроде большого блюда, в две трети роста Эльфи. Жёлтый металл, как будто кованый, лёгкий и прочный. Вогнутое блюдо с покатыми краями, как для еды с подливой. Поднять – не так уж трудно. Пристало к траве: отрывается с чмокающим звуком. Его можно приподнять – и снова бросить, приподнять – бросить, и тогда весь мир стучит вместе с ним, вот так: клоп-клоп-клоп.

Девочка толкает блюдо – посмотреть, покатится ли, – и оно действительно катится вниз по склону. Крутится всё быстрее, описывая сужающиеся круги, и с громким металлическим лязгом ударяется оземь. Кто-то из взрослых недовольно прикрикивает на неё.

Но кто – если на Эльфи почти не обращают внимания? Отец – Фрекс, Фрекспар, урождённый Фрексиспар Тоуг; пастор, папа, – словом, отец редко отвлекается от молитв. Можно пересчитать по пальцам, сколько он говорил со старшей дочерью вплоть до смерти её матери. Значит, это вряд ли он. Может, в тот момент его вообще не было поблизости. А Мелена Тропп тем более не стала бы встревоженно кудахтать. Мелена – не наседка, скорее, курица, что не заботится о своих цыплятах.

Эльфи одна. Одна-одинёшенька на диком берегу.

Скорее всего, это няня: её каркающий скрипучий голос точно вздорный крик острохвостой сойки. Фоновый шум.

Или нет, ведь порой в их путешествующем отряде мелькают и другие люди. Есть местный проводник по имени Северин – почти мальчишка или немногим старше, но хорошо знает окрестности. И его товарищ – который берётся за второе весло, когда отца отвозят на лодке читать проповедь в очередном болоте. Этот парень вечно жуёт каких-то жуков, от которых зубы становятся угольно-чёрными. Эльфи прячет собственную улыбку, поджимает губы, чтобы не вызвать у него ответной.

А ещё есть Буззи. На деле зовут её иначе, но так её имя на куаати звучит для ушей манникинцев. Буззи, странствующая повариха. Она присоединяется к группе миссионеров, когда ей вздумается, и пропадает, когда ей всё надоест. Эльфи не знает и не узнает, была Буззи двадцатью годами младше няни или, наоборот, старше. Ребёнку ещё неведомо, что такое возраст. И что значит – взрослеть.

Но да, и она тогда была с ними, их Буззи. И была весьма заметна среди других: даже спустя десятилетия Эльфи могла бы нарисовать её портрет, если бы умела достоверно изображать вещи пером и чернилами. Лоб у Буззи высокий, блестящие волосы гладко зачёсаны назад и стянуты лентой из болотного тальника. Верхняя губа выпячена, один уголок то язвительно приподнимается, то опускается вниз: будто однажды повариха переусердствовала с приправами, попробовала свою стряпню и скривилась навечно. Воспоминания Эльфи о Буззи теплее, чем о многих других. Возможно, даже куаати – язык квадлингов – она в то время понимала хуже, чем особый язык Буззи. Туземный буззинский диалект.

Люди при их отряде появляются и исчезают. В пьесе их обозначили бы как «рыбак», «провидица», «дама с пряностями», «главарь», «рукодельный кружок». Без имён. Проходные роли. Но Буззи – фигура постоянная. Как и Северин с напарником, тем, что с угольной улыбкой, – ах да, его зовут Снэппер, точно. И няня. И, конечно, сама Эльфи и её родители, Фрекс и Мелена. Больше никого важного. Разве что вдруг раздастся тонкий прерывистый плач надоедливого ребёнка. Эльфи часто забывает о ней – о той, кто висит на дереве. Её зовут Нессароза. Красивое имя для такого жалкого огрызка младенца.

4

Утренняя Мелена – возможно, даже не в то утро, о котором идёт речь. Все их дни начинаются одинаково: на берегу у воды, куда бы ни переместился лагерь вдоль реки. На этом этапе миссионерской кампании они не предпринимают обременительных вылазок в глубь суши. Рыбы в реке довольно – как и болотных жителей на проплывающих мимо лодках. Так что для мужа Мелены это самое удобное место, чтобы забрасывать сети веры и улавливать души.

А ещё по реке можно будет отступить в случае недовольства местных. Хотя пока что прибегать к таким мерам не требовалось. Мелена и Фрекс убедились, что квадлинги – народ мирный. Защищаются только от ягуаров, болотных шакалов и прочих хищников. Если квадлинги кого невзлюбили, то постараются криками отогнать его от поселения. Самое суровое наказание у них – короткое, но унизительное заключение в бамбуковых клетках. Тем не менее благоразумная манникинская миссия держит каноэ наготове – на случай, если гостеприимство квадлингов сойдёт на нет.

Каноэ для экстренного отступления и ещё кое-какие средства обороны, включая Щит Веры – настоящий щит из бледной чеканной бронзы. Подарок от нескольких епископов, счастливо избежавших этой трудной миссии в качестве личного призвания. Щит считается священной реликвией, чеканный узор на нём слепит глаза. Но предполагается, что его можно применить в деле: он может укрыть мать с двумя маленькими детьми, если все трое прижмутся друг к другу вплотную.

Возможно, эта полоса чёрного переливчатого водяного шёлка и есть основная река – она так и называется, Бегущая Вода. А может, и нет. В этой местности Край Квадлингов прорезан десятками рукавов реки – широких и едва заметных, впадающих в Бегущую Воду и вытекающих из неё, сплетающихся и расходящихся снова: так часто, что их невозможно нанести на карту. Даже местные не дают названий этим многочисленным потокам. Ориентируются по врождённому наитию.

Мелена не вполне разобралась, как муж отнёсся к её возвращению из Колвен-Граундс в прошлом году: с увечной новорождённой на руках и с няней, чтобы ухаживать за ребёнком. Колвен-Граундс, её родовое гнездо, театральные подмостки для драмы о рождении и смерти, – прощай навек, сентиментальный хлам. Она сама не заговаривала об этом, и муж также не спешил делиться с ней своими мрачными размышлениями. Впрочем, Мелене всегда слабо удавалось представить, что творится в голове у других людей. Тем более она не бралась предполагать, что именно когда-нибудь станет думать о происходящем её здоровый первенец. А младшая, как ей тогда казалось, и не проживёт столько, чтобы успеть хоть что-то подумать. Мелена плохо умела заглядывать внутрь себя, оттого её саму повергала в замешательство цепочка событий, что привела её в это изгнание, в эту Лягушачью Ссылку, к полному исходу из собственной известной и понятной жизни.

Она уходила из дома дважды. Первый раз – сбежав с Фрексом в глухую провинцию Венд-Хардингс в Манникине, где и родилась Эльфи. В стране овечьего дерьма. Потом, после возвращения в родовое поместье на время рождения второй дочери, она умудрилась сбежать ещё раз.

Последний раз, хотя пока это никому не известно – Мелена ещё жива.

Родня всегда её порицала, и по-своему Мелена могла понять их. Но, допустим, она вечно стреляет глазами, – и где в этом преступление? Разве другие не таят пару невинных маленьких грешков за светской улыбкой и парадными туфлями? А тоска и одиночество – и вовсе не грех, решает она, куда дольше необходимого растягивая публичное купание в эффектной полуобнажённой позе. Да, ей хотелось бы, чтобы кто-то её увидел. Мужчина. И что такого?

Да, у неё есть муж. Разумеется, семья выступила против её выбора: патетически религиозный человек, да к тому же абсолютно без будущего! Владыка Манникина, Меленин дед, всегда желал внучке лучшей партии, нежели какой-то странствующий проповедник.

Фрекспар Благочестивый. Высокий мужчина – особенно на фоне других манникинцев, выходцев из старых фермерских семей: коренастых, широкоплечих, подбородок не выше четырёх футов над землёй. Но Фрекс – совсем другое дело: высоченный, как стремянка или плодосборник для яблок. Мелена вцепилась в него больше от острой радости шокировать родителей и деда, чем от любви. Но это она осознала во время их первой совместной миссии в браке, когда Фрекса отправили в Венд-Хардингс – каменистую глушь на окраине Манникина.

Однако она гордится собственной верностью. Это, конечно, верность лишь в её понимании, особая добродетель, скроенная по её мерке. Она всегда была не прочь завести интрижку – если кто-то её заинтересует. В любом обществе она выступала в роли той роковой красавицы, что хуже занозы.

Но жизнь в Венд-Хардингс, даже до появления на свет зелёного отродья, закалила её волю. Она держится – вот уж чего не отнять у горделивой Мелены Тропп, так это умения держаться. Другая бы на её месте сбежала обратно к семье, исчезла среди ночи, оставив ущербное дитя на попечение других. Например, отца ребёнка, если только он способен… Но Фрекс однозначно не способен. Нет, Мелена постаралась взять себя в руки и оценить ситуацию с точки зрения морали. И пришла к следующему выводу: пусть даже она не способна принудить себя баюкать убогого младенца и фальшиво сюсюкаться с ним – но ей под силу оставаться на посту. На посту жены миссионера.

Первые несколько лет с малышкой Эльфабой оказались настоящим испытанием. Единственной колыбельной служило блеяние овец. Няню было трудно убедить остаться; она навещала их и сбегала обратно. Её предупредили, что хотя бы полслова об особенностях Эльфи, оброненные в Колвен-Граундс, обернутся немедленным увольнением – без выходного пособия. Няня условие соблюдала. Держала язык за зубами, хоть и пребывание её в Венд-Хардингс в первые годы было весьма ограниченным по времени. Для семьи Мелены Эльфи оставалась секретом – по крайней мере, подробности её облика.

Мелена сохранит совсем другие воспоминания о сегодняшнем дне на берегу безымянного маслянисто-зелёного рукава реки, где-то в глуши за Кхойре, столицей провинции. Но вот она застыла в статичной позе – так насладимся её видом ещё пару мгновений. Вот она: левая рука поднята, губка скользит вниз от локтя к обнажённой груди. Уверенная грация, гладкая сливочная кожа. Идеальная красота – мишень для взглядов.

Может, всё это сводится к тому, что она до безумия тщеславна. А может, она лишь кажется такой, такой её видят другие. Чьё это вообще воспоминание? Похоже, самой реки.

5

Кто-то принёс няне какую-то штуку. Плошку с нитками – починить чепец? Или миску похлёбки из улиток – горячей, маслянистой? Кто-то что-то принёс няне. И поставил на складной табурет.

Кто-то – это Буззи, но сейчас она хлопочет в кухонной палатке. Чует ли она приближение чего-то недоброго – неясно. А что насчёт Мелены? Или Фрекса? Возможно, священник уже ушёл. А если няня и встревожилась, то виду не подала – торопливо убралась искать щипчики, чтобы вытащить занозу из большого пальца. Остальные заняты своими взрослыми делами – кто чем.

А может, вся тревога Эльфабы – это лишь настроение реки. Будто в тумане прячется беда – о которой и предупреждал тот испуганный крик, долгий гласный, захлебнувшийся воздухом.

Сбросив на землю всё, что стояло на сиденье, Эльфи забирает табуретку. Она лёгкая, её можно унести. С табуреткой девочка идёт к дереву, на ветвях которого висит младенец. Пожалуй, не очень верно называть Нессу младенцем, но у неё задержка в росте – так это вроде бы называется, – поэтому за последний год она почти не выросла. Двигаться сама по себе она не может, так что играть с ней неинтересно. Она – как обломок детства, отпавшая деталь. Эльфи тычет в неё снизу половником – чашей, чтобы не навредить ей, но вызвать плач, смех или хоть какое-то движение. Дитя еле слышно что-то бормочет. Стоическое существо. Как же это утомляет. Все только и делают, что с ней возятся: ведь она ничего не умеет, кроме как пачкать пелёнки. Суетятся. Держат её на руках, потому что сама она никак не держится – даже сидя. Может только глазеть с укором. Иногда – что-то бестолково лепетать. К её щиколотке привязана сахарная пустышка. Здоровый ребёнок мог бы запутаться в шнурке, задохнуться, но эта просто не дотянется: она даже перевернуться не сможет. Бездвижный комочек. Как пробка: куда воткнут, там и останется.

Эльфи кажется, что это существо подаёт какие-то сигналы. Торопливые, сбивчивые слоги все взрослые считают пустым лепетом. Но Эльфи всё понимает. Младенец пытается колдовским бормотанием сделать себя цельным. Здоровым. Нужным. Достойным любви. Но ничего не выйдет, увы. Какая жалость.

Про Эльфи всё твердят – перерастёт, изменится, ещё не вечер. Позже она поймёт: её день за днём сажали на берегу реки, на солнцепёке, надеясь солнечным светом отбелить её кожу, точно застиранные простыни. А вот насчёт младенца никто и не заикается о чуде. Та не будет ходить. Не сможет держать равновесие. Не станет сильнее – потому что в этом тельце некуда вместиться силе.

Может, они из жалости не дают ей ложной надежды. А может, просто не верят, что она доживёт до следующего дня рождения. Или такие низкие ожидания от Нессы должны как раз подтолкнуть её – взять да и доказать обратное.

Девочка бросает половник. Будь она выше на пару дюймов – вот тогда бы она… она могла бы… Вокруг никого. Северин и Снэппер, пошушукавшись у воды, крадутся куда-то на полусогнутых. Вот Северин уже по пояс в рогозе, что-то ухает на своём тайном языке, а потом приставляет ладонь к уху, будто ловит эхо. Все заняты. Эльфи легко пробраться в боковую палатку, где отец обычно репетирует свои речи для паствы. Она утаскивает одну из его тяжёлых глупых книг. Пробует нести её на голове – как Буззи иногда носит Нессарозу. Выравнивает том, удерживая равновесие.

Она ковыляет назад через весь лагерь. С грохотом шлёпает книгу на плоское сиденье табуретки. Карабкается наверх сама.

Знание и впрямь возвышает. Толстенный фолиант даёт нужную высоту.

Эльфи подталкивает младенца снизу, как до этого половником, только теперь обеими руками, чтобы вытащить из подвеса наружу. Сестрёнка соскальзывает из сетки вниз, в руки Эльфи, тихонько хихикая, – ей кажется, что с ней происходит приключение. Нессароза редко улыбается сестре, так что если бы та была способна на раскаяние – это был бы самый подходящий момент. Но Эльфи полна решимости – если уж что-то надумает, то не свернёт. Даже если надумает дурное.

Она берёт Нессу себе под мышку, прижимая к бедру, лицом вниз, ножками вверх. Как пойманную рыбу, внезапно извлечённую на воздух. Малышка слегка брыкается. Эльфи мчится с ней с горки, словно обезьянка с украденным лакомством. Куда же её девать?

6

Теперь о Фрексе. С мужчинами и в лучшие времена трудно: не поймёшь, о чём они думают и думают ли вообще. Вот он: Благочестивый Фрекспар, до самозабвения влюблённый в своё высокое призвание, равно как и в свои дерзкие притязания на Мелену Тропп, любимицу своего деда, достопочтенного Владыки Троппа, высочайшего из аристократов Манникина.

Притязания? Да это было почти похищение. Этот сюжет сделал бы честь любой оперетте. Фрексиспар Тоуг происходил из захудалой ветви клана Тоугов, обосновавшихся на склонах Пертских холмов. (Сплошной яблочный уксус – и это сразу чувствовалось.) Следовательно, Фрекспар приходился родственником более зажиточным Тоугам, ненадёжно осевшим по соседству с Колвен-Граундс. Однажды набожный юный Фрекс отправился на поклон к богатеньким родственникам, в надежде выпросить у них дотацию – на целый год миссионерства в Венд-Хардингс. Мольбы не возымели действия: Тоуги из Колвен-Граундс не желали вкладываться в глупости, не повышающие их статус в обществе.

Но Фрекс как раз гостил у них, когда пришло приглашение – на ежегодный бал в пользу местной богадельни. Не присоединиться ли Фрексу к кузенам? Почему бы и нет. Комедия, да и только, подумал он, но всё же отряхнул парадный наряд: у него уже вырисовывался план.

Потому что, разумеется, вся знать обязательно появляется на благотворительных балах.

И правда – хозяином вечера выступал Владыка Тропп собственной персоной, во всём блеске своей владыческой тропповости. Ведь земли Колвен-Граундс, в конце концов, относились к его владениям. Он был живым символом всех местных титулованных толстосумов – увешанный орденскими лентами, в пенсне, в парике и в полнейшем недоумении. Леди Партра, его хитрая дочь и помощница, вела его под локоть через залы, обитые шёлком. Шёпотом подсказывала имена людей, которых старик знал уже десятилетиями, чтобы он мог сделать вид, будто узнаёт их в шеренге гостей, кланяющихся и бормочущих приветствия. Заверения в верности. Дань уважения. Вся эта обычная лицемерная дрянь.

Когда Фрекс приблизился, леди Партра прошептала отцу:

– Не знаю его, какой-то холуй. Но настроен серьёзно, будь начеку. – Она сморщила нос. – Из лавочников, не иначе.

Её муж, Роман, с радостью воспользовавшись возможностью улизнуть и избежать тем самым обилия церемоний, болтался во дворе, угощая морковкой подъезжающих лошадей.

По другую руку от Владыки Троппа его внучка, красавица Мелена, поправляла корсаж. Она получше устроила розу на плече, и три лепестка, точно капли крови, упали к её ногам. Фрекс это заметил. Позже он решит, что эти три лепестка означали трёх детей Мелены – каждый из них стал причиной скорби. У самой Мелены таких мыслей не возникнет: к моменту рождения третьего ребёнка она будет не в состоянии вспоминать о лепестках. Она умрёт немногим позже.

Первой улыбнулась леди Партра, поощряя гостя заговорить. Представить незнакомца отцу она не могла.

Владыка Тропп буркнул:

– А это ещё что?

Будто бродячая псина затесалась в очередь и ждёт разрешения подойти поближе.

Тут из-за спины Фрекса вмешался старший кузен Тоуг:

– С твоего позволения, кузен Фрекспар, я иду первым.

(Некоторые ханжи из их круга продолжали нарочито употреблять «ты» и «тебя» в наиболее архаичной форме – назидания ради.)

– А, – протянула леди Партра и вполголоса добавила отцу: – Торговец сахарной свёклой, Лотронний Тоуг, и какой-то его провинциальный родственник, судя по запаху.

– Зовите меня Фрекспар, – произнёс молодой человек с благочестивой, но от этого не менее белозубой улыбкой. Волосы у него были чуть длинноваты для удушливой жары, стоявшей в это время года. Он не стал терять времени даром и с ходу взял быка за рога. – Ваше превосходительство, если позволите, я хотел бы просить вашего покровительства.

– В каком же деле? – спросил старик, напрочь позабыв о тридцати гостях, выстроившихся в очередь за ним.

Леди Партра по-прежнему излучала напускную доброжелательность, но в её голосе прозвучали металлические нотки:

– Не время, молодой человек.

– Иного времени у меня не будет, – заявил Фрекс, и фраза показалась ему возвышенной и значительной, несмотря на то что слова он выбрал экспромтом.

– Пожалуйста, позвольте, я выслушаю ваше дело, – вступила Мелена.

И – о глупая леди Партра, о глупый старик – они позволили Мелене удалиться с этим неотёсанным, но статным и широкоплечим молодым человеком, с тонкими руками, с жаждой безвозмездного дара на лице.

Оба старших Троппа: и сам Владыка, и его любящая дочь, леди Партра, – и помыслить не могли, что прямо сейчас подарили этому охотнику за наживой наследницу рода.

Что увидела Мелена Тропп во Фрексе? Свободу. А что он увидел в ней – он, привыкший ценить духовные озарения превыше земных впечатлений? Заметил ли её взгляд искоса из-под густо накрашенных ресниц, её разгорающийся румянец? Но разве он мог не заметить её? Даже слепой иной раз видит истину.

Панорама небольшой комнаты, куда они удалились. Молодой проповедник напряжён и внушителен. Лучший из его нарядов (наряда более парадного у него просто нет) не может скрыть исходящего от кожи запаха сахарной свёклы – в строгой обстановке дома кузена Тоуга не водится душистых помад. Мелену это заводит, её ноздри раздуваются. И Фрекс вполне очевидно на это отзывается (а кто бы нет?). Они говорят о глубокой нужде. Говорят с воодушевлением – оба – и не замечают, что каждый подразумевает под «нуждой» нечто своё.

До конца недели Мелена успевает выхлопотать для Фрекса щедрое пожертвование – потому что Владыка Тропп решит, что проще заплатить молодому человеку, лишь бы тот убрался восвояси и больше не ошивался незваным гостем во дворе Колвен-Граундс.

Молодой человек уезжает прочь под покровом ночи. С деньгами. Вместе с ним уезжает и внучка достопочтенного Троппа. По чину Фрексу дозволено венчать пары, и он незамедлительно венчает себя с Меленой Тропп. Они отправляются в унылое, заросшее сорняками захолустье Венд-Хардингс. Земли к юго-западу от Колвен-Граундс, где за Тряпичными холмами начинается Край Квадлингов. Медовый месяц Фрекс и Мелена проводят в Венд-Хардингс. Переживают свои духовные озарения – какими бы они ни были – в Венд-Хардингс. Чёрствые трапезы, свинцовые сумерки. По мере того как Фрекс глубже погружается в сферу духовного, Мелена начинает всё более вольно трактовать понятие супружеской верности.

Один, другой. Путешественник-коммивояжёр. Пастух с диких холмов, поросших кустарником. Привлекательный стеклодув из Края Квадлингов, прибывший с юга, чтобы пожаловаться на беззакония, чинимые в его родном крае. Однако сперва он попадает под чары Мелены, а потом, возможно, и самого Фрекса. В современном понимании это можно назвать связью. Что ж, Фрекс хорош собой, если смириться с превосходством его призвания. Он умело пользуется своей мрачной аурой, чтобы привлекать кающихся и вытягивать из них грошовые подаяния. Затем этот Черепашье Сердце, провидец с рубиновых копей, затопленных водами Края Квадлингов, вспоминает о своей первоначальной миссии. Он покидает домик в деревне Раш-Маргинс и добирается, в конце концов, до Колвен-Граундс – где беднягу и убивают. Похоже, провидец из него был никудышный. Даже звучит как бред.

Эльфи к тому времени уже родилась. Появилась на свет, представьте себе, внутри часов. Часы венчал механический дракон с железными клыками, но об этом некому было узнать. Няня тогда ещё не приехала, Черепашье Сердце не успел ни появиться, ни исчезнуть, а о Буззи и подавно никто не слышал. Мелена лежала без сознания, нажевавшись пьянолиста для облегчения болей, а Фрекс и вовсе отсутствовал по делам служения.

Никто, кроме Эльфи, не знал о качающемся маятнике – о том, как он режет время на ленточки. А Эльфи… ну, может, она и родилась с бритвенно-острыми зубами во рту, но если в первую ночь на этой земле, помимо них, на неё снизошёл дар острого словца, она решила пока придержать его при себе.

7

Присутствие тех троих, чьи имена Эльфи запомнит, тоже весьма ощутимо. Они точно здесь. Буззи – странствующая повариха, Северин и Снэппер – проводники. Остальные как будто растворились в зарослях. Раз проводники на месте, значит, и отец где-то рядом – он никогда не выходит в плавание на каноэ один. Тогда где же он?

Снэппера она помнит лишь потому, что он всегда крутился рядом с Северином; если у него и были свои тайны, они останутся неизвестными. Над верхней губой у него виднеется тень будущих усов, словно в его роду некогда была капля крови жителей севера или запада. Полдела делает Северин, полдела – Снэппер. Родичи? Друзья? Или, может быть, просто случайные товарищи, подёнщики, нанятые на работном дворе в Кхойре.

В привычках Снэппера хихикать. Сидя на вёслах, он поёт – отпугивает змей и забавляет пассажиров. Песни, летящие сквозь кромешно чёрные зубы, – почти всё, что Эльфи о нём потом вспомнит.

Северин. Старший. Ведущий. Вот он. Лучше умеет перебираться по деревьям и путешествовать по воде, чем ходить по земле. Впрочем, неудивительно: многие клановые общины поселяются в развилках ветвей колючих дубов или тиковых баобабов, подвешивая там свои жилища. Почти любой взрослый квадлинг с сильными руками умеет раскачиваться на ветках, карабкаться и прыгать. Красться, точно ягуар, вставать в стойку, точно кобра.

Услышав ток-ток-ток – тревожный ритм, выдающий незваных гостей, – Северин тут же одной рукой обвивает ветку, а босой ногой упирается в ствол. Его слух без труда различает гулкий отзвук вёсельных перепонок, человеческие голоса, подражающие крикам речных птиц. Он распознаёт язык скрытых сигналов. Он весьма условно представляет, чем занимаются тут бледнокожие миссионеры. Он служит им верно, он не перебежчик – но и не сторонник их миссии. (Ни к чему распространять учение унионизма среди людей и без того достаточно духовных.) Северин выполняет свою работу на совесть, и не только ради платы. Он чувствует себя в ответе за женщин и детей этой уязвимой группы, да и за самого священника, брата Фрекса, измученного чувством вины. Сколько бы покаянных страданий ни пришлось претерпеть этим чужестранцам ради искупления, Северин не позволит, чтобы прощение им преподнесли копьём или ружьём.

О да, у квадлингов бывают и ружья. С оружием их познакомили минералоги и спелеологи, нагрянувшие сюда пять лет назад. Формально – чтобы проложить кирпичную дорогу, которая соединит провинциальные топи с Кхойре, условной столицей. Но если по правде? Чтобы разведать, где рыть грунт под топью, чтобы найти самые богатые залежи рубинов. (Которые, без сомнения, будет куда проще вывозить отсюда, если появится дорога.) Квадлинги столь же благородны, как и любой другой народ, и столь же легко соблазняются звоном монет. Часть чужеземных исследователей возвращается в Изумрудный город с примерными картами и договорами на право освоения недр. А местным от них остаются ружья, странный смертельный кашель – и новая, незнакомая жажда чего-то большего. Хотя бы чуточку большего – но этой жажде никогда, никогда в жизни не суждено удовлетвориться. Новая экономика – экономика стяжательства.

Старший носильщик переносит вес на другую ногу, вытягивает шею в противоположном направлении. Здесь редкий всплеск и стук капель способны точнее рассказать ему о подступающих неизвестных. Они ближе, чем он предполагал. И он сознаёт: незваные гости, что приближаются к ним, придут не с корзинками для пикника. Пора всерьёз бить тревогу.

Он перепрыгивает на следующую ветку, подавая сигналы Буззи. Но она далеко не дура и уже сама почуяла опасность. Оставив похлёбку для завтрака, она заворачивает семейные тотемы в шаль – на случай, если придётся оставить своих нанимателей. Сигнальная перекличка наёмной обслуги звучит примерно так:

– Банда дикарей на подходе, за излучиной, под ветвями струнных магнолий. (Это Северин.)

– И чего им надо от этих тупоголовых? (Буззи.)

– Где этот пустослов? Где его жена? (Северин.)

– Да кому какое дело, они-то что тут делают, зачем им сюда?

– Надо найти священника, Буззи! (Пауза.)

Они затихают.

– Снэппер, что там?

Снэппер не отвечает, он уже прислушивается, прижав раскрытую ладонь к стволу дерева. Потом сообщает в своей напевной манере:

– Северин! У них есть ещё – идут следом. Ждут, пока те подтянутся, чтобы напасть всем вместе.

– Сколько их? Сколько ещё идёт?

– Не сосчитать. Просто сколько-то. Много. Но время ещё есть.

– Может, они нарочно шумят, чтоб нас спугнуть?

– Может. Но зачем их так много? Двое старших бранью и топорами могли бы распугать этих святош-доброхотов.

Буззи спасает самое важное из припасов. Остальное – если повезёт – заберёт потом. Завязывает узлы на тюках, при этом глазами обшаривает лагерь в поисках нанимателей.

– Но чем их так допекли эти дураки-манникинцы? (Буззи.)

Северин спрыгивает с дерева и начинает звать Мелену. Услышав его, она сразу выскакивает из палатки – по его голосу очевидно, что происходит нечто важное, даже если не знать причин. Торопливо зашнуровывая бельё, Мелена злым шёпотом подзывает няню. Все суетятся, бегают кругами. Снэппер ныряет в ближайшие заросли – проверить, не найдётся ли Фрекспар. Но тот, видно, ушёл облегчиться. Буззи пытается ещё раз:

– Ну что они сделали такого, Северин?

– Жена – из знатного рода. Это её дом убил молодого пророка Черепашье Сердце. В прошлом году. Видимо, кто-то, наконец, прознал об этом. Теперь они идут с оружием мстить.

– Черепашье Сердце… да кто он? Жил себе, мало ли, кому какое дело, зачем за его смертью ещё смерть? Здесь же дети, Северин.

Но где эти злосчастные дети?

Няня лежит на траве без чувств. Мелена кричит – Эльфи куда-то запропастилась. Утонуть ей не грозит: к берегу реки она не подходит. Но где она? Снэппер недооценил, сколько времени у них осталось до столкновения. Миссионеры слишком далеко от пришвартованных каноэ, теперь им уже не уйти.

Атака начинается с одинокого тонкого крика фальцетом, за ним вступает целый хор пронзительных воплей, и тут же воздух пронзает свист стрел. Над туманным берегом поднимается солнце. Вражеские каноэ выходят из дымки, проступают на зеркальной глади воды.

8

Пришедшие поднимаются из камышей: головы, плечи, вот ещё один, и ещё, и ещё. Копья, несколько ружей, один или двое вскидывают ножи. Боевой клич, повторённый трижды: гнусавый угрожающий гул. Кажется, что их тут тысяча, – но на самом деле десятка полтора. Но их больше, чем миссионеров, по меньшей мере вдвое. А может, и втрое.

Нет, это не визит вежливости. Юноша-водонос из квадлингов, недавно нанятый служить семье Троппов, – не Северин или Снэппер, кто-то другой, – кричит от ужаса. Ему не повезло оказаться ближе всех к месту, где из тумана появляются воины. Его сбивают с ног каким-то метательным снарядом, может быть камнем из пращи. Он удивительно изящно запрокидывается назад, из груди дугой вырывается алая струя – кровавая радуга. Он погибает красиво, но безвестно.

Защищаться миссионерам нечем. Фрекса нет. Нет и знаменитого парадного щита. Мелена, наспех набросив будуарный халат и стянув его верёвкой на поясе, кидается искать детей – мимо няни, которая с трудом приподнимается на четвереньки. Квадлинги-проводники, подняв руки, встречают атакующих предупредительными криками, хоть и довольно робкими. Этот жест и крик одновременно означают «Стой, злодей!» и «Мы не причиним тебе вреда» – квадлинги хорошо воспринимают такие неоднозначные послания.

Буззи пытается поднять няню на ноги. Северин выходит вперёд. Нельзя не отметить его храбрость – учитывая, что неподалёку в траве истекает кровью тот погибший бедный паренёк. Но нападающие по-прежнему приближаются. Не броском, не сплошной лавиной, точно на древнем поле брани, а почти лениво, будто нехотя. Кто-то начинает отбивать ритм на бочонке-барабане, подвешенном у бедра, – подгоняя воинов вперёд, ещё больше запугивая чужеземцев.

Северин и Снэппер машут руками, знаками веля Мелене, няне, Буззи, всем в группе отступать, бежать в заросли. Возможно, миссионеры не совсем беззащитны. У Фрекса где-то спрятан пистолет. Но он заперт в сундуке священника вместе с другими вещами, потребными для работы: мазями, благословенными камнями, водой и священными текстами. Ключ у Фрекса. Ключ от всего. Но Фрекса здесь нет.

Дальше происходит следующий диалог:

– Чего вам надо? Эти чужаки, которых я сопровождаю, уже сворачивают лагерь, они уходят. (Это Северин. Голос его звучит выше обычного, но он старается говорить сдержанно и ровно.)

– Убирайтесь. Мы возьмём, что нужно. Спасайся сам. (Главарь мстителей, в ответ Северину.)

– Не трогайте их. Оставьте их в покое.

– Это семья той женщины убила Черепашье Сердце, нашего посланника. Да, вон той. Которая вопит. Можешь сделать так, чтобы она замолчала? Убивать её сейчас мы не желаем, но какой визг, духи великие.

– Может, её семья и виновата, но она сама тут ни при чём. Она не имеет отношения к смерти вашего Черепашьего Сердца.

– Эти люди – передовой клин, ударный край долота, что раскалывает породу. Всё ясно. Это наш ответ их дельцам: мы не уступим. Господа идут за рубинами. Они идут править. Они затопчут наши водные земли. Я не с тобой говорю, ты, холуй. Вперёд, воины: вы к камышу направо, вы к водяной пшенице налево.

Мужчины бегут, отдаляются друг от друга, словно игроки на поле. Забирают отряд миссионеров в клещи. Мелена вертится волчком, впервые в жизни не задумываясь, грациозно ли двигается на взгляд стороннего наблюдателя.

– Малютка! И Эльфи! – кричит она. – Няня, хватай Нессу!

Мужчины налетают на Мелену со всех сторон, они уже достаточно близко, чтобы схватить её, и у неё подгибаются колени, но она удерживается на ногах, не падает. Они окружают её, теснят, хотя и не трогают. Няня наконец-то поднимается с травы. Отчаянное положение придаёт ей ловкости, и она бросается на захватчиков, молотя их по плечам ткацкими щипчиками. Вязальная спица, извлечённая из кармана передника, помогает больше: вооружившись ею, няня добирается до Мелены. Буззи причитает и заламывает руки – как будто немного наигранно. Северин и Снэппер вступают с новоприбывшими в рукопашную, но те обходятся с наёмными квадлингами-проводниками не слишком жёстко – по крайней мере, пока.

Все остальные, кто был при миссионерах: отставшие носильщики, помощники – за это время бесследно растворяются в кустах. Фрекса нет. Эльфи тоже. Несса, по-видимому, дремлет наверху в люльке. А няня, Мелена, Снэппер и Северин стоят спина к спине, притиснутые друг к другу, в окружении направленных на них копий.

Буззи возвращается к упаковке утвари, как будто мигом утратив интерес к тому, что происходит в центре лагеря. Увязывает вместе ложки, заворачивает два ножа в листья подорожника – видно, чтобы не острили.

9

Настоящее имя Буззи – Бузеэзи. Это слово происходит от выражения на куаати, которое можно перевести как «сор в супе». Для домовитого манникинца это прозвучит как верх неопрятности. Но для квадлингов это означает священное спокойствие по отношению к предкам. Сор в супе: даже кипящее варево утихнет само при встрече с душами умерших, пришедшими из иного мира. Напряжённая готовность, терпеливое ожидание откровения. Расстановка приоритетов – божественное выше бытового.

Идея красивая. Хотя, возможно, имя Буззи не вполне к ней подходит. В её случае «сор в супе» – скорее сомнительный рецепт на основе остатков.

А может, мы несправедливы к Буззи. Бузеэзи. Вот она – в момент почти комического общего ужаса. Продолжает заниматься своими делами, когда её товарищи-квадлинги и двое нанимателей-чужестранцев почти угодили в плен в считанных ярдах от её полевой кухни. Фрекс куда-то запропастился, что ему несвойственно. Хотя Мелена с няней пока не заметили, что люлька пуста, им уже ясно, что Эльфи вряд ли осталась сидеть на своём одеяльце.

Никто больше не зовёт её – в надежде, что она останется там, где прячется.

Отряд нападающих подступает ближе, их копья зловеще надвигаются на людей в центре кольца, но пока не касаются цели. Показная удаль Северина не помогла. Разбираться приходится Буззи.

– Что вы пристали к этим людям? Кому они нужны, что от них толку, они просто огромные навозные жуки! (Самое длинное предложение, которое Буззи произнесла за всё время, что её знают в отряде.)

– Что она говорит, продаёт нас? (Няня.)

– Напал бы на тех, кто убил твоего сородича Черепашье Сердце, а не на этих бедных дурней!

– Она только что назвала нас дурными? (Снова няня: оказалось, она нахваталась куда больше словечек из куаати, чем думала.)

– Нам нужно разрешить этот вопрос. (Вожак налётчиков.) Эти термиты сожрут наши дома и наши жизни, если мы не покажем им, какую цену придётся заплатить. Жизнь за жизнь. Жаль, но у нас нет выбора. Замолчи, повариха, мы тебя не тронем. Нам нужен кто-то из них. Пусть даже самый никчёмный. Это лишь показательный жест.

– Но вы уже убили мальчишку у реки. (Буззи.)

– Это была случайность.

– То-то и видно.

– Это должен быть кто-то из манникинцев. Мы можем проявить милосердие. Кто из них наименее ценен?

Точно не Буззи это решать.

Вклинивается Северин:

– Буззи, где щит Фрекса? Он лежал вон там, на склоне. Он что, унёс его с собой? Знал, что всё это случится? Неужели бросил семью?

Буззи закусывает сморщенную от природы губу. Она думает, что так выглядит лучше – изъян менее заметен. Но на самом деле со стороны она кажется безумной, как будто грызёт сама себя. Но – «сор в супе»: что-то в ней оседает. И с неловкой отвагой она кладёт ладонь Мелене на плечо и обращается к главарю, перебивая Северина, который всё ещё пытается договориться:

– Всё идёт как должно. (Раззадоренная Буззи начинает говорить свободнее.) Вы пришли запугать эту семью и её слуг. Вы справились. Зачем другим знать, что вы не убили ни одного из них. Вы убили своего. Пусть смерть этого мальчишки считается жертвой. Так эти люди будут должны вам ещё больше. Это докажет вашу силу – вы могли убить высокородную дочь или её болтливого мужа, но не сделали этого. От них смердит унижением и стыдом. Вы лишь множите своё могущество и честь. Вы уже достигли того, ради чего пришли: показали, чья это земля. Опираться следует на собственную меру. Уходите отсюда как победители.

Буззи выступает вперёд. Разжав руки, роняет в траву деревянную поварёшку. Поднимает подбородок и запевает погребальную песню. Она не знала ни самого Черепашье Сердце, ни цели его злополучной миссии – но она поёт для него. Песню, что даст ему покой, пусть даже его тело брошено в канаву на навозном дворе Колвен-Граундс.

Умолкнув, она взмахом руки заставляет налётчиков расступиться и присоединяется к осаждённым. Встаёт рядом, как одна из них. Северин крепко стискивает её руку, будто они только что скрепили союз обетом.

– Ты чтишь нашего брата Черепашье Сердце. (Главарь.) Мы никого не убьём. Хорошо. Мы отступим. Но не уйдём без подтверждения, что мы здесь были. Мы заберём одного из детей. Их двое, насколько нам известно. Приведите обоих, мы возьмём одного, другой останется вам. И на этом всё закончится.

– Да что вы такое несёте?! (Мелена.)

– Мы заберём одного из детей.

– Что… что он сказал? «Детей»? Это что, правда значит «дети»?

10

Мелена задумывается на миг – не распахнуть ли чуть-чуть одеяние на груди. Но не делает этого. И вдруг из её уст вырываются слова, которых она сама не ожидала.

– Северин, – быстро говорит она, – скажи им, пусть не трогают детей. Пусть возьмут меня.

– Да ты никак решила отдохнуть от их воспитания, хотя сама палец о палец не ударила, – бурчит няня. От страха она мелет чушь. Никто ей не отвечает.

Мелена всегда любила привлекать к себе внимание, но такой её практически никто не видел. Редкий момент, когда она может опираться лишь на себя. Жаль, что у её поступка нет свидетелей, способных рассказать о нём после. Для Северина и Снэппера её слова почти ничего не значат – в их представлении любая мать сказала бы то же самое. А няня и вовсе не сможет быть свидетельницей: тогда неизбежно возникнет вопрос – а почему она сама не вызвалась вместо Мелены?

Когда родилась Эльфаба, Мелена отправила послание своей семье в Колвен-Граундс – из захудалой деревушки в Венд-Хардингс. Она писала: «Не ищите меня. Я ушла по собственной воле, как свободная женщина. Но пришлите няню – мне нужна помощь». Дед неохотно выполнил её просьбу: всё же Мелена была его единственной внучкой. Поэтому няня собрала вещи и приготовилась к суровым испытаниям в заросшей дроком каменистой дыре под названием Раш-Маргинс. Прибыла туда – ворчливая, суетящаяся, любопытная. Все дальнейшие переговоры между поколениями рода Тропп также вела няня – или, как её звали вне роли прислуги, Кэттери Спанж.

Но няня – всего лишь прислуга, и это она всегда помнила твёрдо. Эльфи и Несса – её подопечные, а не родные дети. Не её дело – вызываться на их место. Что за тщеславие – предположить возможность такого обмена. Подобные мысли ей не по чину. Потому она держит язык за зубами.

А вот для Мелены это миг триумфа. Пусть на краткое мгновение, но она действительно говорит то, что чувствует. Пусть останутся жить они, эти жуткие крохи, думает она; даже мелкие букашки имеют право прожить свою неполноценную жизнь.

– Заберите меня, – повторяет она. Как будто вдруг осознала: всё, что она делала, в конечном счёте привело к этой сцене – на берегу реки тёплым зимним утром в Краю Квадлингов, к юго-западу от Кхойре. Хотя это всего лишь предположение. Мелене редко доводилось задумываться о причинах и следствиях.

Когда простой квадлингский провидец Черепашье Сердце наконец покинул каменный домик в Раш-Маргинс, на берегу Гиблого озера, бросив очарованных им Мелену и Фрекса, то вновь вернулся к своей миссии. Да, после Раш-Маргинс прошло несколько месяцев, прежде чем он оказался в Колвен-Граундс. Но он воспринимал своё паломничество как продолжительный жизненный урок. Он блуждал по окрестным землям и сплетался телами с другими, как прежде с Меленой. «Сор в супе». Тем временем живот Мелены округлялся, и приближался конец её заключения в этом глухом краю.

Стеклодув-квадлинг продолжал путь на север Манникина – и наткнулся на ту самую дорогу из жёлтого кирпича, столь ненавистную для жителей здешних мест. Ему сказали, что столица провинции – Срединный Манн, но первый аристократ провинции, Владыка Тропп, живёт в более уединённом месте (особая привилегия первых лиц – искать уединения). В укреплённой усадьбе под названием Колвен-Граундс. До которой, как ни странно, рукой подать – вон туда. Перейти три поля да заповедный парк, преодолеть декоративный ров – и там она и будет: старомодная усадьба с каменными фасадами, передним двором, аркадами и флигелями по обе стороны. Наконец-то.

Стеклодуву-квадлингу, самозваному посланнику, было, должно быть, не под силу осознать, что его бывшую возлюбленную Мелену взрастили здесь – словно отборную капусту.

Бедный пилигрим надеялся получить совет от важной шишки о том, куда квадлингам жаловаться на произвол Изумрудного Города. Но он просчитался с выбором. Владыка Тропп не имел никакого влияния на выскочку-Волшебника, этого проходимца, что сверг Пасториуса, регента Озмы. Владыке Троппу не было никакого дела до судьбы болотных квадлингов, хоть Манникин и Край Квадлингов и имели общую границу. Его это не интересовало.

Черепашье Сердце оказался не в том месте не в то время. Незадачливый посол своего народа, предвидевший вторжение, но сохранивший наивную веру в дипломатию.

Он явился ко двору без приглашения, с приветами от Мелены и её мужа-священника. «Она просила передать вам, что они собираются покинуть Раш-Маргинс. Я рассказал им о нашей беде, и потому они решили отправиться к нам, сделать что-нибудь хорошее для моего народа. Они намерены стать миссионерами среди квадлингов. Вы должны гордиться ими».

Владыка Тропп поверил утверждениям квадлинга. Его вторая дочь, Софелия, умерла от гриппа, не оставив потомства, и продолжение рода Владык зависело от единственной дочери леди Партры – Мелены. Но внучка-наследница уже однажды сорвалась с привязи, и теперь по пустошам Венд-Хардингс ковыляла где-то маленькая девочка по имени Эльфаба Тропп – будущая Владычица. Вероятно, росла неграмотной босячкой. Если Мелена и её семья решат забраться в самые хляби болотного края, это подвергнет опасности родовой титул и земли достопочтенного Троппа, всё его наследие окажется под угрозой расточения. И ради чего? Ради этого добродушно моргающего чужеземца, принёсшего дурные вести? Ради его невезучего рода и племени?

В приступе ярости Владыка Тропп распорядился избавиться от невиновного. Впоследствии, когда местная стража проводила дежурные расспросы о дальнейших печальных событиях – скорее для проформы, – достопочтенный Тропп невнятно сообщил им, будто бы квадлингский стеклодув сам предложил себя в жертву, чтобы отомстить духам засухи, поразившим страну. Вершить это недоброе дело спонтанно собралась толпа, что не так уж необычно для людской натуры. «Человеческое жертвоприношение» – с этими самыми ироничными кавычками – было занесено в протокол. Но то, что засуха вскоре пошла на убыль, и впрямь придало убийству некий оттенок легитимности. Печально, но что поделаешь. Мало-помалу начали распространяться слухи, и в какой-то момент весть добралась до родных болот пророка.

Убитый так и не узнал, что в тот час, когда он явился ко двору Владыки Троппа, внучка вельможи также находилась в усадьбе Колвен-Граундс – в последний раз в своей жизни.

Приближался срок вторых родов, и обрывочные воспоминания о рождении Эльфи породили в душе Мелены гнетущее предчувствие. Нет, ей определённо понадобится помощь знающего врача – а не щербатой насмешливой повитухи из Венд-Хардингс. Она уговорила няню сопроводить её назад, к родителям и деду, – впервые после побега. Разумеется, Эльфабу она оставила с Фрексом: Мелена не готова была выставлять своё зелёное дитя на всеобщее обозрение в парадных залах Владыки. Она всё ещё лелеяла надежду, что это существо вырастет и обретёт более благопристойный оттенок кожи. (В Колвен-Граундс няня, как и требовалось, хранила молчание по этому поводу.)

Для полноты картины в доме её детства Мелену устроили для тайных родов в задней комнате с видом на конюшни. Там под присмотром врача и двух сиделок она родила дочь Черепашьего Сердца – как раз в тот момент, когда его убивали во внутреннем дворе усадьбы. Тогда она об этом не знала. В родах разум сосредотачивается на одном. Гул крови в ушах и крик в собственном горле заглушали ей все прочие звуки – даже шум толпы с другой стороны дома.

Итак, враждебно настроенный боевой отряд возник этим утром из тумана ради мести за убийство Черепашьего Сердца – примерно год спустя после случившегося. И теперь они ищут кого-нибудь из маленьких дочерей миссионеров из Манникина – чтобы сделать одну из них заложницей. Или, возможно, жертвой возмездия.

Но вернёмся к Мелене. Почему на неё так трудно смотреть? Может, потому, что она красива, а на красоте сложно удерживать взгляд? Или потому, что прежде мы всегда видели её с дурной стороны, холодной и отчуждённой матерью, как бывает со многими, – и этот исключительный поступок, достойный и даже смелый, не соответствует тому, что мы о ней знаем?

Такой храброй она уже больше не будет. Пока она ждёт ответа вожака на предложение, с запинкой озвученное Северином от её имени, она уже жалеет, что вмешалась. Но всё же стоит неподвижно, опустив руки, вздёрнув подбородок. В ней куда больше от гневливого и гордого деда, чем она сама сознаёт.

Часть этого гнева унаследует и Эльфаба, хотя ей неоткуда будет об этом узнать: она сочтёт, что самостоятельно вылепила свой характер – из-за отсутствия надлежащего примера. Да и какая разница, права она или нет? Быть может, в конечном счёте неважно, как мы сделались такими, какие есть, – важно лишь, каковы мы сейчас.

11

Имя вожака пока не упоминалось ни разу. На самом деле в этом нет ничего оскорбительного. Главаря вылазки выбрали в это же утро из группы добровольцев. Он сложит с себя полномочия к ночи (если вообще переживёт эту стычку). Отсутствие имён – залог безопасности. Впрочем, этого парня зовут Ойииати, но запоминать его имя не стоит; больше вы о нём не услышите.

Представьте себе человека ростом выше, чем Мелена и Северин, но примерно того же телосложения. Его лоб и рельефные грудные мышцы блестят от пота, как лакированные. Остальные в отряде выглядят примерно так же. Ни в одном мстителе-квадлинге не чувствуется ни тени сомнения в целях их миссии или раздражения от того, что их отправил сюда некто вышестоящий.

Но по внешности трудно судить о внутренних противоречиях, а они-то и делают людей людьми.

Мелена, безусловно, прекрасна в роли мученицы. Мелена, рождённая в линии, близкой к королевскому роду, из семьи с собственным гербом и особой ливреей – достаточно богатой, чтобы не замечать, что у большинства других семейств такой роскоши нет.

История переменчива. Она не может иначе. Если бы этот миг был увековечен в виде мраморного барельефа или настенной фрески, со временем он приобрёл бы в глазах народа совершенно иное значение. Мелена стала бы выглядеть эгоцентричной гордячкой. Няня – угнетённой. Северин и Снэппер – корыстными подлецами. Главарь со своим отрядом – благородными защитниками своей земли. Последний бой обречённых духопоклонников. Последняя вспышка независимости Края Квадлингов. А вот Буззи… но вряд ли кто-нибудь сумел бы разобраться, к чему она в этой истории. Она – случайное отклонение, которое не даёт статичному моменту застыть окончательно.

Память и история систематизируют восприятие, но в жизни никто никогда не знает чужих мыслей. Ничто не стоит на месте. Вот в гобелене появляется вредитель-мотылёк, вот молоток бьёт по мраморному фризу. Вот оно, нарушение хода вещей.

Выходит из зарослей тростника – три фута зелени на двух зелёных тонких ножках.

12

Вожак коротко взмахивает левой рукой. Это значит: тем, кто на периметре, рассредоточиться, прочесать кустарник. Выгнать наружу всех, кто там прячется.

Половина отряда расходится, убрав оружие в ножны. Остальные, напротив, подступают ближе. Характерным цоканьем вожак велит им держать миссионерскую группу в окружении. Сам он делает несколько шагов в сторону Эльфи: ровно настолько, чтобы показать своим людям, что он её не боится.

Что творится у Эльфи в голове, не могли бы сказать ни Мелена, ни няня. Происходит ли у неё в голове хоть что-то? Или она пропускает сквозь себя, толком не воспринимая, всё, что творится в этот немыслимый час? Эльфи ничего не знает о вере: ни в Единого Бога, ни в духов, – ни о властях, ни об изгоях, ни о телесном влечении, ни о духовной жажде. Она часть мира камышей, тростника и мутного мелководья, хоть и избегает воды, не заходит даже на отмель. Что бы она ни чувствовала, она не может выразить это словами – до этого навыка ей ещё несколько лет. Развитие речи у неё запаздывает не по возрасту.

Но она полна переживаний, для которых пока не существует слов, – тех великих неоформленных страстей, что по мере взросления сжимаются до рамок нашего языка, до того, что мы способны произнести.

– Это одна из них. (Вопрос вожака.)

– Не трогай её. (Северин, что с его стороны весьма храбро – ведь он рискует жизнью. Но:)

– Я не трону её. Она нам не нужна.

Повисает пауза, солнце поднимается ещё на градус над утренним туманом. Вожак, почесав бок, повторяет:

– Она нам не нужна.

– Что он говорит? (Мелена.)

– Их должно быть двое. Нам сказали – двое. Где второе дитя?

Северин не отвечает, и вожак снова цокает языком. Двое воинов выхватывают кинжалы. Снэппер вздрагивает; он самый бесполезный член окружённой группы, если вдруг дойдёт до убийств. И сам это понимает.

– Где Нессароза? – шепчет Северин спутникам.

Мелена резко поворачивает голову. С их места люльку не видно – она скрыта краем палатки.

– Няня? Где она?

– На дереве, как всегда, я же так и не добралась до неё. Там было безопасней, – тараторит няня, – пока ты тут воздух в панике сотрясала, а мы спешно собирали вещи.

Мелена начинает кричать, пронзительно, на одной ноте. Мстители морщатся, но с места не двигаются. Эльфи подходит чуть ближе. Мать раньше не издавала таких звуков, и ей любопытно. Звук удивительно природный, естественный. Возможно, этот крик напоминает девочке резкий свист ветра над холмами Венд-Хардингс, ветра над обломками камней и кронами хилых искривлённых деревьев. Хотя прошло уже два года с тех пор, как они оттуда уехали.

Но вожак не собирается трогать Эльфи. Движет им страх – или уважение к этому маленькому существу с немигающим взглядом? Кто знает. Может быть, дело в удивительной непохожести Эльфи на других. Какой ребёнок не бросится к матери, если на них напали? А эта девочка стоит, наблюдает, слушает – и как будто боится меньше всех присутствующих.

Наконец няня произносит: «Иди к няне, Эльфи, детка, будь умницей…» – пусть и не слишком искренне.

Она не уверена, что хочет, чтобы Эльфи сейчас была рядом с ними. Но всё же зовёт подопечную – и за это ей честь и хвала. Но девочка, уже не в первый раз в жизни, ведёт себя так, будто не слышала. Если это и не открытое непослушание, то весьма близко к нему.

Получается, будто вожак играет в гляделки с четырёхлеткой – что явно не добавит ему авторитета в племени. Он начинает задумываться: а не придётся ли его собственным воинам, хотят они того или нет, убить его, чтобы спасти его честь? Поэтому он делает ещё шаг вперёд. Нельзя сказать, будто его ведёт только отвращение. Ему скорее любопытно. Однажды он видел болотного козла с двумя хвостами, а в другой раз на поляне – дикого кабана, на спине у которого стоял другой такой же. Таких нелепых выродков следует истреблять, чтобы их странность не заразила весь мир.

Он не станет убивать девчонку, но, возможно, выпустит её в дикую природу – и та сама сделает своё дело. Природа не любит соперничества, это он давно подметил.

Вожак бормочет что-то себе под нос. Заинтересованная Эльфи стоит на месте. Она как будто впервые наблюдает проявление инаковости, некое другое отношение другого человека. Поведение вожака ей нравится. В отличие от Мелены и Фрекса, которые сторонились своей старшей дочери, и няни, что возилась с ней, добиваясь покорности, вожак делает Эльфи величайший подарок в её недолгой жизни: пристальное внимание со стороны другого человека.

Шум позади себя она слышит раньше остальных. Это не тихие оклики или ещё более тихие шаги воинов, что ищут Нессарозу. Не барабаны с воды. Звук – сухое, мерное шуршание и еле слышное хрупанье, точно потрескивает камень.

Потом его улавливают остальные, а затем вожак видит источник звука. А Эльфи не оборачивается. Поэтому никто не знает, что она чувствует в этот момент.

Крик Мелены обрывается на середине бесконечной гласной – Няня выкрикивает архаическое деревенское проклятие, настолько устаревшее, что повторять его нет смысла. (Грубейшее от рыла до стремян, не сомневайтесь.) Буззи роняет поварёшку. Снэппер выдыхает как будто впервые за час и едва не теряет сознание от облегчения. А Северин дерзко хватает вожака за предплечье. Жестом изображает, точно метает копьё. Вот она – ваша добыча.

Мерзкая тварь, крадучись, перемещает своё тело над самой землёй – одновременно узнаваемо и странно искажённо. Квадлинги зовут таких перкуунти или как-то в этом роде. Более известное название – крокодрилус, семейство крокодрилусовых. В просторечии – крокодил. Но это ущербная, уродливая особь. Над его хребтом выступает целый лес наростов – таких не должно быть у крокодрилуса. Избыточность мутации. Его мигательные веки ещё не поднялись, воспалённые глаза не присмотрелись к происходящему – а он уже выглядит редакторской ремаркой ко всему миропорядку. Плотный роговой панцирь, болотно-зелёный с грязно-коричневым, весь покрыт волдырями и боевыми шрамами.

Вожак замирает в напряжённом ожидании. Его соратники крепче сжимают копья. Такая тварь способна с лёгкостью проглотить несколько квадлингских каноэ на ужин. Смертельная угроза. Хуже всех, кого им доводилось встречать.

Зверь тоже останавливается. Примерно в десяти футах за спиной ребёнка.

Будто он пленён Эльфи и ждёт её знака. Он издаёт низкое горловое урчание, напоминающее скрежет битого стекла. И воняет, страшно воняет – высохшей болотной грязью, забившейся меж его чешуйчатых пластин.

Это не щенок, что увязался за ребёнком и просится домой. Этот зверь будто дожидается команды убивать.

Но Эльфи ничем не показывает, что чует присутствие крокодрилуса у себя за спиной.

Зверь фыркает. Эльфи наверняка это слышит. Но, может, она принимает звук за вздох вселенной? Глупость, конечно. Что ей известно о вселенной – тем более о том, как она выражает свои чувства? И всё же Эльфи – дитя внимательное. Может, в развитии речи она и отстаёт, но обладает поистине собачьей чуткостью – когда пёс склоняет голову, чтобы уловить звук, недоступный человеческому уху. Так почему же она не оборачивается? Возможно, девочку отвлекает тайна, связанная с её младшей сестрой. Как знать.

Главарь подаёт знак. Воины, окружавшие миссионерскую группу, отступают. Они обходят Эльфи и выстраиваются кольцом уже вокруг самого выродка – перкуунти.

Старый зверь даже не смотрит на них. Ему доводилось вступать в бой с самого раннего утра, не перекусив. Он способен двигаться куда быстрее, чем им представляется. Но обычно хватает одного устрашающего вида. Спинной частокол набухает, шипы гремят, раскачиваясь в разные стороны. Копья квадлингов вонзаются в эту чащу наростов, но кожа перкуунти – как броня. Наконечники отскакивают, древки застревают. Вожак рычит на своих, чтобы не портили оружие впустую.

До сих пор этот старый болотный дикобраз просто шёл за Эльфи. Не щёлкал челюстями, не стал приближаться, даже когда девочка остановилась. Он тоже остановился. Может, он воспринимает это как-то по-особенному. Да, он мерзко воняет и выглядит устрашающе. Да, он странный – даже для своей породы. Но разве этого довольно, чтобы считать его смертельной угрозой?

Впрочем, напряжение слишком велико – другого выхода, кроме атаки, будто бы и не осталось. Толпу вновь захлёстывает паника.

Коренастый квадлинг, самый неповоротливый из воинов, суетливо пробирается мимо миссионеров к кухонному костру, который Буззи не успела потушить. Он поджигает сухой конец весла. Выжидает момент и втыкает пылающее весло в самую середину спинного частокола – туда, где пламя не сбить.

И только теперь Эльфи по-настоящему осознаёт, что происходит. Она резко оборачивается, оценивая масштаб нападения. Видит ящероподобное существо. Вскрикивает – крик маленькой девочки, звучавший в мире ещё до появления звёзд и песка. Может быть, даже не от страха за себя – а как предостережение об опасности.

Крик Эльфи привлекает внимание животного. Оно изгибает шею и разевает пасть, окаймлённую осокой: то ли в ярости, то ли в изумлении. Вслед за тем перкуунти с пугающей скоростью разворачивается к реке. Пара воинов-квадлингов отпрыгивают в стороны с его пути, пока оно скользит к песчаному берегу – потушить пламя в воде.

Но не успевает. Его жирная кожа, даже мокрая, слишком легко занимается огнём. Крокодрилус извивается дугой, обращаясь нижней половиной колеса: острые шипы сходятся огненной ступицей. Изгиб обнажает уязвимое брюхо, и два копья находят цель. Из раны в сердце брызжет кровь, частокол на спине продолжает гореть. Протестующие вопли из чудовищной глотки разрывают утренний воздух. На дрожащих передних лапах животное тянется к воде – до неё от силы несколько дюймов.

Крокодрилус с полыхающим кустом на спине. Всего в паре дюймов от воды, что могла бы погасить пламя и подарить ему хотя бы несколько мгновений жизни. У него свои повадки, свои горести, разум его тусклый и медлительный. Что бы он ни заметил, что бы ни вело его за Эльфи, – это не изменит всего, что произойдёт дальше. Но всё же… стоит отдать ему должное: он что-то заметил.

13

Когда спина крокодрилуса изгибается дугой, прижимая обожжённые шипы друг к другу, один его глаз закатывается кверху под странным углом. Будто умирающее животное впервые вглядывается в небеса: ведь внимание перкуунти чаще обращено к водной глади, а не к небу. Хотя также можно допустить, что небеса его волнуют не больше, чем обыкновенную устрицу или осьминога.

Эльфи глядит на него, как зачарованная. Что она чувствует – тревогу, сострадание или холодный интерес наблюдателя? Неизвестно. Но всё же она подаётся вперёд – своим обычным дёрганым, марионеточным движением, как будто противоположные импульсы одновременно тянут и останавливают все её конечности. В последние мгновения крокодрилуса они с девочкой смотрят друг на друга. Лапы существа больше не дёргаются. Удары копий точно пронзили сердце и горло. Кровь хлещет и сочится из ран на брюхе, из раздутых, воспалённых ноздрей. Оно не издаёт ни звука.

О людях до этого дня ему было известно немного – пожалуй, только как избегать их. Но оно заметило маленькую Эльфи, которая с утра куда-то шла по своим делам. И что-то заставило его последовать за ней – как получилось в итоге, к собственной смерти.

Природу этого неодолимого порыва трудно обосновать логически. Почему нас тянет друг к другу, кем бы мы ни были? Пчелу – к цветку, влюблённого – к груди другого, комету – вдоль её орбиты вокруг солнца, а сезоны – по вечному кругу, к самому краю вечности? Одно существо находит что-то в другом. Ум, сердце, божественную искру, дар милосердия, взгляд, притягательный букет естественных запахов. Перкуунти, наткнувшись на Эльфи, быть может, впервые увидел в этом мире что-то правильное – там, где прежде не было и намёка на правильность.

А может, сама Эльфи – создание столь жуткое и противоестественное, что перкуунти испытал чувство солидарности – изгоя к изгою.

То, что ребёнок зелёный, может быть всего лишь совпадением. Кто знает, различает ли крокодрилус цвета?

Или наоборот, зелёный – единственный цвет, который он способен различить, и Эльфи – первый человек, которого он смог разглядеть по-настоящему.

Теперь он мёртв. Квадлинги, убившие его, подходят ближе с настороженной жалостью – вдруг чудовище притворяется? Но оно лежит неподвижно, истекая дымящейся кровью. Они волокут тушу к воде, чтобы потушить огонь, и затем поворачиваются к вожаку, дожидаясь дальнейших указаний.

14

Вожака – человека нерешительного – подкосила расправа над живым существом, каким бы чудовищным оно ни выглядело. Под его литыми мышцами и суровой наружностью скрывается мягкое сердце. Он с неохотой принял поручение убить манникинского миссионера – и обнаружил, что не может на это решиться. Вместо этого он вознамерился забрать ребёнка.

Но он и предположить не мог появления перкуунти – зверя, упоминающегося в некоторых космогонических мифах квадлингов. Перкуунти и прочие обитатели болот не расположены друг к другу. Перкуунти может оторвать ногу случайному путнику быстрее, чем тот успеет позвать на помощь. А эта особь была исключительно уродливой – и к тому же следовала по пятам за пугающей малявкой. Зачем? В знак уважения, из желания утолить голод, просто ради угрозы? Неясно. Теперь уж и не узнать: квадлинги уже готовятся сбивать спинные наросты, чтобы взрезать шкуру и добраться до мяса.

– Первый кусок – Матери народов, – властно напоминает вожак, имея в виду старейшину клана.

– Что он такое говорит, зачем нести такую чепуху – только чтобы досадить, – бурчит няня.

– Помолчите. Возможно, опасность миновала, – резонно одёргивает её Северин.

– Буду премного благодарна, если ты будешь держать язык за зубами, молодой человек.

– Вы тут ещё поговорите, и ни у кого зубов, чтобы держать за ними язык, не останется.

Няня поджимает губы – и на этом прения заканчиваются.

Вожак снова смотрит на зелёную девочку. Учитывая всё произошедшее – гибель перкуунти словно бы в отмщение за гибель стеклодува-квадлинга, – возможно, стоит изменить решение и не забирать ребёнка. Выбор в пользу милосердия. Но не потеряет ли он уважение в глазах соплеменников? Завтра в бою командовать будет кто-то другой, а он сам станет частью отряда. Кто вообще вспомнит, что он сказал – или не сказал?

Даже если он похитит эту девочку, решать, что с ней делать, будут другие. Возможно, община порешит переименовать ребёнка в Черепашье Сердце и воспитать как замену убитому пророку. Или всё-таки лишить жизни – в качестве возмездия. Или через десять лет её вернут назад, подарив на память пару сандалий из кожи крокодрилуса и венок из водяных лилий. Но к устам её навеки пристанет чужой язык – неистребимая зараза, – и мыслить она будет на чужом языке.

А может, ему самому придётся оставить её у себя, привести к себе домой. И тогда его мальчики и его младшенькая милая крошка тоже начнут светиться болотно-зелёным – заразятся. Или зловещее дитя не доживёт и до десяти – умрёт от вспышки смертоносной хвори. И за ней – его собственные дети.

Такой риск недопустим.

Он не смотрит на ребёнка. Он внезапно ловит себя на дикой мысли, что зелёная девочка может обидеться, если он не заберёт её с собой: у неё, похоже, уже немалый опыт отвержения. Он говорит:

– Оставьте тушу. Пусть её сожрут птицы, жуки и рыбы. Подношение речному миру. Кости потом уплывут сами. Оставьте эту штуку, оставьте. Мы уходим. Рассредоточьтесь; если найдёте второго ребёнка – забираем. Но эту – нет. Довольно. Пора.

Воины отступают, скрывая облегчение. Никто не хочет касаться останков. Тушу бросают, где она была – на мели, и её подхватывает течение. Тело медленно разворачивается, и движущаяся вместе с ним голова наконец замирает, как стрелка компаса, указывая строго на север.

Няня наконец приходит в себя и раскрывает объятия навстречу Эльфабе. Девочка не обращает на неё внимания. Она неотрывно глядит на крокодрилуса. Тот же самый глаз, что смотрел на неё, теперь снова повернут к ней: слепо таращится из вод, из которых изначально выползло это существо. Эльфи пошла бы туда к нему – потрогать его переднюю лапу, морду. Но там вода. Она не может.

15

Квадлингские мстители теряют интерес к пленённой группе миссионеров. Они уходят бить копьями по кустам, выискивая второго ребёнка. Мелена, потрясённая до утраты соображения, кидается вперёд, падает на колени в болотную траву. Приподнимает с земли поверженного квадлинга-носильщика. Он ещё тёплый, безжизненно-расслабленный – его жизнь прервалась всего несколько мгновений назад. Голова запрокинута, лицо – словно у пьяного. На мгновение Мелену захлёстывает странный подсознательный порыв поцеловать его, как в детской сказке, и разбудить. Но на запах открытой раны уже слетелись мухи и теперь питаются его кровью. Женщина осторожно укладывает тело обратно, по её щекам струятся слёзы. Плач по убитому немного очищает её разум, и она наконец приходит в себя.

Няня уже ухватила Эльфи за руку и оттащила от кромки воды – хотя не то чтобы этому ребёнку грозило нечаянно сверзиться в реку. Этот жест – скорее демонстрация, что няня не оставляет своих обязанностей.

Буззи тем временем возвращается к сбору кухонных пожитков, будто всё происшедшее было занятным развлечением, но обед по пути всё равно придётся подать. Северин и Снэппер бросаются к дальнему краю лагеря. Мелена сразу понимает – они хотят снять с дерева младенца, спасти его. Но, завернув за палатку, она видит: подвес пуст. Ребёнок исчез. Нападавшие тем временем рассеиваются в зелени – одни с шумом пробираются сквозь заросли, другие, в том числе и вожак, возвращаются к лодкам и с плеском отступают по воде.

– Остановите их, они забрали её! – вопит Мелена, кидаясь к берегу.

Именно в этот момент наконец появляется Фрекс: бредёт вдоль изгиба реки, вверх по течению. Одежда на нём мокрая, волосы липнут к лицу. За ним по пятам следуют три буйвола: у двух – закрученные рога, у третьего – прямые, как копья, торчащие в разные стороны. Но они не сопровождают его, точно перкуунти – Эльфабу, напротив, гонят вперёд.

– Что тут, чёрт возьми, происходит?! – рявкает он, словно желает обвинить в чём-то всех, кроме себя. Неловко, спотыкаясь, он вылезает на берег с мокрыми башмаками в руках.

– Они забрали Нессу, они её убьют, останови лодку!..

Но каноэ уже ушли на тридцать футов от берега, и остановить их невозможно – особенно если сурово настроенные буйволы, характерно опустив головы, выгоняют тебя из воды. Фрекс машет на них руками, словно отгоняет комаров, но огромные животные лишь фыркают. Они и не думают отступать. Оттеснив его от реки на некоторое расстояние, они остаются стоять, как караул. Едва не запнувшись о тело квадлингского мальчика, скрытое болотной травой, Фрекс падает на колени, лицо его искажается. Он начинает бормотать молитву – и его выворачивает.

Схватив Эльфи под мышку, няня взваливает на плечо свой походный мешок: мази, амулеты, колода карт, любовный роман, нитки, шнурки и давно забытая Эльфина кукла.

Северин и Снэппер возвращаются в лагерь: Нессы нигде нет. Они перевернули пустой подвес, прошерстили всю траву внизу, поискали в подлеске, – они ведь знают, что она не могла уползти сама! – но никого, кто унёс бы её в отплывающую лодку, они тоже не видели.

Когда к Фрексу возвращается способность говорить, он обрушивается на всех с упрёками: что не защитили себя, что не уберегли несчастного убитого носильщика.

– Где Щит Святой Веры, что мне вручил епископ-союзник из Старой Пастории?! – возмущённо вопрошает он. – Почему вы не достали ружьё и не пустили его в ход?!

– Такие ружья не для того, чтобы стрелять, а чтобы размахивать, – огрызается няня. – И размахивать им должен был ты, а не няня. Где ты вообще был, когда тут всё завертелось?

Сначала история не вполне очевидна, но постепенно выясняется, что Фрекс ушёл вниз по течению в укромное местечко – облегчиться и ополоснуться с утра. В момент уязвимости, нагишом, его подловили врасплох водяные буйволы, возникшие из прибрежных кустов. Буйволы образовали кольцо и встали вокруг него в воде, почти соприкасаясь рогами. Он оказался в такой же засаде на мелководье, как его семья и спутники – вдали на суше. Когда он попытался вырваться, зверь с самыми острыми рогами повернул голову вбок, будто собирался пронзить его. Фрекс даже не предполагал, что буйволы на такое способны, – те, что ему встречались, были кроткими, а уж чтобы нападать так слаженно, как по команде… В таком виде ему пришлось простоять там полчаса, пока утренние мошки кусали его в уши, в зад и в прочие места. Что за унижения терпит человек с высоким миссионерским призванием! Этих исполинских конвойных наверняка пригнали к нему квадлингские нападавшие. Заколдовали и подчинили своей воле. Хотя в какой-то момент звери ослабили бдительность, и Фрексу удалось добраться до одежды. Но затем буйволы снова зажали его в кругу по колено в воде и повели назад к лагерю.

И они всё ещё тут – пока он пытается разобраться, что же произошло. Он пересчитывает своих – все на месте, кроме бедной увечной Нессарозы и погибшего носильщика, имя которого, кажется, было Сикапари. Скапари?

– Мы пойдём за ними и вернём её, – заявляет Фрекс, хотя и чувствует, что лукавит. Конечно, так нужно сказать, но, быть может, именно такова дорога Нессарозы – в этом её участь. Он ведь не пророк, лишь проводник таинства своей веры, а это и есть таинство в чистом виде – судьба ребёнка.

– Её не забирали, – настаивает Северин. – Мы бы услышали, как она кричит. – Он продолжает чуть мягче: – Но в любом случае мы не можем броситься в погоню – они нас всех перебьют. Я проберусь к ним в деревню сегодня ночью, пригляжусь потихоньку, узнаю, не утащили ли они её как-то тайком. И что они с ней намерены делать. А вы идите вверх по реке. Буззи, сворачивай палатку – нам нужно спешить. Снэппер, что с нашими каноэ – их утопили или украли?

Каноэ были пришвартованы в заводи, заросшей густым рогозом, выше по течению, так что, возможно, налётчики их просто не заметили. Снэппер идёт проверять.

И потому именно он, чернозубый Снэппер, находит младенца. Но не поднимает крошечное тело с места, а возвращается, чтобы сказать семье. Те бросают свои пожитки как есть и идут за ним вдоль берега к его страшной находке. Водяные буйволы плетутся сзади, покачиваясь, словно плакальщики на общественных похоронах. Им бы ещё кадильницы к рогам повесить – столько в них важности и скорбного достоинства.

Все они, люди и животные, пробираются сквозь высокую колючую болотную траву, серо-песчаную и бледно-лиловую, среди которой порхают бабочки и стрекозы. Солнце наконец одолело туман, и подлинный мир готов встретиться с ними лицом к лицу.

Все шлёпают по воде, кроме няни и Эльфи, которые держатся на суше. Эльфи упирается, не хочет идти – как всегда, делает всё наперекор. Но она ещё ребёнок, и няня тащит её за собой. Няня не собирается упускать самый печальный момент в жизни этой семьи. Ей, возможно, ещё предстоит поведать о трагедии Владыке Троппу и леди Партре. Какая ужасная катастрофа – смерть второй дочери Мелены; свидетельнице точно придётся отчитаться. В любом случае это не вина няни. Уволят ли её теперь? Если понадобится, она может получить место у Бекенхэмов, в Срединном Манне. У них то и дело рождаются дети. Правда, Бэкенхэмы, в отличие от Троппов, не относятся к высшему обществу, и такую службу можно считать понижением. Няня расправляет плечи, стараясь приготовиться – ну, к чему придётся.

Но вот она, малютка, – и она как будто жива. Как странно! Мелена, разбрызгивая воду, бросается к ней и подхватывает девочку, поднимает из загадочно поблёскивающей колыбели, спрятанной в зарослях. Пустышка во рту отсрочила неизбежные вопли. Теперь Несса гулит, глядя по сторонам блестящими глазами, и безуспешно пытается шевелить ножками в пелёнках.

Кто положил её в щит и пустил его плавать среди рогоза? Видно, это был какой-то жалостливый квадлинг, не желавший, чтобы его боевые товарищи навредили младенцу. Но как он добыл щит? Неужели нападение было настолько стремительным, что никто не заметил, как пропал металлический диск, который с утра вычистили до блеска и оставили сохнуть на солнце? Ещё до того, как стало ясно, что этот день станет Днём Столкновения?

Кто-то припоминает: в какой-то момент щит с лязгом падал на землю, Эльфи тогда пыталась проверить, сумеет ли поднять его и покатить, как обруч.

– Чепуха, – говорит Фрекс. – Она не могла предвидеть, что Нессарозе грозит опасность, и спустить её на воду, чтобы спрятать от похитителей. Эльфи едва научилась просовывать руки в рукава.

Все смотрят на Эльфи. Она глядит на взрослых в ответ – невозмутимо, без тени раскаяния.

– А кто ещё? – парирует Мелена. – И разве это важно? Мы целы. Все живы. Несса с нами. Можно уходить.

Они возвращаются в лагерь с младенцем на руках, Снэппер несёт на спине бронзовый щит. Няня замыкает процессию, уверенно стискивая руку Эльфи – независимо от желания самой девочки.

Очевидно, буйволы спугнули остатки боевого отряда, потому что самые последние квадлинги уже успели спастись бегством. Огромные быки подталкивают тело убитого мальчика в реку, чтобы он уплыл к своему последнему пристанищу. Словно сговорившись, дальше они бредут по воде туда, где плавает перкуунти и носами подгоняют его останки обратно к берегу. Эльфи подбирает с земли поварёшку Буззи и тычет ей в морду перкуунти, помогая зацепить тушу и подтянуть её поближе.

– Она хочет забрать его с собой, – говорит Снэппер.

– Кукла ей, значит, не нужна, сестрёнка не нужна, – ворчит няня, которая понимает Эльфи куда лучше, чем её родители. – Ей подавай дохлого крокодрилуса. Тревожно мне за эту девчонку, вот честно.

– Оставим его зверям, – говорит Фрекс своей бесстрашной дочери, любительнице чудовищ. – А если кости будут здесь, когда мы пойдём обратно, – мы их для тебя соберём.

Разумеется, этого не случится, думает он, но немного солгать, чтобы успокоить капризного ребёнка, допустимо. Да и вообще – так дети учатся понимать, что такое ложь.

Утро клонится к полудню, и лагерь остаётся позади. Водяные буйволы удалились и больше не появляются. Мёртвое тело мальчика-квадлинга, точно пустой мешок, неспешно дрейфует вниз по реке и вскоре исчезает из виду. Лодки крепкие и надёжные, а местные носильщики и проводники, разворачивая каноэ против течения, ловко и точно, почти бесшумно погружают вёсла в воду. Нарастает жара, по открытой груди Мелены катится пот. Фрекс хмурит брови – вот провалилась ещё одна попытка основать постоянную миссию. В лепете Нессы чувствуется облегчение: её спасли от плена. Эльфи смотрит на неё исподлобья.

Кто-то в отряде понимает, что здесь произошло, но всё равно вопросов остаётся немало. Кто – если это действительно так – поговорил с водяными буйволами и отдал им приказ задержать миссионера? Почему, когда Эльфи вернулась в лагерь – где бы она ни пропадала до того, – по пятам за ней шёл крокодрилус? Её настойчивый интерес к существу, его жертвенное заклание, будто восстановившее нарушенное равновесие и спасшее её саму и её семью… Неужели она могла как-то это устроить? Ей ведь всего четыре года.

Звучит нелепо: домыслы, не более того. Возможно, лишь Эльфи ощущает, что случился непреднамеренный, но оттого не менее точный обмен: жизнь за жизнь. Но разве она может это предположить – что жизнь крокодрилуса отнята взамен её собственной жизни или жизни её сестры? Если она с своего имени выговорить толком не может? Сердце перкуунти – не черепашье сердце. Но всё же.

Разумеется, ей не под силу выразить всё это словами. Разумеется, она не может так мыслить. Никто не знает в точности, способна ли она мыслить вообще. И ни один ребёнок в четыре года не способен осмыслить моральную дихотомию добра и зла. Ведь так? Ведь так?..

Интермедия

Вообще-то почти никаких воспоминаний о том дне у Эльфи не сохранится. Но ведь откуда-то взялось иссохшее чучело крокодрилуса, что ещё долго оставалось с ней?.. Это чудище будет висеть на стропилах под самой крышей вороньего гнезда ведьмы в Киамо Ко в тот самый день, когда она испарится из собственной истории. Она будет считать, что всегда обожала Нессарозу, всегда заботилась о сестре. Станет горько оплакивать её смерть, даже не сознавая, что вина – одна из составляющих горя.

Идёт дождь – капли барабанят по чёрной воде, по зелёным и бурым листьям кувшинок. Поверхность воды рябит, стук и плеск разносятся во все стороны – под листьями суккулентов, нависшими над обоими берегами, не менее шумно, чем на самой реке. Если ваше детство проходит в самом сыром краю мира, то к восьми или девяти годам вы уже слышали этот шум много тысяч раз. В этой части света каждый день начинается дождь – как минимум небольшой, а то и сильный.

Эльфи вздрагивает даже от редких капель, слетающих с весла каноэ от небрежного замаха гребца. Но семья находит для неё способы справляться с сыростью. Единственная из всей миссионерской группы, Эльфи носит не сандалии, а сапоги. Няня, обшарив сундук со старой одеждой Мелены, приспосабливает её чулки в качестве гетр для всех четырёх тощих зелёных конечностей девочки, прорезав в носках отверстия, чтобы получились перчатки без пальцев. Эльфи почти не вылезает из плоской тростниковой шляпы с такими широкими полями, чтобы с них стекала вода. Также всегда при ней знаменитый джунглевый зонт – он придаёт юной Эльфи вид начинающего ботаника в полевых условиях.

И она справляется. Противостояние погоде из-за собственных особенностей становится её второй натурой. Не стоит дополнительно заострять на этом внимание, но это не менее значимая её особенность, чем необычный цвет кожи.

Кувшинки, кружась, плывут дальше – под дождём. Одни воспоминания скрываются за поворотом и ускользают навсегда, другие же крепко сцепляются друг с другом, образуя связку моментов, такую прочную, будто, ступая по ним, можно пройти по зыбкой поверхности воды – и по самому течению времени.