Некоторое время мы сидели молча, а потом я глубоко вздохнула и почувствовала, как что-то внутри встаёт на место, как последний щелчок замка, после которого дверь наконец закрывается. Хватит. Хватит эмоций, румянца и разговоров. Впереди было дело, и я должна была думать головой, а не сердцем.

— Как вы схватили Гронера? Что он рассказал?

— Когда я обнаружил, что тебя нет в кабинете, первым делом спросил секретаря. Он ничего не помнил, кто-то грубо потоптался по его памяти. Значит, с тобой что-то случилось. Мы начали искать, и нам помог курсант Мерц. Он сказал, что видел тебя в коридоре, ты бежала одна в сторону старого крыла.

Он помолчал.

— Потом нашли амулет у порталов. Обыскали старое крыло, пустили по твоему следу артефакт, обнаружили каморку в подвале, обрывки верёвки на полу и кровь на лестнице... Дальше уже прошли по старому тоннелю, а с той стороны недалеко от оврага увидели Гронера. Он думал, что ты вернешься, и ждал тебя.

— Ждал меня, — повторила я и поморщилась.

Словно откликаясь на мысль о Гронере, заболели одновременно затылок и запястья. Хорошо, что я не остановилась и продолжала идти, пусть не знала дороги и ни на что не надеялась. Именно это и помогло мне выйти в нужное время, увидеть в небе дракона и повернуть к академии.

— Я даже не знала, что существует этот защитный контур...

Эшворт легко пожал плечами.

— Никто не знает. Защита завязана на мне, — вновь повторил он.

— Но почему Гронер остался? Он же мог сбежать.

— Не мог. Я закрыл все порталы, и он не мог переместиться из-под защитного купола сам.

Да. Ему оставалось только одно: найти меня первым и не позволить заговорить. Пока я бродила по лесу, потерянная и полуживая, Гронер сидел у выхода из тоннеля и ждал. Рано или поздно я выбилась бы из сил окончательно, упала бы и не встала. Или, отчаявшись, побрела бы обратно к тоннелю, потому что это единственное место, которое знала. И он бы меня подобрал. И на этот раз уже не стал бы рисковать.

Меня передёрнуло.

— А что с ним сейчас? — спросила я. — Он рассказал, где мой отец?

— Пока нет, — ответил Конрад и недовольно скривился. — Он упрямый и первые часы молчал. Потом начал торговаться, требовал гарантий.

— А потом?

— Потом я ушёл, и теперь его допрашивает Раттенберг.

Я посмотрела на его сбитые костяшки и решила не спрашивать, что происходило в те первые часы, когда Гронер молчал, а Эшворт был с ним наедине.

— Ты думаешь, он расскажет ему, где мой отец?

— Вероятно. Раттенберг считает, что к вечеру Гронер заговорит. У него нет выбора. Он предатель, пойманный с поличным, и единственное, что может смягчить его участь, — это сотрудничество.

Я кивнула. От мысли, что ритуал, возможно, не понадобится, стало легче. Не потому что я боялась — после всего, что произошло, бояться ещё одной болезненной процедуры было бы смешно. Но я не стану расстраиваться, если отца смогут найти без моей помощи.

Конрад помолчал, потом посмотрел на меня.

— Как ты себя чувствуешь? Целитель рассказал, что у тебя магическое истощение и ушибы, — он подался вперед, всматриваясь в мое лицо. — Я хотел бы услышать от тебя, что случилось в тоннеле и после. Благодаря артефакту мы восстановили почти всё, опираясь на следы, но твоего рассказа все равно не хватает.

Я прикрыла глаза. Возвращаться туда отчаянно не хотелось, но я также знала, что Конрад спрашивал не из праздности. И если он спросил, значит, это действительно важно. Поэтому я собралась с силами и так коротко, как только могла, рассказала ему о вчерашнем вечере, начиная с собственной глупости, когда я поверила словам Гронера.

Конрад слушал молча, не перебивая. Только кивал время от времени. Его лицо не менялось, но когда я упомянула, что Гронер схватил меня за косу, в глазах вспыхнуло и погасло пламя.

Когда я договорила, он помолчал несколько секунд. Потом кивнул в последний раз.

И всё.

Не стал повторять, какую ошибку я совершила, поверив Гронеру. Не стал напоминать, что обещала не выходить из кабинета. Просто принял то, что я рассказала, и закрыл эту тему, потому что больше она не требовала обсуждения.

Я оценила это сильнее, чем любые слова утешения.

— А что с меткой? — спросила я, немного переведя дыхание. — Она не болит?

Конрад посмотрел на свою руку, как будто забыл о ней. Закатал рукав и повернул предплечье к свету.

Я увидела метку и сразу поняла, что она изменилось. Сильно побледнела, и исчезли темные нити, что расползались почти до локтя. Даже воспаление сошло, и кожа перестала выглядеть обожжённой. Метка по-прежнему была на месте, но она больше не пульсировала.

— Боль заметно уменьшилась, — сказал Конрад. — С тех пор, как мы схватили Гронера.

— Как он и сказал, — я хмыкнула. — Что намеренно создавал ситуации, где я подвергалась бы опасности, чтобы метка истощала твой резерв.

— Возможно.

— А если отца поймают... Метка исчезнет?

— Не знаю. Магия долга — это очень древняя магия, Беатриса. Никто толком не понимает, как она работает. И она могла считать, что главную опасность для тебя представляет собственный отец. И тогда она успокоится, когда он будет пойман. А могла решить иначе... Мы посмотрим.

— А если она останется навсегда?

Конрад посмотрел на своё предплечье. Провёл пальцами по побледневшему рисунку, как проводят по старому шраму, к которому давно привыкли.

— Тогда останется, — сказал он просто.

И я поняла, что метка для него уже не проклятие и не наказание. Она стала частью его самого, как рубец поперёк рёбер, как шрам через бровь, как всё, что он пережил и что сделало его тем, кем он был.

Частью нашей истории.

Он поднял мою руку, поднёс к губам и поцеловал мои пальцы поверх бинтов, и от этого прикосновения, такого простого и такого нежного, у меня перехватило дыхание сильнее, чем от любого другого поцелуя за все эти недели.

Потом он опустил мою руку на одеяло и встал.

— Мне нужно вернуться к Раттенбергу и закончить допрос. Отдыхай, Беатриса.

— Конрад...

Он обернулся в дверях.

— Пожалуйста, расскажи мне, как только ты что-то узнаешь об этом. Я не хочу оставаться в стороне. Я хочу знать... — попросила я. — Пожалуйста.

Он посмотрел на меня через плечо. И я увидела, как уголок его рта дрогнул.

— Хорошо, — сказал он.

И ушёл.