Мы поднялись на первый этаж и свернули в преподавательское крыло. Коридоры были пусты, отбой давно прозвенел, и только дежурные изредка мелькали на лестницах. Факелы горели вполсилы, бросая на стены длинные, мягкие тени, и наши шаги гулко звучали в тишине.

— Объясни мне, — заговорил Эшворт, не оборачиваясь, — что это было. Откуда взялось взыскание и почему я узнаю о нём последним.

— Гронер назначил после лекции. Я плохо отвечала на вопросы.

— И ты не пришла ко мне.

— Я тебя не нашла. Тебя не было за столом ни на обеде, ни на ужине, а когда я заглянула в кабинет, секретарь сказал, что тебя нет.

— Ты знаешь, где моя спальня! — бросил Эшворт сквозь зубы. — Могла найти меня.

— А еще мы договорились вести себя как обычно. Если бы ректор лично отменял каждое взыскание своему адъютанту, это бы выглядело...

— Мне плевать, как это выглядело бы, — оборвал он, и резкость в его голосе заставила меня замолчать.

Несколько шагов мы прошли в тишине.

— Я не думала, что Гронер настолько озвереет и заставит меня двигать стеллажи, — сказала я тихо. — Три часа уборки, подумаешь. Я справлялась и не с таким.

Я почувствовала, как взгляд Эшворта скользнул по промокшей ткани кителя, которая облепила плечи и спину и очертила всё то, что иллюзия амулета делала мужским, а мокрая одежда — нет. Я машинально одёрнула китель, но ткань тут же прилипла обратно, влажная и тяжёлая.

Эшворт отвёл взгляд.

— Хорошо, что завтра проведём ритуал, — процедил он сквозь зубы. — И после этого не нужно будет больше прятать тебя.

Он прижал ладонь к предплечью. Привычный жест, который я видела десятки раз, но сейчас он давил на метку сильнее обычного, почти вминая пальцы в ткань рукава, и по его лицу прошла тень боли.

— Болит?.

— Да.

Мы дошли до преподавательского крыла. Я повернула к своей двери, но Эшворт прошёл мимо неё и остановился у входа в свои покои.

— Можешь воспользоваться моей спальней, — сказал он, глядя на стену мимо меня. — У меня купальня с горячей водой, а тебе нужно побыстрее смыть раствор.

Причина была надуманной, мы оба это знали. И я могла бы с легкостью отказаться и уйти к себе, но...

Я кивнула и вошла вслед за ним.

Спальня уже казалась мне привычной. Как и накануне, Эшворт зажёг один светильник у кровати и прошёл к гардеробу, достал рубашку, в которой я спала прошлой ночью, и протянул мне.

— На полке у зеркала стоит заживляющий эликсир, — сказал он, и его кадык странно дернулся. — Возьми его, уберет жжение.

— Спасибо...

В купальне я заперла дверь и привалилась к ней спиной. Несколько секунд просто стояла и дышала, глядя в потолок. Потом стянула мокрый китель, и он упал на пол с тяжёлым, влажным шлепком. За ним последовала рубашка, насквозь пропитанная раствором, и нательное бельё.

Я встала под горячую воду и зажмурилась. Тепло обрушилось на плечи и спину, и я почувствовала, как тело начинает нехотя расслабляться. Затем вытерлась полотенцем, которое пахло Конрадом, как и всё в этой комнате, и надела его рубашку. Рукава вновь пришлось закатать дважды, и сегодня я застегнула почти все пуговицы на воротнике, чтобы он не обнажал ключицы.

Заживляющий эликсир оказался чудесным, покраснения на коже исчезли еще до того, как он успел высохнуть. А вместе с ними ушел и зуд.

Глубоко вдохнув, я вышла в спальню.

Эшворт сидел на краю кровати. Он поднял голову, когда услышал, как открылась дверь.

И замер.

Его взгляд прошёлся по мне. По мокрым волосам, рассыпавшимся по плечам. По его рубашке, которая висела на мне, открывая ноги

Я увидела его глаза в полумраке — тёмные, с тонкой янтарной каймой по самому краю радужки. Он так серьезно смотрел на меня, словно чего-то ждал, и когда я поняла, по телу прошла мелкая, тёплая дрожь.

Я подошла к нему и остановилась в шаге от постели, и тогда Эшворт поднялся мне навстречу, по-прежнему не сводя с меня внимательного, изучающего взгляда.

Его ладонь поднялась к моему лицу. Очень-очень медленно. Так, чтобы я успела отстраниться, если захочу. Но я не захотела. Пальцы коснулись моей щеки и прошли вниз, к подбородку.

И тогда Эшворт наклонился и поцеловал меня.

Не так, как у стола в кабинете — там был срыв и там была злость. Сейчас же было другое. Сейчас он целовал меня так медленно, что я чувствовала каждое движение его губ, и каждый его вдох между поцелуями, и тепло его дыхания на моих губах в те доли секунды, когда он отрывался, чтобы поцеловать снова.

Его ладонь соскользнула с моего лица к шее и замерла, накрыв ключицу.

— Эшворт, — выдохнула я ему в губы.

— Конрад, — поправил он шёпотом.

— Конрад.

Когда имя сорвалось с моих губ, его глаза потемнели. Янтарь вспыхнул и залил радужку, и зрачки расширились.

Он подхватил меня под бёдра и поднял — легко, как будто я ничего не весила, — и я обвила руками его шею, и он понёс меня к кровати и опустил на постель. Я легла на тёмное покрывало, и волосы рассыпались по подушке, и он замер, опираясь на руки по обе стороны от моей головы.

Несколько секунд он висел надо мной, не двигаясь, а потом он наклонился и поцеловал меня в шею, и я подалась ему навстречу.

Его пальцы нашли первую пуговицу моей рубашки.

Расстегнули.

Вторую.

Третью.

Он не торопился, и от этой медлительности я задыхалась сильнее, чем если бы он сорвал с меня всё одним движением. Когда последняя пуговица расстегнулась, он развёл полы рубашки в стороны — не снимая, оставив на мне, — и провёл ладонью от ключицы вниз, по груди, по животу, к бедру.

Он смотрел на меня сверху. Янтарь в его глазах заполнял уже почти всю радужку — золотой, тёплый, нечеловеческий.

Конрад наклонился, и его губы прошли по моей шее, по ключице и ниже, и я закрыла глаза, потому что то, что он делал, было невыносимо, и я не понимала, как тело может так откликаться, как кожа может стать такой чувствительной, что от одного касания у меня сбивалось дыхание.

Я не узнавала собственный голос. Я попыталась закусить губу, чтобы не стонать, и тогда Конрад остановился и посмотрел на меня.

— Не надо, — прошептал. — Я хочу тебя слышать. Я слишком часто об этом думал...

Я закрыла глаза. От его голоса — низкого, хриплого, такого, какого я у него раньше не слышала — у меня по спине прошла горячая волна.

— О чём именно?

— О том, как ты будешь подо мной.

Я задохнулась.

— Как ты будешь шептать моё имя. Как будешь выгибаться. Какая ты на вкус.

Он спустился к животу.

И ниже.

Я почувствовала, как он целует меня внизу живота — в самой мягкой части, там, где кожа была тонкая. Его рука лежала у меня на бедре, и он развёл мои ноги, и поцеловал внутреннюю сторону одного бедра, и потом другого, и я задрожала вся, потому что никто никогда не целовал меня там.

Я не знала, что там можно целовать.

Я не знала, что там можно так хотеть, чтобы кто-то целовал.

Он наклонился ниже, и я поняла, что сейчас будет, и от одной мысли об этом у меня внутри всё сжалось. Но в ту же секунду тело сработало раньше меня — я дёрнулась, инстинктивно, и закрыла бёдра рукой.

Конрад замер.

Поднял голову и посмотрел на меня.

Он понял.

Я видела по тому, как у него едва заметно изменилось лицо. Как он чуть приподнялся на локте. Как его рука — та, что была на моём бедре, — соскользнула выше, к талии, и легла там спокойно, без давления.

— Беатриса, — позвал он тихо.

Я закрыла глаза. Не от стыда. От того, что сказать это вслух было сложнее, чем я думала.

— У меня никого не было, — выдохнула я в потолок.

Несколько секунд он молчал.

Потом я почувствовала, как он поднялся — поцеловал моё бедро в последний раз, поднялся по животу, по груди, по шее, — и его лицо снова оказалось напротив моего.

— Почему ты не сказала?

— Не знала, как...

Он коротко выдохнул — почти усмешкой — и наклонился и снова стал целовать мою шею. И ключицу. И ниже. И когда его язык коснулся меня там — впервые в жизни, — я задохнулась так, что выгнулась вся, и моя рука сама вцепилась в его волосы.

Я не знала, что так бывает. Что тело может быть таким — открытым, готовым отдать всё за то, чтобы это не прекращалось. Я думала, я разучилась дышать. Но я дышала. Рвано, прерывисто, и каждый мой вдох был стоном.

— Конрад, — прошептала я. — Я не выдержу...

— Выдержишь.

— Конрад...

Его рука поднялась к моему животу. Накрыла его широкой, тёплой ладонью, и меня вдруг смело, и я закричала бы, если бы у меня осталось дыхание, но дыхания не осталось. Я только выгнулась под ним и услышала собственный жалкий всхлип. Конрад не остановился сразу — он провёл меня через это до самого конца, пока я не обмякла под ним, дрожащая, мокрая, не чувствуя и не помня себя.

Только тогда он поднял голову и посмотрел на меня, и я увидела, как у него на губах появилась тёмная улыбка.

— Тебе нравится?

— Я не...

— Беатриса. Тебе нравится?

— Да.

— Скажи это.

— Мне нравится. Конрад, мне...

Я почувствовала, как он опускается на меня всем телом, и когда его член коснулся моего бедра, я задохнулась. И потянулась к нему сама.

Я не знала, что делаю, и не знала, можно ли так — но я просто взяла его в руку, и Конрад замер, и его лоб опустился мне на плечо, и я услышала, как у него вырвался низкий, рваный звук.

Он позволил себе несколько секунд этого, а потом коротко выдохнул, мягко перехватил мою руку и положил её рядом со своей головой на подушку.

— Не сейчас, — прошептал он мне в шею. — Я и так уже на грани.

— А что мне делать?

— Ничего...

Он поднял голову и посмотрел на меня.

— Скажи, если будет больно... Я остановлюсь.

И он медленно вошёл в меня — очень медленно, удерживая мой взгляд своим, — и в первую секунду меня обожгло острой, тонкой болью, и я втянула воздух сквозь зубы. Конрад тут же замер.

Я лежала под ним и дышала. Боль была странной — не такой, как я ожидала, не такой, как мне рассказывали. И за ней уже что-то другое поднималось, новое ощущение, которое я не могла описать. Я была заполнена им. И от одного этого осознания у меня перехватило дыхание заново — уже не от боли.

Когда я подалась ему навстречу, он начал двигаться. И с каждым его толчком боль уходила, и ее заменяла приятная, сладкая тяжесть.

Я цеплялась за его плечи и спину. Его рот был у моей шеи, и я слышала, как низким голосом он шепчет мое имя.

— Беатриса... моя... моя...

— Твоя.

— Скажи ещё.

— Твоя, Конрад. Твоя...

Он застонал мне в шею. И начал двигаться глубже — но всё ещё осторожно, проверяя меня каждым движением. И я понимала, что он сдерживается. Что у него внутри сейчас сидит дракон, который хочет совсем не так, и Конрад держит его за горло ради меня.

И я не хотела, чтобы он держал.

— Конрад?..

— М...

— Я хочу тебя всего, — прошептала я. — Не половину.

Что-то лопнуло в нём.

Я увидела это по тому, как у него на мгновение закрылись глаза, а когда он их открыл, янтарь в них стал тёмным, золотым, нечеловеческим. И он наклонился, и поцеловал меня — глубоко, голодно, не как раньше, — и его движения стали другими. Глубже. Жёстче. Так, как он хотел с самого начала.

И я задохнулась.

Не от боли — её уже не было. А от того, что в этом ритме, в этой глубине, в этой силе во мне поднималось то самое, что недавно поднималось от его языка, только теперь оно было другим. Глубже. Тяжелее. Он двигался во мне, и каждое его движение отдавалось у меня где-то в самой сердцевине, и я цеплялась за него и стонала ему в рот и не узнавала ни одного звука, который из меня выходил.

— Конрад, я снова...

— Знаю...

— Я не смогу...

— Сможешь. Со мной.

Его рука скользнула между нами. Туда, где он только что был ртом. И когда его пальцы нашли меня, я выгнулась под ним и закричала бы, если бы он не накрыл мои губы своими.

— Тише, — выдохнул он в мой рот. — Стражники услышат.

Я укусила его за плечо. И почувствовала, как у него вырвался низкий, почти животный звук, и его движения стали ещё глубже, и я поняла, что он сам уже близко, и от этого знания меня смело окончательно.

Через несколько секунд он замер — натянутый, как струна, — и у него вырвался низкий, тёмный, нечеловеческий стон, и я почувствовала, как он опускается на меня всем телом, дрожащий и мокрый.

Несколько секунд мы просто лежали, потом он перекатился на спину и утянул меня за собой, крепко обняв.

— Беатриса, — выдохнул он мне в шею сорванным голосом.

— М?..

— Ты меня уничтожишь...