Портал вернул нас в арку у бокового входа в академию. Утро уже вступило в свои права: солнце поднялось над крышами, и двор был залит холодным, прозрачным светом, от которого у меня заболели глаза.

Раттенберг откланялся коротким кивком и ушёл в сторону старого крыла. Мы с Эшвортом остались вдвоём у арки, и несколько секунд стояли молча, глядя друг на друга и не находя слов.

— Ты хорошо держалась, Беатриса, — тихо произнес он. — Не каждый выдержит такой допрос.

— Спасибо, — ответила я. — В какой-то момент мне показалось, что он прожжёт меня взглядом насквозь.

Уголок его рта дёрнулся.

— Он может, — он был совершенно серьезен, и я поняла, что Эшворт не шутил. — Но не стал. Это хороший знак.

Я вспомнила, что император сказал ему.

— А ты? Император недоволен тем, что ты меня покрывал.

— Беспокойся о себе, Беатриса, — грубовато хмыкнул Эшворт.

Но с некоторых пор меня не отталкивала и не задевала его грубость, потому что я научилась смотреть в суть.

— Тебе нужно вернуться в академию и вести себя как обычно, — он откашлялся и заговорил уже другим тоном. — Скорее всего, ритуал будет проведен завтра, к нему нужно подготовиться, а на подготовку Раттенбергу нужно время. Поэтому сейчас отправляйся на завтрак. Сегодня у адъютантов обязательная лекция в расписании.

Я закатила глаза. Очень жаль, ведь я предпочла бы закрыться в своей комнате и не выходить до завтрашнего вечера.

К сожалению, сегодняшнюю лекцию вел Гронер. Тактика магического боя стояла в расписании первым и вторым занятием. Я содрогнулась, уже представляя, как непросто будет.

В аудитории я заняла своё обычное место в третьем ряду, между Мерцем и незнакомым старшекурсником, который кивнул мне и тут же уткнулся в конспект. Мерц бросил на меня короткий взгляд и слегка нахмурился, видимо, заметив что-то в моём лице, но спрашивать не стал. За это я была ему благодарна.

Гронер вошёл ровно в назначенное время. Он окинул аудиторию цепким взглядом, задержался на мне на мгновение и прошёл к кафедре. Раскрыл журнал, провёл пальцем по списку фамилий.

— Начнём, — объявил он. — Тема сегодняшнего занятия: координированные атаки в условиях ограниченного пространства. Это продолжение прошлой лекции, и я надеюсь, что все присутствующие помнят, на чём мы остановились.

Я не помнила. Прошлую лекцию я пропустила, потому что ночью Эшворт лежал без сознания на полу своей спальни, и я мазала ему руку каждые полчаса.

Гронер начал говорить, и его низкий, рокочущий голос заполнил аудиторию. Он рисовал на доске схемы, объяснял позиции и приводил примеры из реальных сражений.

Я смотрела на доску и не видела ни одной линии. Передо мной стояли золотые глаза с вертикальными зрачками.

«Мы не выбираем, кем родиться. Но выбираем, кем стать».

И голос отца, который я уже начала забывать.

«Ты всё сделала правильно».

И рука Эшворта на моей талии через одеяло, тёплая и тяжёлая, единственное, что удержало меня этой ночью от того, чтобы не рассыпаться окончательно.

— Фальк!

Я вздрогнула. Гронер стоял у кафедры и смотрел на меня, и по его лицу было видно, что окликнул он не в первый раз.

— Я задал вопрос, — произнёс он с нехорошей усмешкой. — Или вы слишком заняты, чтобы слушать мою лекцию?

Рядом Мерц чуть двинул локтем и прошептал что-то, но я не расслышала. Кровь прилила к щекам, и я поднялась со скамьи, как полагалось при ответе.

— Простите, господин Гронер. Повторите вопрос.

— Повторить? — он приподнял бровь и обвёл взглядом аудиторию, словно приглашая всех оценить мою дерзость. — Я спросил, какова оптимальная позиция щитового мага при защите узкого коридора от двух и более атакующих.

Я знала ответ. Знала прекрасно, потому что именно это я делала в подвале, когда закрывала Эшворту спину. Но слова путались в голове, смешиваясь с обрывками императорского допроса и почему-то с запахом мази.

— Щитовой маг занимает позицию... — начала я и осеклась, потому что в голове вспыхнуло не описание тактической позиции, а лицо Эшворта в полутьме подвала, когда он обернулся и увидел мой щит.

— Ну? — поторопил Гронер.

— У стены, — выдавила я. — Спиной к стене, чтобы исключить атаку с тыла. Щит формируется перпендикулярно коридору, перекрывая...

— Достаточно, — оборвал Гронер. — Ответ неполный и запоздалый. Садитесь, Фальк. И впредь потрудитесь присутствовать на лекции не только телом, но и головой.

Смешки прокатились по аудитории. Я села и впилась взглядом в доску, чувствуя, как горят щёки и кончики ушей.

Мерц снова двинул локтем и, не поворачивая головы, тихо произнёс:

— Фланговое прикрытие. Он спрашивал про фланговое прикрытие, а не про позицию у стены.

Я молча кивнула и стиснула зубы.

Лекция тянулась бесконечно. Гронер нарочито обращался ко мне ещё дважды, и оба раза я отвечала с запозданием, путано и неуверенно, и каждый раз он качал головой с преувеличенным разочарованием, и каждый раз курсанты вокруг отводили глаза, и мне хотелось провалиться сквозь скамью. Мерц пытался подсказывать, шёпотом, одними губами, но Гронер заметил и предупредил его коротким, жёстким взглядом, после которого Мерц замолчал и больше не рисковал.

Когда наконец прозвенел колокол, Гронер захлопнул журнал и произнёс:

— Адъютант Фальк, я назначаю вам взыскание. Сегодня после ужина явитесь на дополнительное дежурство в хранилище на три часа. Может быть, физический труд поможет вам сосредоточиться лучше, чем мои лекции.

— Да, господин Гронер.

Он развернулся и вышел, и аудитория начала пустеть. Мерц задержался рядом, убирая конспекты.

— Что с тобой сегодня, Фальк? — спросил он негромко. — На тебе лица нет.

— Не выспался, — ответила я и встала, подхватив свои записи, на которых не было ни одной строчки. — Спасибо, что пытался помочь.

Мерц пожал плечами и ничего не сказал. Но когда я выходила из аудитории, бросил мне в спину:

— Будь осторожнее с Гронером, Фальк. Он в последнее время на взводе.

Я обернулась, но Мерц уже отвернулся к своему конспекту.

На взводе. Интересное наблюдение от человека, который понятия не имел, насколько он близок к правде.

Я не стала разыскивать Эшворта и просить его отменить наложенное Гронером взыскание. Чтобы не вызвать подозрений, ведь этим правилом мы руководствовались последние дни. Я решила, что стисну зубы и перетерплю. Несколько часов уборки — это просто песчинка по сравнению со всем, что происходило в моей жизни. Еще окажется, что Гронер прав, и физический труд действительно прочистит мне мозги.

Впрочем, даже если бы я захотела, не смогла бы пожаловаться Эшворту, ведь до конца дня я его не видела. Генерал Крейц и Освальд тоже не появлялись, и по академии тут же поползли шепотки. Курсанты перешёптывались за столами, строили предположения, и к ужину версии разрослись до невероятных масштабов. Кто-то утверждал, что генерал увёз сына обратно в столицу после скандала с ректором. Кто-то — что Освальд заболел и лежит в лазарете. Кто-то клялся, что видел, как Крейц-старший кричал на Раттенберга в коридоре.

Мартенс продолжала допросы. Я видела, как она вызывала курсантов одного за другим. Дознавательница не сдавалась, старательно выискивая виновника нападения, и я не могла не восхищаться её упорством, хотя и понимала, что ответ, который она ищет, ей никто не даст.

Ужин я проглотила, не чувствуя вкуса. Мерц сидел рядом и изредка поглядывал на меня, но не заговаривал. Я была ему за это благодарна, потому что если бы он спросил ещё раз, что со мной происходит, я бы, пожалуй, не выдержала и рассказала.

После ужина я уныло поплелась вниз, к хранилищу. Каменные ступени были знакомыми до последней выщербины, ведь я столько раз спускалась по ним за последние дни, что могла бы пройти этот путь с закрытыми глазами. В подвальном коридоре по-прежнему пахло гарью, хотя прошло уже несколько дней с пожара, и запах въелся в камень так глубоко, что, казалось, не выветрится никогда.

У входа в хранилище меня ждал Гронер.

Он стоял, привалившись плечом к дверному косяку, со скрещёнными на груди руками и выражением мрачного удовлетворения на лице.

— Фальк, — он окинул меня взглядом с головы до ног. — Я уж думал, придётся за тобой посылать.

— Я пришёл вовремя, господин Гронер, — ответила я ровным голосом.

— А я решил лично убедиться, что адъютант ректора не отлынивает от взыскания, — он хмыкнул и отлепился от косяка. — А то знаю я вас, ректорских любимчиков. Привыкли, что за вас работают другие.

Я промолчала. Гронер стоял в двух шагах от меня, и близкое соседство с ним заставляло бежать по спине неприятный холодок.

Он завёл меня в дальнюю часть хранилища, где после пожара ещё оставались следы разрушений. Почерневшие стеллажи, которые не успели вынести, стояли вдоль стены, и между ними громоздились бадьи с магическим раствором для обработки камня. Едкая жидкость, которая счищала копоть и въевшийся дым, пахла так, что у меня защипало в носу.

— Стеллажи оттащи к выходу, завтра их вынесут наверх, — приказал Гронер. — Потом отмоешь стены. Раствор в бадьях, тряпки там же.

И сел на ящик у входа, скрестив руки, с видом человека, который намерен наблюдать за каждым моим движением.

Стеллажи были тяжёлыми. Даже пустые, без свитков, они весили достаточно, чтобы мне приходилось упираться ногами в каменный пол и толкать всем телом. Обугленное дерево было скользким от влаги и сажи, и пальцы соскальзывали, и каждый раз, когда я промахивалась, Гронер хмыкал из своего угла.

Первый стеллаж я оттащила за десять минут. Второй — за пятнадцать, потому что он оказался крупнее и застрял ножкой в выбоине на полу. Я налегла плечом, и он наконец со скрежетом поддался.

Третий стоял у самой стены, впритык к бадьям с раствором. Я обошла его, прикидывая, как подступиться. Бадьи загораживали проход, и стеллаж невозможно было сдвинуть, не протиснувшись между ними.

Я втиснулась в узкий зазор, упёрлась обеими руками в стеллаж и толкнула. Дерево скрипнуло, ножки поехали по камню, и вся конструкция качнулась. Вместе с ней качнулась и ближайшая бадья, которую я задела бедром.

Я увидела, как она накренилась. Бросила стеллаж и попыталась её подхватить, но руки были мокрыми от сажи, и пальцы соскользнули по гладкому краю.

Бадья опрокинулась.

Магический раствор хлынул на меня, и я едва успела отпрыгнуть в сторону, но не до конца, поэтому часть жидкости ударила по ногам, окатила бедро и левый бок, и брызги полетели на грудь и плечи. Раствор был холодным и едким, и там, где он пропитал ткань, кожу мгновенно закололо.

Я бегло осмотрела себя. Китель промок с левой стороны от плеча до колена, и мокрая ткань облепила тело, обрисовав то, что иллюзия амулета скрывала от чужих глаз. Плечо, слишком узкое для мужского. Бок, слишком плавный. И выше, где ткань прилипла к груди...

Я машинально прижала руку к мокрому кителю, словно это могло что-то исправить.

— Ну и безрукие адъютанты нынче пошли, — голос Гронера донёсся из-за стеллажей, и в нём звучала откровенная насмешка. — Одну бадью не удержал.

Он обошёл стеллаж и остановился, оглядывая меня и лужу раствора на полу.

— И если ты думаешь, Фальк, что это избавит тебя от взыскания, то не мечтай. Сперва уберёшь то, что разлил, а потом продолжишь.

Я стояла боком к нему, прижимая руку к груди, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— Мне нужно переодеться, — сказала я, стараясь не поворачиваться к нему лицом. — Раствор жжёт кожу.

— Жжёт? — Гронер хмыкнул. — Это магическая очистка, а не кислота. Потерпишь. А ну, прекрати ныть и берись за тряпку.

Я взялась за тряпку и принялась собирать разлитый раствор с пола, стоя на коленях в луже, которая расползалась по камню и никак не хотела уменьшаться. Мокрый китель прилипал к телу при каждом движении, и я старалась не наклоняться слишком сильно и не поворачиваться к Гронеру лицом, и от этого работа шла вдвое медленнее.

Гронер не уходил. Сидел на своём ящике и наблюдал, и время от времени бросал замечания, от которых у меня сводило челюсть. «Левее, Фальк». «Ты размазываешь, а не вытираешь». «Мой первокурсник справился бы быстрее». Я молча терпела и скребла камень, и проклинала его так изобретательно, как только позволял мой словарный запас, благо в женской академии нас учили не только защитной магии.

Когда с лужей было покончено, Гронер кивнул на стены.

— Теперь мой. Копоть сама себя не сотрёт.

Я поднялась с колен, и мокрая ткань кителя снова облепила грудь, и я незаметно одёрнула её, оттягивая от тела. Взяла чистую тряпку, обмакнула в оставшийся в бадье раствор и начала оттирать камень. Копоть въелась глубоко, и приходилось давить изо всех сил, и плечи горели от усталости.

Я тёрла стену и ни о чём не думала. Впервые за последние дни голова была пустой, и это было почти приятно. Никаких золотых глаз, никаких писем, никаких ритуалов. Только камень, тряпка, копоть и боль в плечах.

Потом я взялась за пол. Я не знала, который час, и не знала, сколько прошло времени с начала взыскания, и мне было всё равно.

Голова была пустой. Тело работало само. И в этом была своя, странная, болезненная свобода.

Я очнулась, только когда услышала быстрые, знакомые шаги.

Я подняла голову. Хмурый Эшворт стоял в дверном проёме хранилища. Хмурый — это было слишком мягкое слово. Он был в ярости.

Его взгляд прошёлся по хранилищу и вымытым стенам. По бадьям. По мне, стоящей на коленях посреди мокрого пола в промокшем насквозь кителе.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Гронер поднялся со своего ящика, потянулся, хрустнув шеей, и повернулся к Эшворту с ленивой усмешкой.

— Учу твоего адъютанта жизни, Конрад, — сказал он. — Изнеженный он какой-то. Бадью не удержал, раствор разлил, половину рабочего времени ныл, что ему холодно и мокро. Если это лучшее, что ты нашёл на замену Освальду, то... — и он развел руками, недоговорив.

Эшворт бросил на него холодный взгляд.

— Уже начался отбой. Взыскание давно должно было закончиться, и я забираю своего адъютанта.

— Закончилось бы, не будь твой адъютант таким медлительным.

— Я сказал — забираю, — повторил Эшворт, и что-то в его тоне заставило Гронера замолчать. — Обо всём остальном мы завтра поговорим лично, Рихтер.

После этого ректор повернулся ко мне.

— Идём, — бросил он коротко и вышел в коридор.

Я поднялась с колен, подхватила тряпку, бросила её в бадью и пошла к выходу, держа спину прямо, хотя всё тело ныло и хотелось только одного — лечь и не вставать.

Эшворт дожидался меня в коридоре, стоя у стены. Левую руку он неотрывно прижимал к предплечью.