А дальше император устроил мне допрос, по сравнению с которым магическое сканирование от Эшворта было развлекательной беседой. Золотые глаза с узкими зрачками не сводили с меня взгляда ни на мгновение. Он не моргал и постоянно держал со мной зрительный контакт, и мне казалось, он посадил меня на короткую цепь.

Император спрашивал обо всём с самого начала, с самого первого дня.

— Когда отец разбудил тебя? Во сколько? Что сказал? Какие слова произнёс, активируя портал? Куда смотрел, когда прощался? Обнимал ли?

— Первое письмо. Процитируй дословно.

— Я не помню дословно, ваше величество. Я его сожгла.

— Тогда близко к тексту. Своими словами.

— Он просил найти описание ритуала. Сказал, что это докажет его невиновность.

— Ты поверила?

— Да.

— Почему?

— Потому что он мой отец.

— Ты искала?

— Да.

— Где?

— В кабинете ректора.

— Нашла?

— Нет.

— Что нашла?

— Газетные вырезки и материалы о сражении при Хальмсдорфе.

— Что почувствовала?

Я замолчала. Горло перехватило, и я сжала кулаки на коленях так, что ногти впились в ладони.

— Что ты почувствовала, Беатриса? — повторил император, и его мягкий голос был неумолим.

— Что мой отец, возможно, не тот человек, которым я его считала.

— Возможно?

Я сглотнула.

— Что он не тот человек.

— Дальше. Второе письмо. Когда пришло? Что было написано? «Ты всё сделала правильно». Что, по-твоему, это значило?

— Я не знаю.

Я отвечала и чувствовала, как с меня слой за слоем сдирают кожу. Вопросами, которые попадали точно туда, где болело, и проворачивались там, как нож.

— Подумай.

— Я не знаю, ваше величество. Я ничего не сделала. Ничего.

Император откинулся в кресле и некоторое время молчал. Я сидела напротив и дрожала. И мне даже не было стыдно.

— Ты знала, что для ритуала нужна твоя кровь?

— Нет. До вчерашнего вечера — нет.

— Что ты почувствовала, когда узнала?

Я открыла рот, чтобы ответить, и не смогла. Слова вновь застряли в горле, как кость, и я сидела и молчала, и чувствовала, как горят глаза, и ненавидела себя за это.

Эшворт шевельнулся в кресле рядом.

— Ваше величество, — произнёс он, — Беатриса уже отвечала на все эти вопросы, когда я проводил сканирование при дознавателе Мартенс. Она солгала тогда лишь в том, что касалось ее личины под амулетом, Бастиана Фалька, а в остальном...

— Я сам решу, Конрад, — в обманчиво мягком голосе императора проступила сталь, от которой Эшворт замолчал мгновенно. — Ты уже достаточно нарешал. Подделка сканирования, укрывательство разыскиваемой, ложь имперскому дознавателю. Напомни мне, ректор, какую присягу ты приносил, когда занимал должность?

Эшворт стиснул челюсть, но не отвёл взгляда.

— Присягу верности Империи и короне, ваше величество.

— Верности, — повторил император. — Занятное слово из уст человека, который несколько недель лгал моим людям. Ты принёс присягу мне, Конрад. Не ей.

Он не повернул головы в мою сторону, но я знала, что «ей» — это обо мне.

— Если бы не обстоятельства, которые привели вас сюда сегодня, этот разговор закончился бы совсем иначе, — добавил император. — Помни об этом.

Эшворт молча наклонил голову.

Золотые глаза вернулись ко мне.

— Сколько раз за последние недели ты думала, что отец, возможно, использует тебя?

— Я не...

— Беатриса. Я задал вопрос.

— Я не считала.

— Один? Десять? Пятьдесят?

Я молчала.

— Это была мысль, к которой ты возвращалась каждый день?

— Да.

— Когда впервые?

— Я не помню, — сказала я.

— Помнишь. Когда впервые ты подумала, что отец, возможно, отправил тебя в академию не для того, чтобы спасти, а для чего-то ещё. Назови день.

— Ваше величество...

— День, Беатриса.

— На второй неделе.

— Что произошло на второй неделе?

— На приёме... на ужине выпускников. Я услышала про ущелье. И про брата ректора Эшворта.

— И что ты подумала?

— Что мой отец...

— Закончи мысль.

— Что мой отец, возможно, отправил меня к человеку, в лице которого нажил себе когда-то злейшего врага. Намеренно.

— Зачем?

— Я не знаю.

— Беатриса.

— Я правда не знаю, ваше величество.

— Подумай.

Я зажмурилась. Не для того, чтобы не видеть его — это бы не помогло, я чувствовала его взгляд даже сквозь веки, — а потому что мне нужно было хотя бы на секунду оказаться не здесь.

Я открыла глаза.

— Чтобы метка истощала ректора Эшворта. Чтобы он был ослаблен. Чтобы он не мог... что-то сделать. Я не знаю что. Я об этом и подумала тогда, и сразу запретила себе об этом думать.

— Почему запретила?

— Потому что это значило, что отец...

— Закончи.

— Что отец... не такой хороший человек, как я привыкла о нем думать.

В зале стало очень тихо.

— Хорошо, — сказал император. — Дальше.

— Дальше?

— Ты понимаешь, Беатриса, в чём обвиняется твой отец?

— Да.

— Скажи вслух. Мне нужно услышать, что ты понимаешь.

Я стиснула зубы.

— Кража Драконьего камня Императора. Кража запрещённого свитка.

— Еще?

Я молчала.

— Еще, — жестким голосом поторопил император.

— Подготовка к проведению запрещённого ритуала Пробуждения.

— Ты понимаешь, какое ему полагается наказание?

— Понимаю...

— Тогда почему ты готова помогать в его поисках? Почему сидишь передо мной сейчас?

— Потому что я хочу его остановить, ваше величество. Пока он не зашёл слишком далеко. Пока ещё можно.

— Ты думаешь, ещё можно?

— Я не знаю. Но если есть хоть один шанс... я хочу, я должна попытаться.

— Должна, — повторил император. — Кому ты должна, Беатриса?

Я не нашла, что сказать.

Отцу? Эшворту? Самой себе? Империи? Каждый из ответов был правдой, и каждый был такой правдой, которую нельзя произнести вслух.

И потому я молчала.

Но в этот раз император не стал давить.

— Хорошо, — сказал он. — Достаточно.

И отвернулся от меня, чтобы заговорить с Раттенбергом и Эшвортом, которые сидели по обе стороны от его кресла.

Я сидела на своём стуле, и меня колотило — не от страха уже, а от того, что накапливается в теле, когда долго сидишь натянутой струной, и струну вдруг отпускают, и она бьёт по тебе. Глаза горели изнутри. Я часто моргала, чтобы слёзы не покатились, и каждый раз, когда моргала, ресницы слипались.

Голоса доходили до меня сквозь толщу воды.

— Ритуал держать в полной тайне, — это был император. — За пределы этой комнаты — ни слова.

— Согласен, — сказал Раттенберг. — Если просочится, что свиток описывал именно ритуал Пробуждения, мы получим панику и сотни желающих повторить попытку.

— О существовании свитка номер восемьсот девятнадцать знают четверо ныне живущих, — продолжил император. — Я. Вы двое. И эта девушка. Этого круга достаточно, и расширять его мы не будем.

— Беатриса не...

— Конрад. Я знаю, что она не скажет. Я говорю о том, что круг закрыт.

Эшворт замолчал.

— Драконов я тебе дам, — продолжил император. — Но немного.

— Сколько, ваше величество?

— Трех из личной гвардии. Больше не могу — иначе при дворе заметят отсутствие, и поползут вопросы. А вопросы сейчас нам не нужны.

— Трех хватит, — сказал Раттенберг. — Если правильно расставить...

— Здесь в столице ритуал проводить нельзя.

— Можно вернуться в академию, — предложил Эшворт. — И провести его в старом крыле, где живет сейчас советник Раттенберг. Там пусто, а стены пропитаны древней магией со времен основания. В них вплетены мощнейшие защитные заклинания.

Император молча кивнул.

Они обсуждали детали ещё какое-то время. Как действовать, если отец почувствует, что на его след вышли. Как действовать, если он попытается скрыться и окажет сопротивление. Что делать, если ритуал не сработает.

Я слушала и не слушала. Голоса доходили до меня урывками, и я цеплялась за отдельные слова, чтобы не упустить суть. Я была уверена, что император никак не воздействовал на меня.

Магически.

Но после его допроса я чувствовала себя выпотрошенной. Вывернутой наизнанку.

Так тяжело мне не было никогда.

Потом император поднялся. Медленно, опираясь на подлокотники, и Эшворт с Раттенбергом встали мгновенно, как по команде.

— Действуйте и помните, что никто не должен ни о чем узнать. Ко мне отправьте советника Крейца, я хочу убедиться, что он верно понял ваш ночной разговор, — император неприятно усмехнулся. — Права на ошибку у вас нет. Незаметно ритуал получится провести один раз.

Раттенберг и Эшворт склонили головы, и император развернулся к окну. Аудиенция была окончена.

Мы уже были у двери, когда его голос догнал меня.

— Беатриса.

Я обернулась.

Он стоял у окна, и утренний свет падал на его ссутуленные плечи и седой хвост на затылке.

— Мы не выбираем, кем родиться. Но выбираем, кем стать, — сказал он, ни к кому не обращаясь и даже не глядя на меня.

И после этого адъютант закрыл за нами двери.