— Ты когда-нибудь видел императора? — спросила я.

Эшворт кивнул.

— Видел. Множество раз. На заседаниях Совета и на церемониях.

— И какой он?

Он помолчал, подбирая слова.

— Ему больше трехсот лет. Он пережил две войны, один переворот и три поколения советников. И каждого из них он переиграл, — он посмотрел на меня. — Не стоит обманываться возрастом, Беатриса. Старый дракон — это не слабый дракон. Это дракон, который убил всех, кто пытался его свергнуть.

— И он поверит мне?..

— Не сразу. Но у нас нет другого выхода. Император нас примет и выслушает. Не может позволить себе не выслушать. Если есть хоть один шанс, что Камень и свиток окажутся не в тех руках, он обязан проверить.

— Расскажи мне о нём, — попросила я. — Всё, что знаешь. Я не хочу прийти к нему неподготовленной.

Эшворт слегка усмехнулся.

— Помни о том, насколько он старше. И как долго был у власти. И будь к себе снисходительна.

Я лишь выше подняла подбородок, всем видом показывая, что хочу знать.

— Император не любит просителей. Тех, кто пытается давить на жалость или взывать к справедливости. За три с лишним века он наслушался этого столько, что от одного просительного тона у него уже скулы сводит. Поэтому не пытайся вызывать у него жалость или сочувствие. Не играй на дочерних и отцовских чувствах. Сухой, короткий доклад — вот твоя лучшая защита. Без объяснений, зачем ты это делала, и без оправданий. Он сам спросит, если ему понадобится.

Я кивнула.

— Дальше. Он никогда не задаёт лишних вопросов. Не пытайся угадать, к чему он клонит. Просто отвечай на тот вопрос, который он задал, и ровно на него. Ни больше, ни меньше.

— А если он спросит что-то, на что у меня нет ответа?

— Скажи, что не знаешь. Императору можно сказать «не знаю». Императору нельзя соврать.

После этих слов я взглянула на Эшворта и, наверное, впервые с настоящей ясностью поняла, куда мы идем. И во что я оказалась вовлечена.

— Конрад... — и сама не заметила, как позвала его по имени.

— Мм?

— А если у меня не получится?

Он помолчал несколько секунд. Подошел ко мне ближе и слегка сжал ладонью плечо.

— Получится. Я буду рядом.

Из кабинета мы вышли уже глубокой ночью. Весь путь до спален проделали молча, и только перед дверью в мою мы остановились, и Эшворт заговорил.

— Попытайся поспать, — повторил он слова Раттенберга. — Завтра тебе понадобятся силы.

— Хорошо. Я постараюсь.

Он кивнул и развернулся, чтобы идти к себе. Я взялась за ручку двери и не нажала.

Я смотрела на дерево перед собой и понимала, что сейчас войду в свою тёмную, выстуженную за день спальню, лягу в свою холодную постель, и буду лежать там до утра без сна. И больше всего мне не хотелось оставаться сегодня одной. Я почти позвала Эшворта, но в последнюю секунду меня остановило понимание того, как это будет звучать.

Что я скажу — «Эшворт, не уходи»? «Конрад, останься»? Что я добавлю — «мне страшно»? «Я не хочу спать одна»?

Бред.

Я почти взрослая женщина, выпускница магической академии, которая сегодня вырубила Освальда щитом и выдержала полное магическое сканирование. Я не маленькая девочка, чтобы просить мужчину остаться со мной, потому что мне не хочется быть одной в тёмной комнате. Это было бы тупо. Стыдно. По-детски настолько, что я бы сама себя за это потом не уважала.

Я решительно нажала на ручку и толкнула дверь плечом.

— Беатриса.

И замерла, услышав его голос.

Он стоял уже довольно далеко — успел отойти на несколько шагов по коридору. Лица его в полумраке я почти не видела. Только силуэт.

— Что? — спросила я тихо.

Он молчал секунду. Потом сказал, словно решился:

— Идём ко мне. Поспишь сегодня в моей спальне.

Я не сразу сообразила, что ответить, потому что все слова одновременно вылетели из головы. Он подождал и, ничего не услышав от меня, добавил:

— Приставать не буду.

Это вышло у него так серьёзно, и в то же время так нелепо, что я почти рассмеялась. Почти. Если бы у меня были на это силы.

— Я не подумала, что будешь.

— Я на всякий случай.

— Я поняла.

Несколько секунд мы стояли молча. В коридоре было слышно, как где-то очень далеко по этажу прошёл стражник. Затем я отпустила ручку и шагнула к нему.

У двери он положил ладонь на створку. Магический замок щёлкнул. Эшворт открыл дверь и пропустил меня вперёд.

Я вошла в его спальню.

Та же спальня, на каменный пол которой меня выбросило порталом несколько недель назад. Те же тёмные стены, тот же высокий потолок, те же узкие окна. Кровать у дальней стены — огромная, с тёмным покрывалом. Письменный стол у окна. Гардероб. Книжные полки.

Всё то же самое.

И всё совершенно другое.

Дверь за мной закрылась — он закрыл её, и я услышала, как магический запор лёг сразу несколькими слоями.

Я сняла амулет и сжала его в кулаке. Иллюзия исчезла в последний раз за этот бесконечный день, и из зеркала на меня глянула измотанная Беатриса с тенями под глазами и потрескавшимися губами.

За моей спиной Эшворт подошел к гардеробу, достал что-то и обернулся. В руках у него была сложенная мужская рубашка.

— Возьми, — сказал он, протягивая. — Чтобы не спать в форме. Переоденешься в купальне. Я подожду здесь.

Я кивнула и ушла.

В купальне я стояла перед зеркалом и смотрела на себя так, словно увидела впервые. Снимала форменную рубашку медленно, расстёгивая пуговицу за пуговицей — те самые пуговицы, к которым он сегодня уже прикасался дважды, — и каждая отзывалась в животе мелкой дрожью.

Его рубашка села на меня свободно. Длинная — почти до колен. Рукава пришлось закатать дважды. Воротник был широким, и я видела в зеркале собственные ключицы, которые сегодня в кабинете накрывала его ладонь.

Я заплела волосы в свободную косу через плечо. И только когда дотронулась до ручки двери, поняла, что у меня дрожат ладони. Но все равно толкнула дверь и вернулась в спальню.

Эшворт стоял у окна спиной ко мне. Он успел снять китель — тот висел на спинке стула, и остался в рубашке, расстёгнутой у горла. Услышав меня, он не обернулся, только махнул рукой в сторону кровати.

— Ложись. Я лягу с краю.

Я обошла постель и забралась под одеяло с дальней от него стороны. Как и в ту самую первую ночь, между нами оставалось места ещё на троих. Эшворт погасил магические светильники — все, кроме одного у изголовья, — и подошёл с другой стороны. Сел на край. Снял сапоги, затем ремень и положил его на стул. Расстегнул еще несколько пуговиц рубашки, но снимать ее не стал, и лег в ней поверх одеяла.

Я смотрела на тёмный потолок.

Точно так же, как в первую ночь, когда лежала на самом краю этой огромной кровати и слушала дыхание чужого, ненавистного мужчины. Я повернулась на бок лицом к нему.

Эшворт не открыл глаз. Но я увидела, как у него на скуле дёрнулся желвак. Я подтянула колени к груди и подоткнула одеяло. Снова перевернулась, теперь на спину. Потом обратно на бок. Тело отказывалось расслабляться, слишком много всего произошло за день.

— Беатриса.

Голос у Эшворта был низким и совсем не похожим на сонный.

— Я не нарочно.

— Перестань ворочаться.

— Не могу улечься.

— Беатриса. Я же не железный.

Я замерла.

Это было сказано тихо, почти шёпотом, но в его шёпоте было что-то такое, от чего у меня в животе разом сошло всё тепло, и осталась только натянутая струна, которой ничего не нужно, чтобы лопнуть.

Через несколько секунд я почувствовала, как его рука медленно поднялась и легла мне на талию поверх одеяла. Тяжёлая, тёплая ладонь на моей талии, и в ту же секунду из меня вышел весь воздух, который я не знала, что держала.

Я выдохнула.

Тело отпустило сразу же — словно его рука была всем, что мне сегодня было нужно, чтобы перестать держать саму себя в кулаке.

— Спасибо, — прошептала я.

Он не ответил.

И через минуту, или две, или десять — я уже не различала — я провалилась в сон в его рубашке, на его кровати, под его рукой через одеяло.

* * *

Я проснулась от звука льющейся воды.

Несколько секунд лежала неподвижно, не открывая глаз, и пыталась понять, где нахожусь. Чужая подушка. Чужой запах. И рубашка, широкая, мужская, сбившаяся во сне и обнажившая плечо.

Спальня Эшворта. Его кровать.

Вода стихла. Из купальни донеслись шаги, и я слегка приоткрыла глаза, наблюдая за мужчиной сквозь ресницы.

Эшворт вышел с полотенцем на плечах, в расстёгнутых брюках и без рубашки. Влажные волосы зачесаны назад, и капли воды блестели на его ключицах и скатывались по груди. Он прошёл мимо кровати к гардеробу, и я видела, как двигаются мышцы на его спине, и как перекатываются лопатки, когда он поднял руку, чтобы достать чистую рубашку. Белый рубец поперёк рёбер тянулся от позвоночника к боку, и повязка, которую целитель наложил после нападения, уже исчезла, оставив розоватый шрам. Метка на предплечье была темнее обычного, но нити не расползались, и воспаление вокруг неё выглядело терпимым.

Он натянул рубашку, и я следила из-под ресниц, как ткань ложится на плечи, как он застёгивает пуговицу за пуговицей. Потом он сел на край кровати, чтобы надеть сапоги, и матрас просел под его весом.

Он встал, застегнул ремень, накинул китель. Прошёл к столу, и я уже решила, что притворяться спящей дальше неприлично, когда услышала короткий сигнал. Артефакт связи мигнул и замолчал.

Эшворт взял его, провёл пальцем по поверхности и прочитал сообщение. Я видела, как он нахмурился. Потом перечитал ещё раз, и его брови сошлись к переносице.

Он повернулся к кровати.

— Беатриса. Вставай.

Я открыла глаза — уже не притворяясь — и села, натянув одеяло до груди.

— Что случилось?

— Аудиенция, — он протянул мне артефакт. На его поверхности мерцали строки, написанные незнакомым почерком. — Император принимает нас сегодня. Через два часа.

— Два часа?! — я отбросила одеяло и вскочила. — Раттенберг говорил — к обеду!

— Видимо, император решил иначе, — Эшворт уже доставал из гардероба мой китель, который кто-то — он? — повесил сюда, пока я спала. — Одевайся. Быстро.

Я схватила китель и бросилась в купальню. Переоделась за несколько минут, заплела волосы, надела амулет. Бастиан Фальк посмотрел на меня из зеркала, и я подумала, что скоро, возможно, мне больше не придётся видеть это чужое лицо.

Когда я вышла, Эшворт уже ждал у двери. Он окинул меня быстрым взглядом, проверяя, всё ли на месте, и кивнул.

Мы шли по утренним коридорам академии быстрым шагом. Все вокруг только просыпалось: за стенами звенел колокол, по лестницам уже стучали сапоги первых курсантов, и откуда-то снизу тянуло запахом каши из трапезного зала.

На повороте к главной лестнице нам навстречу вышел Гронер. При виде нас он резко остановился и замер.

— Конрад, — он перевёл взгляд с Эшворта на меня и обратно. — Куда это вы собрались в такую рань?

— Неотложные дела, — ответил тот, не замедляя шаг.

— Какие дела? — Гронер двинулся следом. — Сегодня продолжаются допросы, Мартенс ждёт...

— Я вернусь после обеда, Рихтер. Мартенс едва ли будет спрашивать, но скажи ей, будь добр, что я уехал по делам Совета.

— Хорошо, — как-то нехотя пообещал он и остановился посреди коридора, глядя нам вслед.

Шагавший рядом со мной Эшворт дёрнулся и прижал ладонь к предплечью. Метка снова напомнила о себе. Ничего удивительного, ведь вскоре должна была состояться встреча с императором.

Мы спустились в холл и вышли через боковой выход во внутренний двор. Утренний воздух был холодным и влажным после вчерашнего дождя, и я поёжилась в кителе.

— Мы не воспользуемся порталом? — я взглянула на Эшворта.

— Не тем, который в академии, — коротко ответил он, думая о чем-то своем. — Перемещения по нему слишком легко отследить.

Снаружи нас уже дожидался Раттенберг. Он выглядел преступно бодрым и свежим, словно спал всю ночь, а утром еще неспешно позавтракал и насладился рассветом. А я ведь знала, что это не так.

Втроем мы вошли в арку, ведущую к порталам. Раттенберг произнёс слова активации, и воздух перед нами дрогнул, загустел и вспыхнул мягким серебристым светом.

Я шагнула вперёд, в неизвестность, и Эшворт шагнул следом.

Портал выбросил нас в небольшую комнату без окон. Каменные стены, низкий потолок, единственная дверь, обитая железом. Вдоль стен располагались несколько кресел и узкий столик, на котором кто-то оставил кувшин с водой и три стакана. Как будто нас ждали.

— Приёмная при личном кабинете императора, — пояснил Раттенберг, стряхивая с камзола невидимую пыль. — Один из нескольких тайных порталов, о которых знает очень узкий круг лиц. Никто при дворе не осведомлён о нашем визите.

Мы втроем опустились в кресла, и Эшворт с Раттенбергом завели беседу на отвлеченную тему, в которой я не смогла бы участвовать, даже если бы захотела.

Все, что я слышала, — лишь громкий стук своего сердца. Я смотрела на обитую железом дверь и думала, что вскоре я войду и увижу дракона, которому больше трехсот лет. Дракона, который пережил войны и перевороты и убил всех, кто пытался его свергнуть...

Медленно тянулось время. Я старалась не думать о том, что будет, если император решит, что проще запереть дочь Блэкмора в тюрьму, чем рисковать.

Наконец, за дверью раздались шаги, и она открылась. На пороге стоял мужчина в тёмно-синем мундире без единого украшения, кроме небольшого герба на воротнике.

— Советник Раттенберг, — произнёс он ровным голосом. — Советник Эшворт. Его величество готов вас принять.

Раттенберг кивнул и шагнул к двери. Эшворт двинулся следом, и я пошла за ними.

Мы прошли короткий коридор и остановились перед огромной дверью. Адъютант толкнул створки, и они бесшумно разошлись.

Кабинет императора оказался не таким, каким я его представляла. Никакого трона, никакой позолоты на стенах. Просторная комната с высокими окнами, через которые лился утренний свет, и простой камин, в котором горел огонь. Книжные шкафы вдоль стен, от пола до потолка, заставленные так плотно, что корешки сливались в сплошную мозаику. Тяжёлый письменный стол у окна, заваленный картами и свитками.

И за этим столом сидел император.

Первое, что я увидела, — глаза. Золотые, яркие, с вертикальным зрачком, который расширился при нашем появлении. Драконьи глаза, которые не притворялись человеческими и не пытались.

Потом я увидела остальное. Старик. Высокий, но ссутулившийся, с тонкими, почти прозрачными руками и лицом, испещрённым морщинами, глубокими, как трещины в древнем камне. Седые волосы собраны в короткий хвост на затылке. Простая тёмная рубашка.

Он мог бы сойти за библиотекаря или за старого профессора, если бы не глаза.

Глаза были молодыми. Живыми, цепкими, беспощадными. Они смотрели на мир с высоты трёхсот лет и видели в нём то, чего не видели многие. Мне стало холодно под этим взглядом, холодно до костей, потому что я вдруг поняла, что имел в виду Эшворт.

Старый дракон — это не слабый дракон.

Это дракон, который пережил всех.

— Конрад, — произнёс император, и его голос оказался неожиданно мягким и негромким, как шелест страниц. — Давно не заглядывал.

Эшворт опустился на одно колено, склонив голову. Раттенберг сделал то же самое. И я, на мгновение замешкавшись, неловко поклонилась, прижав кулак к груди.

— Встаньте, — сказал император. — Садитесь. Разговор, судя по всему, будет долгим.

Золотые глаза с вертикальным зрачком переместились на меня. И замерли.

Я почувствовала его взгляд всем телом. Он смотрел на меня, и мне казалось, что амулет на шее раскалился добела, и что он видит сквозь иллюзию, сквозь чужое лицо, сквозь всё, что я прячу.

Может, и видел.

— Сними амулет, — приказал император.

После этого он долго смотрел на меня. Золотые глаза медленно и тщательно прошлись по моему лицу. Потом он откинулся в кресле и произнёс:

— Подбородок у тебя отцовский. А вот глаза — матери.

Точно те же слова, что сказал Раттенберг. Я сглотнула.

— Вы знали мою мать, ваше величество?

— Знал, — он кивнул. — И отца знал. Почти пятьдесят лет он был одним из моих лучших людей. А потом перестал.

Во рту сделалось сухо, а когда я попыталась сглотнуть, показалось, что я протолкнула в горло колючий комок.